Малика с восточного побережья: Начало

Они добрались до дома, и Лада, отобрав у Малики снятые повязки, начала рвать на бинты вынутый из закромов белый хлопковый лоскут. Малика знала, что ей, как «попутчице» Лады, сейчас стоило спросить про упомянутые ранее слабости, но она позволила себе другой вопрос, подозревая, что после вернуться к нему будет не так-то просто. — Лада... ты не упомянула мужей. Они ведь тоже умерли? Лада была занята другим: взяв Малику за плечи, она заставила её сделать шаг назад и усадила в высокое деревянное кресло, которое Малика ранее не замечала за своей спиной. Малика с облегчением облокотилась на спинку, под которую была подложена подушка — за время похода в баню она успела устать. Это положение оказалось неудобным для перевязки: за спиной Малики была стена, а свет от противоположного окна Лада загораживала собой; пространство справа от Малики занимал маленький стол, предназначенный, видимо, для чтения, но сейчас пустующий — ни лампы, ни газеты. Малика уже было решила, что её сейчас пересадят, но Лада вместо этого уселась на стол, открывая для себя свет из западного окна. Заговорила она неожиданно, отвечая Малике на вопрос: — Ну, первого я и правда убила, тут люди не врут. Правая рука Малики, которую принялась бинтовать Лада, была опухшей, но кровь из порезов не текла — впрочем, и заживающими они не выглядели. Предплечье казалось совсем белым, и не было понятно, из-за проблем ли с кровоснабжением или просто на контрасте со сгоревшим плечом. Малика хотела понаблюдать за процессом, но её склонённая голова бросала на руку тень — пришлось смотреть искоса, а через некоторое время она и вовсе бросила это дело, променяв на удовольствие прислонить голову к спинке кресла. — И как же... ты его убила? Лада подняла голову от бинтуемой руки, вздохнула, будто мать ребёнка, задающего очередной из бесконечных вопросов. — Я его убила, потому что это был один из тех детей, которые убили мою сестру. Малика охнула, вновь поднимая голову, настолько ответ Лады оказался внезапным. — И он был твоим мужем?! — Эх, Малика-Малика, — Лада говорила горько, но и покровительственно. Такие интонации ей необъяснимо шли, будто говорила она не глоткой, а всем своим телом. — Чему ты удивляешься-то? В деревне не так-то много женщин сходного возраста, чтобы на них жениться. Он позвал меня замуж, я пошла. Лада зевнула. — Это был средний из их детей. Старший был мальчик, младшая — девочка... самой младшей моя сестра... могла бы быть. — И ты убила его. Этого среднего. — Ну не то чтобы прямо в постели придушила. Я думаю, он бы и без меня сдох, я просто немного его подстегнула. — А... — Малике было всё равно, насколько большим был вклад Лады в чью-либо смерть — но хотелось знать, что чувствовала сама Лада. Здесь законы случайной исповеди требовали спросить, как же было совершено убийство, но Малика вновь ощущала, что один из возникающих у неё вопросов она, упустив возможность сейчас, не сможет задать больше никогда. — Скажи... ты говоришь, что его убила ты, потому что хочешь так думать, или... — внезапно осознав, в чём на самом деле её вопрос заключался, Малика выпалила, не успев почувствовать свою бестактность: — Это потому, что ты ненавидишь его? Или на самом деле ты ненавидишь... я ... я хотела сказать, себя? — и пока Малика говорила, глаза её расширялись от ужаса неуместности её слов. Лада поперхнулась и отпустила руку Малики — пальцы проскользили по предплечью вниз, успев неохотно поймать ладонь. Осознание сказанного Маликой настигало её, искажая её лицо, и она давилась выдохом сдерживаемой злости — должно быть, ей, так гладко державшейся течения её рассказа, было сейчас обидно до слёз, как от подножки. Но когда Малика открыла рот, всё ещё не понимая, что теперь говорить, Лада уже справилась с собой: — Хорошо хоть, что на этот раз ты разговариваешь, как в книгах. — Речь её вновь звучала горестно и едко, и Малике было так мучительно стыдно, что стало понятно — этот момент из тех, неожиданное воспоминание о которых будет мешать сну и спустя годы. И всё же эти слова были милосердием — позволением вернуться на шаг назад без штрафа. — Так как же он умер? Лада вздохнула, пытаясь отрешиться от гнева. — Он, представь себе, и впрямь питал ко мне некоторую слабость — то есть любил, надо полагать. — Отвращение мешало Ладе называть вещи своими именами. — Но он, видишь ли, был из тех младших братьев, которые думают только о том, как они во всём проигрывают старшим. Хоть я и не знаю, в чём он там проигрывал, кроме внешности. Но вот насчёт внешности... это да, выглядел он и правда не очень. На фоне братца уж точно. — Лада бинтовала маликину руку мерно, будто подчинённая плавному ритму; иногда отматывала назад, недовольная результатом. Малика смотрела на неё едва повернув голову, снизу вверх с робким вниманием — вставлять своих неосторожных реплик она больше не намеревалась, но хотела дать Ладе понять, что слышит её. — Так что младшенький был страшно горд, что первым женился, да ещё и на такой признанной красавице, как я. Ну а меня трясло от одного взгляда на него, но я изобразила этакую потаённую симпатию, знаешь. И вышла за него. На этот раз Лада ждала вопроса, и Малика осторожно уточнила: — Вы... не спали? Она попала. — Пф! Даже не целовались. Я думаю, я неплохо сыграла... Делала вид, что вру ему о любви, а сама засматриваюсь на его брата. Знала, что у него это больное место. — И он... — Полетел со скалы вслед за моей бедной сестрой. — Интонировала гадливость Лада так выразительно, будто играла в театре. — С другой, кстати, скалы. Молодец, не осквернил своим мерзким трупом место, где она умерла. Малика не справилась выдержать образовавшуюся паузу — помешала необходимость ухватиться за посетившую её мысль. — Кстати, получается... Он начал за тобой ухаживать, когда тебя уже считали ведьмой? — Ну да, поговаривали уже давно. Он, бедняжка, ещё и защищать меня пытался, — Лада фыркнула, обозначая подразумевавшийся, но не прозвучавший смех. — Хотя что тут защищать? В каждом селе кого-нибудь да окрестят ведьмой. В этом — меня. Невелика беда. Малика вспомнила, что в деревне родителей её отца тоже была ведьма — ею даже стращали детишек, но никогда Малике не казалось, чтобы ведьмы боялись взрослые. Может быть, в разных частях побережья были разные обычаи? — Вот сейчас рассказываю — звучит же, будто он был хорошим человеком, — задумчиво сообщила Лада потолку. Вновь опустив взгляд на маликину руку, увидела, что та уже перебинтована; перебралась, чтобы усесться на пол слева от Малики, прямо под окном, подтянув к себе откуда-то из-под скамьи круглый коврик. — Но влюблённый подонок всё ещё подонок. Он же и сестру мою мучил точно так же — чтобы от брата не отстать. Больше всего Малика боялась, что ей расскажут, как именно травили девочку, но, видимо, все ладины попытки застревали у неё в горле. — А второй мой муж, — продолжала Лада, — был этот самый старший брат. Он всерьёз подумал, что я в него влюблена! — и снова последовала усмешка на месте злорадного смеха. — Но он уже сам умер, справился без меня. Пьяным в бане, как мой папаша, только обварился, а не угорел. Вот и молодец, а то я никак не могла придумать, чем его потравить. Малика не знала, что ей теперь говорить; Лада не знала, что говорить ей. Поэтому она просто сказала: «Готово», когда левая рука Малики тоже была перебинтована. — Спасибо, — выдохнула Малика. Она попыталась встать и, вставая, увидела, как тёмные пятна плывут перед её глазами. — Ох, Лада... Извини, Лада. Она упала обратно в кресло. — Что такое? — Ничего, просто... можно мне лечь? Мне, похоже, совсем плохо. Лада с удовольствием уцепилась за этот способ покинуть на время и тяжёлый разговор, и своё мрачное состояние. — Сиди пока, — приказала она Малике уже прежним своим тоном — тоном притворно ворчливой, но на самом деле доброй хозяйки; ушла в другую, противоположную сеням комнату и вернулась спустя некоторое время с тонким тюфяком. Стащив одеяло со скамьи, бросила на неё тюфяк; со второй попытки открыла нужный ящик и добыла из комода простынь. Малика, наблюдавшая за ней затуманенным взглядом, даже не очень сообразила, в какой момент Лада потянула её за локоть, вытаскивая из кресла. Пришлось опираться на Ладу, чтобы дойти до кровати. Малика не понимала, когда же ей успело стать так плохо — должно быть, проследила, слушая ладину исповедь. — Да у тебя, моя радость, жар, — сообщила Лада, ощупав Малике лоб и основание челюсти. — Раньше нельзя сказать было? Раньше сказать было нельзя, но сообщать об этом вслух никак не хотелось — можно было опять ввязаться в поверхностную беседу, на что, казалось, просто не хватит сил. — Кстати, никаких лекарств у меня нет. И врач, наверно, уехал в город с остальными... Разве что воды могу согреть. Малика молчала — большего смысла, чем вежливости, в её ответах не было бы, а трудиться вежливости ради не хотелось. — Или, может, ты сама знаешь, чем жар сбивают? Это было уже слишком — несмотря на неготовность к разговору, Малика даже рассмеялась, пусть и слабо, оберегая живот и лёгкие от сильного напряжения. — Лада... как ты вообще дожила до своих лет? В деревне-то? — Будешь много спрашивать — не доживёшь сама. — Ива... тонкая ивовая кора... — Варить надо? — Лада соображала быстро и выделяла главное. — Просто растолочь в кашу. — Лежи... нет, поспи лучше. Я скоро буду.