Малика с восточного побережья: Начало

Овраг был расположен удивительно удачно для маликиных целей: дно его почти прилегало к дороге, если не брать в расчёт разницу в высоте, поэтому увидеть с дороги свалившегося туда человека было непросто. Зато свет попадал туда вполне охотно, отражаясь от обрыва, сломленные породы которого имели песчаный оттенок. Всё это Малика обнаружила утром, проснувшись почти с восходом — удалённую от высоких хребтов местность уже ранним утром осветило солнце. Сон Малики был глубоким и коротким, и окончился в один момент, будто срезанный ножом. Было свежо и пустынно, в голове прояснилось — хотя Малика знала, что это прояснение будет сопровождаться отвратительной тошнотой. Вся одежда была влажной и тяжёлой. Малика осторожно сняла повязки (кровь не могла запечься при такой влажности, но раны всё равно заныли от тяжести шевельнувшейся ткани) и выжала их больше от скопившейся воды, чем от крови. Кожа под повязками была белой, она сморщилась и выглядела преющей. Кровь почти не текла, но, скорее всего, только из-за долгой неподвижности тела и замедлившегося во сне сердцебиения, и надеяться на скорое заживление ран не стоило. Пить не хотелось: видимо, благотворно сказались сырость и отдых, а может быть, просто организм успел привыкнуть к новым условиям. Так или иначе, теперь можно было спокойно отправляться дальше. Малика убедилась, что не успела ничего из своих вещей потерять за время сна (по понятным причинам проверка не заняла много времени), и отправилась вперёд по дороге. Это вызывало странные ощущения — как если бы она вышла из дома едва проснувшаяся, прямо в ночной рубашке. Впрочем, от этой ассоциации Малика поспешила отделаться — вспоминать о доме было неприятно. Сейчас же перед ней вставал другой вопрос. Небо было, как обычно, ясным, и уже скоро солнце должно было стать совершенно неумолимым. Во-первых, к этому моменту нужно было успеть снять плащ — жару Малика по-прежнему переносила плохо. Во-вторых, помимо плаща не было ничего, чем она могла бы хотя бы прикрыть грудь — а обнажение считалось неприличным и могло создать проблемы при встрече с людьми. В-третьих, необходимо было покрыть голову. Только задумавшись об этом, Малика осознала, что всё это время её волосы были удерживаемы повязкой (теперь такой же влажной, как и вся прочая ткань). В этом не было ничего удивительного: скорее всего, именно в ней она и легла спать, как частенько делала, когда её кожа проявляла неожиданную чувствительность и начинала раздражённо реагировать на жёсткие кудри возле лба и щёк. Повязка избавляла от одной из проблем — будучи расправленной, она могла даже скрыть короткие маликины волосы целиком (правда, на это Малика не пошла, боясь, что острые концы волос просто прорвут ткань — ограничилась тем, что прикрыла затылок). Для решения второй Малика решила всё же разлучить плащ с его подкладкой. Отпоров её сохранившим остроту кончиком кинжала, она, немного помучившись с полученным лоскутом, кое-как связала все четыре его угла за спиной. Подкладка была приятной на ощупь, и даже осыпающиеся по краям нити не щекотали. Правда, влага лишённого подкладки плаща стала ощущаться сильнее, но даже это не столько раздражало, сколько приводило в чувство. На фоне пережитого утренний поход казался блаженством; склон по восточную сторону постепенно возвысился, создавая зябкую тень; дорога не меняла направления, другие путники Малике не встречались, и она просто продолжала бездумно идти. Спустя время тень укоротилась, плащ пришлось снять и затолкать в рюкзак, и только тогда Малика поняла, что идёт уже не менее двух часов, — и ей, пусть ей и тошно от недостатка сна, и тяжело от усталости, и голодно с самого пробуждения, и больно в мышцах или ранах, — но всё-таки спокойно. Наконец Малика наткнулась на маленький водопад — столь скромный, что вода из него даже не смогла ещё перебраться через дорогу, лишь слегка подтопив край, — однако одна из его струй всё же била в воздух, а не стекала по склону, растворяя в себе известняк. В ней Малика умылась, водой из неё ополоснула тело и пропитала свою успевшую высохнуть импровизированную рубашку. Ею она напилась и наполнила флягу. Раны трогать не стала: не хотелось беспокоить их лишний раз. Это напомнило Малике, что в Дарае, как и повсюду в Оро, росли в изобилии фруктовые деревья и виноградные лозы, пик сезона которых как раз и приходился на начало осени — однако ничего подобного не встречалось на её пути: видимо, заключённая между двумя обрывами дорога была неподходящим местом для плодов. Зато источники через некоторое время стали попадаться регулярно, постепенно уничтожая тревогу по поводу воды. Учитывая жару и обильное питьё, было бы неплохо съесть соли, но возможности для этого никак не представлялось — за всё время путешествия Малика так и не встретила ни единого человека, не говоря уж о торговой лавке. Эта вяло шевелившаяся на задворках сознания мысль отчего-то беспокоила, и Малика, наконец догадавшись вытащить её на свет и осмыслить, буквально застыла; после чего ей пришлось сесть, подогнув ноги, прямо на дорогу, пытаясь отдышаться от нахлынувшего счастья. Выходило, что эта незнакомая дорога, столь случайно встреченная ею, провела её по узкой полосе между горной и низинной частями города. Она покинула Дараю.