Малика с восточного побережья: Начало

— Ведь это, наверно, те самые лошади, на которых сейчас уехали селяне? — к моменту, когда Лада вернулась в комнату, Малика вновь прилегла на скамью, наконец покрыв её одеялом — и этот вопрос задавала уже из положения лёжа. Глаза её слипались, и было понятно, что в этот раз это не дневная истома, а накатившая вновь усталость. — Если так, то они же, наверно, рассердятся, если я одну куплю. — Хмм. Зачем-то Ладе понадобилась пауза — вероятно, узор её кружева требовал сосредоточения. Под столом Малика видела, как она ёрзает, устраиваясь поудобнее на скамье, забравшись, действительно, с ногами. — Смотри, в этот раз они взяли восемь... да, восемь лошадей, остальное добрали своими. А всего у меня их четырнадцать. — О... Ого, — от изумления Малика широко распахнула уже закрывшиеся было глаза. — Вот именно. Мой отец их, похоже, коллекционировал. — Мм. Вот оно что... — Малика вздохнула, сгоняя сон, и вытянулась лёжа на спине, с руками, сцепленными под головой. — И распоряжаешься ими всеми ты? Я имею в виду, из всей семьи. — Хмм, — повторила Лада, и стало понятно, что ей, похоже, просто-напросто лень разговаривать. — Ты про какую семью сейчас? Это было неожиданно, отчего Малика смутилась, и смущение не дало ей подумать над ответом должным образом: — Ну... твоя семья? Люди, которые с тобой живут? — А, это, — Лада сладко застонала, потягиваясь, и Малике померещилась в этом жесте некоторая демонстративность. — Никто со мной не живёт. Я одна. — Ох! Извини. Повторно сбитая с толку, Малика так разволновалась, что снова уселась на скамье. — Я... ну, эти стереотипы. Я думала... ох. — ...Ну, ожидаемо, — Лада явно протягивала руку помощи, но Малика уже не могла преодолеть инерцию позорных оправданий, достойных подростка. — ...думала, что в деревнях выгодно группироваться и создавать семьи... И у тебя большой дом. — Она досадовала на себя ещё более оттого, что эту жалкую речь можно было трактовать и как жалость к «бессемейной» Ладе, хотя сама Малика в этом отношении не отличалась ничем. Зато теперь она, очевидно, завладела вниманием Лады, которая даже оторвала взгляд от своего вязания, чтобы взглянуть на Малику. — Выгодно-то выгодно, но это же не значит, что надо грести всех под одну гребёнку, правда? Я живу одна. Кроме лошадей, ничем не занимаюсь. — Ого. — Малика задумалась, отвлекаясь от неприятных переживаний. — Выпас, кормление, уборка, чистка, лечение... И работа по дому? Всё сама — ну, кроме лечения? — Не всё сама, — вздохнула Лада, понимая, что от вопросов ей не скрыться. — Но мне помогают, я же ведьма. — А? — замешательство Малики всё усугублялось. — Ну, ээ... это бывает. Наверно. — Наверно, бывает, — равнодушно согласилась её собеседница. Разговор развивался в неожиданном направлении, и Малика ощутила себя сбегающей, когда обратилась к другой теме, волновавшей её сильнее: — Извини, Лада. Я очень хочу есть. — Сейчас всё будет, — откликнулась Лада, наконец выпуская из рук вязание. После творога с фруктами и хлебом («прости, вечером приготовлю что-нибудь из овощей, а завтра могут и рыбы принести») и заменившего воду рассола, который оказался арбузным («Нет, я знала, что существуют люди, которые засаливают арбуз, но я не подозревала, что они действительно существуют!» — «Я, по крайней мере, не солю его вместе с коркой, как некоторые!») Лада поинтересовалась у Малики, не хочет ли та ещё и помыться. — Общая баня? Понимаю, завтра она, наверно, будет переполнена? Нужно сейчас. — Сегодня её не топили, но это ничего. Там есть корыта с пресной водой, она уже должна была согреться. — Так даже лучше — раны не откроются. В баню они пошли вместе. Раздеваясь в предбаннике, Малика украдкой разглядывала свою спутницу — та была слишком хороша. Каштановую косу она закрепила на затылке, обнажая спину, на которой неожиданно для этого цвета волос гнездились веснушки. Ими же были осыпаны плечи и ключицы. У Лады была маленькая грудь и широкие бёдра, что делало её похожей на одну из тех стеклянных кукол, про которых врали, будто бы их выдували одним дыханием. — Я смотрю, ты никогда не видела голую женщину, — усмехнулась Лада. — Хватит уже на меня коситься. Лучше скажи, что ты будешь делать со своим лицом? — Лицом? Ээ... — Лицом. И плечами. И спиной. Малика, приподняв руку, глянула сперва на внутреннюю, затем на внешнюю сторону плеча. Удивлённо помолчала. — Так вот оно что, — сказала она. — Я-то думаю, почему у меня всё болит. — Ты сгорела к чертям собачьим. Тут и нормальный человек сгорит, целый день под солнцем неприкрытая, а с твоей нежной кожей тебе бы вообще из дома не выходить. — Ну, выбора не было. Потерплю, небось не умру. — Смажем чем-нибудь, как придём домой. Вроде сыворотка должна помогать?.. — Так почему ты ведьма? — спросила Малика, намыливая голову. — Не болтай, пена в рот натечёт. Я ведьма, потому что все так считают. — Это я поняла, мне интересно, с чего они это взяли. — Ну... Лада помолчала. — Я живу одна не потому, что мне это нравится. Точнее, я даже не знаю, нравится ли мне это — не с чем сравнивать. Это Малике представить было несложно благодаря её собственному обширному опыту, но она всё же решила уточнить: — Всегда, что ли, была одна? — Не всегда, но уже довольно долго. У меня, видишь ли, поумирали все. — Оу... приношу свои извинения, — на этот раз Малика смутилась, но уже не колебалась, как прежде: не она завела повторно этот разговор. — Сожаления можешь оставить себе, это было давно. — Ну оставить так оставить... — А кто умер? Я уже поняла про отца... — Мать умерла родами, — взялась перечислять Лада, ради этого распрямившись и перестав на секунду яростно орудовать мочалкой. — Потом умер старший брат, потом отец, потом новая женщина отца, потом её ребёнок, потом мой первый муж, потом мой второй муж... Вроде всё. Малика закашлялась, чуть не наглотавшись при этом пены, — но с каким-то опозданием, будто сдерживала сперва эту реакцию в ожидании продолжения. — Впечатляющий список. И как тебе теперь живётся? — Ну-у-у. Мочалка снова заработала в полную силу. — Не скажу, что плохо. Соседи считают меня ведьмой и приносят еду, и иногда пасут моих лошадей. — А ты им что? — А я даю им лошадей для пахоты. — Но ты же должна что-то делать для них как ведьма? Не только как владелица лошадей? — Я не то чтобы делаю... Мастерю из всякого сора бесполезные обереги, а когда люди приходят, внимательно смотрю на них с крыльца. — ...Сейчас и за такое платят? Лада тщетно пыталась отмочить загрубевшие пятки. — У тебя ничего не выйдет, когда баня не топлена... — Без тебя знаю... Платят ещё как, правда, в зависимости от их настроения. Иногда они трактуют мой взгляд как «мало принёс», иногда — как «ладно, на этот раз не буду тебя проклинать», ну и изредка, когда они особенно уверены в себе, — как благодарность. — Удобно. — Не то слово. — Кстати, не боишься, что нас кто-нибудь подслушает? Или что я всем перескажу этот разговор? — Не боюсь. «Коротко и ясно, — мысленно прокомментировала Малика. — Ну, оно и к лучшему». — Обереги вроде той чёрной штучки, которую ты вязала? — Э... нет. Это я приделаю куда-нибудь к одежде, для имиджа. К тому же это красиво, мне нравится. — Но, если честно, — продолжала Малика, — с таким, кхм... послужным списком любая бы начала что-нибудь дурное думать о себе. — Ой ли? Голос Лады выражал сильное намерение ответить развёрнуто, давно подготовленной речью. Малика поняла, что всколыхнула жгучее, и рада была бы подать назад, но было поздно: Лада подняла взгляд от корыта с водой и продемонстрировала Малике ладонь свей правой руки; стала загибать пальцы — изящно, начиная с мизинца. — Мама едва пережила первые роды, ей вообще нельзя было рожать. Мизинец. — У брата не сворачивалась кровь, но он всё равно полез учиться ездить верхом — и умер после первого же падения. Безымянный. — Отец начал встречаться с другой женщиной, но всё равно вскоре запил и пьяным угорел в её бане. Средний. — Эта женщина умерла от отравления. Указательный. — Тогда уже все считали, что я виновата, но, думаю, она просто покончила с собой, не пережила смерть моего папаши. Её дочь забрали в другую семью, в которой уже было трое детей. Этим детям она не понравилась. Большой. — Потом она отчего-то упала со скалы. Чётко, по пунктам — так отвечали Малике на уроках старательные ученицы, и точно так же они, как Лада сейчас, в конце переводили дух, будто вышли из режима докладчицы и снова стали взволнованными женщинами, готовыми в любой момент усомниться в своей правоте. — После этого каждый поймёт, что виновата во всём я, — в голосе Лады закончилась плохо сдерживаемая ярость и появился мрачный, издевательский лёд. Украдкой она смотрела на Малику, ожидая реакции; Малика потерянно молчала, не в силах взглянуть в глаза женщине, которая только что при ней расплескала заполнявшее её невероятное горе. Это был очевидный «синдром попутчицы», ведь скоро Малика должна была покинуть Ладу навсегда. Она не была той, кому было бы позволительно впустить это горе в себя. — Ты здорово зла на них, я посмотрю. — Спокойствие маликиного тона было подпорчено тем, что она всё ещё смотрела в пол. — Зла, — откликнулась Лада в чистейшем равнодушии. — Я зла на мразей, которые убили мою сестру, на мразей, которые отговаривали её видеться со мной, и на мразей, которые наблюдали за её страданиями и ничего не сделали. А всё остальное меня не волнует. — И вновь в этом разговоре интонации противоречили жестам: Лада резко скрутила мочалку, будто пытаясь порвать её, а не выжать. — Пожалуй, я бы на твоём месте предпочла стать настоящей ведьмой. — Пожалуй, я бы на своём тоже. — ...Что? Ярость угасала в Ладе, сменяясь слабостью и чем-то ещё, что Малика не могла понять, хотя почти ощущала комок, застрявший в горле её товарки. Прошагав по неопасно (воды было потрачено немного) мокрому полу от стены к стене и обратно, Лада махнула рукой: — Пойдём отсюда. Одевались они в молчании, но на пути до дома его разрушила Лада неловким признанием: — У меня есть... свои слабости.