Малика с восточного побережья: Начало

Там же она и проснулась совершенно голая, укрытая не по сезону тёплым одеялом и с подушкой-валиком под головой. В голове перекатывался невнятный шум, глаза слезились, помутняя зрение. Тело не ощущало ничего, кроме жёсткости скамьи. Страшно хотелось пить. Комната была щедро освещена солнцем — на западе Оро было тепло, и окна рубили широкими. Ничто, кроме солнечных пятен, зрению Малики доступно не было, но нужно было что-нибудь сказать на случай, если хозяйка была здесь. — Доброе утро, — пробормотала Малика, — большое спасибо, что спасли мне жизнь. — Пожалуйста, — откликнулся высокий женский голос. — Думаю, не стану спрашивать, как ты себя чувствуешь. Хочешь воды? — Если можно. — Можно, почему ж нельзя, только это будет рассол. Ты и так приползла вся обоссанная. — Приятно, что вы догадались, — Малика прикрыла глаза, пока её поили рассолом — кажется, даже не просто солёной водой, а каким-то бульоном, но вкус пересохший язык определял неохотно. Не то от запаха (который Малика тоже не ощущала), не то от неожиданной близости соли защекотало в носу, и слёзы полились градом. — Вовсе не нужно так плакать. Встать сможешь? Я хочу тебе постелить что-нибудь, не то будешь вся в синяках. — Мм... если вы позволите мне ещё немного полежать, думаю, через некоторое время я найду на это силы. — Ладно, валяйся. Накормлю, когда придёшь в себя. — Большое спасибо... кстати, не подскажете, какой сегодня день? — Восьмой. Завтра здесь будет шумно, так что пока отдыхай. «Так вот почему мне по пути не встретились никакие торговцы», — поняла Малика. Два последних дня осьмицы были выходными у всех государственных служащих (лишь численность стражи возрастала вдвое); тогда же предпочитали отдыхать городские ремесленники. В эти дни деревенские жители везли на продажу всё, что не запасали сами и не успевали продать перекупщикам. Малика на этих масштабных ярмарках побывала несколько раз, прежде чем зареклась их посещать — слишком уж плохо переносила жару и вонь шумной толпы. Успокоив головокружение, Малика уселась на лавке. Оказалось, что лавка соседствовала со столом и стеной с разных сторон. Дверь, ведущая, видимо, в прихожую, была у Малики почти в ногах — довольно удачно для хозяйки, которой не пришлось толкать оседающее тело далеко. Сейчас хозяйка сидела по другую сторону стола и что-то изящное вязала крючком из тонких нитей — если бы Малика не видела процесса, она бы решила, что это плетёное кружево. Это изящество немного не вязалось с деревенской атмосферой, поскольку нить была чёрной и к тому же вощёной — жёсткой и с блеском. Тут Малика вспомнила, что она всё ещё голая. Хозяйка покосилась на неё, отошла, чтобы зарыться в комод, и вернулась с такой же просторной белой рубашкой, как у неё. — Накинь. — Премного благодарю... — надевая рубашку, Малика обратила внимание на повязки у себя на руках — свежие, пусть и уже местами пропитавшиеся кровью. Хозяйка отследила её взгляд: — Уж извини, не лекарь, замотала кое-как. Могу тебя обрадовать: зашивать не придётся, само пройдёт. — Слава богу, — выдохнула Малика. — Я вам очень благодарна, правда. Если бы не вы... — Я сначала думала, что ты от мужа сбежала, — прервала её хозяйка дома, — а вместо фингалов нашла это. Что у тебя там было за сражение? Ты кто такая, беглая преступница? — В каком-то смысле... — Ого. Серьёзно, что ли? — в отклике не было ни удивления, ни недоверия. Голос хозяйки наполнял чувством безопасности, и Малика сладко, вместо потягивания, которое она опасалась себе позволить, облокотилась на нагретый солнцем стол, высокий и такой же массивный, как скамья; подперла голову той рукой, ладонь которой была цела, прищурилась на солнце. — Простите, что не представилась. Я Малика, меня осудили за дурацкое преступление, которого я к тому же не совершала, и теперь я бегу от стражи. А поскольку я здесь, я подставляю под удар и вас, так что, если вас это тревожит, лучше бы вам меня выгнать прямо сейчас. Хозяйка хохотнула. — Ну наконец-то всё идёт как положено. Я Ла́да. Значит, невинно осуждённая? — Эм... госпожа Ла́да?.. Чем я успела вас рассмешить? — Можно без госпожи, и давай уже на ты. — Хорошо. А в каком всё-таки смысле всё как положено? — Ну смотри. — Лада отложила вязание и вслед за Маликой облокотила локти на стол — но уже затем, чтобы сплести пальцы в замок и строго посмотреть поверх них, изображая серьёзность судьи. Заранее довольная этой шуткой, Малика расплылась в улыбке, ради чего немного изменила наклон головы — и с этого угла поняла вдруг, что Лада и раньше сидела, подобрав под себя ноги, а для этой позы ей и вовсе пришлось привстать на колени. Малика была невысокой, но хозяйка, похоже, оказалась и того ниже. А Лада меж тем уже декларировала закон, которому должны были подчиняться случайные путницы, падающие в обморок на пороге чужого дома. Голос её стал звонче, чем раньше, подстраиваясь под торжественный лексикон. — Сначала ты должна была спросить: «Где я?» — Ну, я что-то помню... — начала лепетать свои оправдания обвиняемая Малика. — А точное знание мне ни к чему — я не местная. — Ни к чему или нет — это как посмотреть... Но нет. Первым делом ты должна была проспать три дня! — Этого я тоже боялась, — призналась Малика. — Но ты сказала, что сегодня восьмое, и я успокоилась. Сейчас утро, так? Ведь это окно выходит на восток? — Да, ты спала часов десять. Всего десять! Признайся, ты специально заявилась, чтобы разбить моё сердце. Я ведь прочитала столько приключенческих романов. — И интонации, и поза Лады сменили судейскую строгость на поэтическое разочарование. — Мы, похоже, читаем одинаковые книги, — лёгкие Малики выпустили неровный смешок, будто боясь, что полноценный смех закончится для них плачевно. Это опасение Малика разделяла: сейчас всё что угодно могло вызвать боль. — Могу ещё предположить, что все книги о путешествиях одинаковые. — Печально, но правдоподобно. Женщины, встретившись взглядами и наигранно смущённо помолчав, наконец засмеялись, отпуская скопившееся напряжение, — хотя смех Малики оставался таким же неровным и осторожным. А вот Лада, кажется, не могла остановиться, пока смех не измучил её и на глазах её не выступили слёзы. — Эм... Лада? Ты в порядке? — Ага, — подтвердила Лада, утирая слёзы. — Со мной случается, что смеюсь и не могу перестать. Малика, не зная, подозревать ли ей истерику или нервный срыв, решила уточнить: — Я тут подумала — ты сама-то выспалась? Ты же ухаживала за мной. — Выспалась, выспалась. Что там было уходу-то — обтереть тебя и царапины перевязать. Шмотки твои я срезала, постираю и пущу на тряпки. Кстати, хороший был плащ. — Ага, — под этим солнцем, прогревающим дерево ствола, непреодолимое довольство расползалось по всему маликиному телу, и даже комплимент покойному плащу таял в груди, как размягчающееся от тепла масло. — Надеюсь, его ещё можно пустить на лоскутное одеяло или что-то в этом роде. — Да, для одеяла как раз, чёрные куски тоже нужны. — Тем более что он не чёрный, он тёмно-бордовый. — Да? Ну извини, не признала. Он был в таком состоянии... Спустя время Малика обнаружила, что глаза её слипаются — сейчас это была уже не усталость, а томная дневная сонливость. Она снова опустилась на лавку, подложив под голову валик. Отсюда события последних полутора суток казались далёкими, да и сама она моментально глушила всплывавшие в памяти картины, подменяя их сухим теплом жёлтого солнечного света. Свет уже не заливал, как к моменту её пробуждения, весь длинный пустой стол, а лишь гнездился на его краю да слепил жмурящуюся Малику. — Если собираешься заснуть, дай мне сперва что-нибудь постелить на лавку. — Не-ет, — разморёно протянула Малика, — хорошо и так... Но вскоре лежать стало скучно, и она уселась снова; и в процессе смены позы ощутила довольно остро свою наготу, которая смущала, учитывая, что рубаха была короткой. Лада выглядела полностью увлечённой своим вязанием и оттого какой-то строгой; она не подняла взгляда на Малику, когда та шевельнулась, поэтому отвлекать её казалось неловким, и Малика немного смутилась. Ещё сильнее она смутилась, осознав, какой личный характер имела просьба, но решила наконец, что после всего, что для неё сделали, пытаться не беспокоить хозяйку уже поздно. — Это... прости, пожалуйста, но у тебя не найдётся для меня каких-нибудь штанов? — А, извини, не подумала, — Лада снова зарылась в комод и вытащила оттуда пару таких же белых, как и рубаха, панталон со вставками из простого кружева. Расправила их в руках, чтобы посмотреть оценивающе; выглядела она при этом так торжественно, что Малика не удержалась и хихикнула. — Держи, эти вроде нормальные. — Надеюсь, я не лишаю тебя последних панталон. — Ничего, не такая уж и драгоценность. Это напомнило Малике о другом: — Кстати, эм... у меня должны быть деньги, если не потеряла. — Наконец опомнилась, — Лада встала и потянулась — тёплая духота позднего лета влияла и на неё. — Очень жаль, но я всё кинула в сенях, потому что для комнат оно грязновато. — Она отправилась за тот самый дверной проём, вблизи которого Малика проснулась; Малика замешкалась, не понимая, стоит ли идти следом, и голос Лады настиг её, когда она ещё не успела выйти в прихожую: — Кинжал, которым только в зубах ковыряться, пояс с флягами, рюкзак с деньгами в двух кошелях, башмаки. Так? — Спасибо, — Малика выдохнула. — Я заплачу́. — Да, денег у тебя полно. Не хочешь купить у меня лошадь? «Не хочешь купить у меня лошадь?» Сердце Малики подскочило, изо рта вырвалось тяжёлое тёплое дыхание. Одним вопросом Лада вернула её из жаркой истомы к мыслям о побеге, но теперь это было не отчаяние, а маленькая надежда, столь мучительная и счастливая, что, казалось, ещё немного — и придётся в который уже раз утирать навернувшиеся слёзы. — Да! Лада, да, да, да! Я очень хочу купить лошадь! — Я так и подумала. Пешком ты далеко не убежишь, а вот лошади у меня есть.