Малика с восточного побережья: Начало

Заснуть оказалось не так-то легко. Сперва Малика, конечно, провалилась в беспокойную темноту, но долго это не продлилось — жар мешал сну. Поэтому она успела очнуться к моменту, когда Лада завершила свои приготовления и, протиснувшись между столом и скамьёй, просунула под голову Малики ладонь (поскольку падала на скамью Малика не очень прицельно, подушка-валик осталась где-то в головах). — Я могу сама... Лада проигнорировала эту реплику (а может, и не услышала — Малика не знала, был ли её голос достаточно громким). Легко, без усилия она приподняла маликину голову левой рукой, чтобы правой влить в приоткрытый рот кисленькое лекарство. Лицо и шею Малики она протёрла влажной тряпкой. — Что ж, это всё, что я пока что могу для тебя сделать. Однако уходить Лада явно не собиралась — вместо этого она присела на скамью рядом с Маликой. Малика же не знала, что превалирует в ней — благодарность или стыд за свою жалкую беспомощность, поэтому сама не заметила, как попыталась выразить и то и другое. — Спасибо тебе... то есть, извини... то есть, всё же, я так благодарна... — помимо прочего, в голове Малики металась мысль о том, что за всё это она могла бы заплатить деньгами — но, очевидно, озвучивать это в такой ситуации было бы крайне неуместно. — Малика, — одёрнула её Лада, осознавая и отпуская мятущееся в ней чувство, — неужели ты не понимаешь, что сейчас происходит? Впервые за долгие годы я в этом доме не одна. — О... — образы плыли в глазах Малики, приобретая диковинный смысл, и слова Лады вплетались в эти образы гармонично, теряя свою исконную сущность и заменяя её мистичной, недосягаемой загадкой. — Да у меня даже кошки нет! — воскликнула вдруг Лада совершенно неуместно, будто затыкая обратно бутыль с протёкшей чувственностью. — А как же... мыши? — поддержала её Малика. — А я ничего и не храню, — Лада усмехнулась. «Понятно, у неё нет в этом потребности — всю еду приносят селяне». — Малика... — Лада замялась. — А можно мне полежать тут с тобой? — после сказанного ею ранее Лада уже не боялась своей просьбы — бояться стало нечего. — Что? Конечно же, — Малике всё-таки было больно, очень больно и гадко как разговаривать, так и просто держать глаза открытыми, поэтому ладина просьба звучала как спасение. Благо скамья была широкой. Пока Лада устраивалась поверх одеяла на боку, спиной к Малике и к стене, Малика вспомнила и о другом. — А ты не боишься заразиться? — Что? Конечно, не боюсь. Ты же ничем и не больна. Так, скорее всего, и было — просто пылала обожжённая солнцем кожа, просто весь маликин организм достиг той черты, после которой не мог уже справиться с измождением. Подействовал ли ивовый сок, или успокаивающая близость Лады, или то, что часть одеяла Лада стащила под себя, и стало не так жарко — а скорее всего, всё вместе, — но Малика смогла заснуть до вечера, и, хоть сон и не был лёгким и приятным, всё же это был отдых, которого ей так не хватало последние дни. Она проснулась, когда уже стемнело, и комната освещалась одной лишь масляной лампой — впрочем, вполне успешно. Медленно, ценой головокружения и тёмных пятен перед глазами, она уселась на скамье. Это шевеление не осталось незамеченным: Лада выбралась из кресла, и Малика обнаружила вторую лампу, висевшую над письменным столом. — Я передумала насчёт овощей, больно уж жалко ты смотришься. Сварила овсянку, она ещё тёплая. — А... она будет сладкая? — Малика не собиралась изображать привередливого ребёнка, это получилось как-то само. — Сладкая, сладкая. На молоке и с изюмом. — А ты уже поела? — Нет, тебя ждала. Так что просыпайся быстрее, не мори меня голодом. В этот раз на столе помимо привычного уже рассола присутствовал чай, на который Малика уставилась с вожделением, и Лада наполнила чашку для неё. — Знаешь что, Малика... Твои волосы очень заметны. — Думаешь, мне нужно скрываться настолько тщательно? — Ну, вряд ли стражники станут расклеивать повсюду твои портреты, но, если они хоть что-то знают о твоей внешности, об этом напишут в газете. — Вот оно что... надо полагать, селяне покупают газету в городе и читают все вместе? — И тут откуда ни возьмись появляешься ты. Да ещё и живёшь у ведьмы. — Кстати... это и правда интересно. Из всех мест мне повезло оказаться здесь, с тобой. — Ничего интересного, ведьмы всегда живут на отшибе. А соседний дом и вовсе пустует. («Вот, значит, куда я постучалась в первый раз».) — В деревне бывают пустующие дома? — Бывают, но недолго. Если за лето никто не заселится, его разберут на брёвна. Древесина не такая уж и дешёвая, чтобы оставлять её гнить в сезон дождей. Это была правда: древесина на Восточном побережье ценилась высоко. В низинах деревья почти не росли, и за ними нужно было подниматься в горы, что было связано с больши́ми трудностями: бо́льшая часть хребтов была плохо проходима. Но и на верхних уровнях лес со временем всё более редел. Предпринимались даже попытки искусственно засаживать леса, но взрастала лишь очень малая часть: не было понятно, какие именно условия требовались дереву для роста в горах, а равнина давно была поделена на пахотные участки. Вдобавок ко всему, ещё сто лет назад древесина активно использовалась для отопления в зимний сезон. Позже, когда добыча угля стала стабильной, использовать древесину для отопления в Оро было законодательно запрещено — запрет был встречен народным возмущениям и даже волнениями, но постепенно орцы приспособились к топке углём, научились почти не загрязнять воздух и даже лепить из отходов горения кирпичи для нежилых пристроек. О том, что случится, если иссякнет уголь, никто старался не думать. За этими мыслями Малика рассеянно бродила взглядом по комнате, пока не наткнулась на письменный столик. Вопреки её ожиданиям, лежала на нём не книга, а бумага и чернильница с пером. — Лада, ты сочиняешь? Или ведёшь дневник? Лада вздрогнула от разрушения тишины, отличного от хлюпанья овсянки. — Какой там дневник, с моей-то жизнью? Я учусь красиво писать. — Хочешь изменить почерк? Говорят, в таком возрасте это сделать сложно. — И сколько же, по-твоему, мне лет? — Ну... не меньше пятидесяти. Лада вздохнула. — Мне сорок восемь. И мне абсолютно, совершенно нечего делать. — Ох... я должна была подумать. — Но нет, — продолжала Лада, — я не корректирую почерк. Просто учусь рисовать красивые буквы. — А, каллиграфия! Сможешь подписывать обереги селянам. — Да нет же. Я говорю, что мне просто нужно занимать себя хоть чем-нибудь. — Лада запрокинула голову, рассматривая потолок, и было понятно, что она просто прячет лицо, должно быть, не зная сама, какая эмоция сейчас на нём отразилась. — Сумерки — худшее время. Вот, значит, в чём было дело. — То есть, Лада... ты всё-таки боишься. — Если ты решила, что я боюсь своих мертвецов, то нет, я не настолько глупа. Я боюсь живых. — Селян? — Их. — А тогда... — Малика будто бы пыталась уложить в мозгу всё необходимое для решения задачи, но что-то всё время ускользало из потяжелевшей головы, и оставалось спросить прямо. — Разве здесь есть для тебя опасность? Ты же сама говорила, что в каждой деревне должна быть своя ведьма. — Знаешь, Малика, — Лада просто её проигнорировала, — тебе очень повезло, что твой стук застал меня в сенях. Я открыла дверь машинально, пока ужас ещё не успел завладеть мной. И только увидев тебя, я поняла, что ты могла быть убийцей. — Вот оно как. — Малика нисколько не была обижена, но она потратила немного времени, чтобы переоценить произошедшее накануне. — А ведь в таком случае твой вопрос про оружие был немного... излишним? Когда дверь уже открыта, вряд ли это чем-то поможет. — Ты не понимаешь, что я чувствовала. Отодвинув опустевшую тарелку, Лада вновь сплела руки в замок, болезненно вцепившись в собственную кожу ногтями. В этот же замок она уткнулась лбом, пряча глаза, и оттого голос её, направленный вниз, звучал глухо. — Знаешь ли ты, Малика, что такое страх? тёмный ужас, который ходит за тобой по пятам? Когда уже не пытаешься сбежать от шороха в кустах, потому что стрела может достать тебя где угодно? Когда ешь принесённую тебе еду, зная, что в ней может оказаться яд, но просто не имея другого выхода? Лада замолкла, чтобы перевести дух. Ещё немного — и её охватил бы стыд за подобное признание, поэтому она поспешила продолжить. — Знаешь ли ты тогда, что есть страх страха? Когда ты боишься быть застигнутой безумием? когда знаешь, что одна неосторожность — и ты погрузишься в темноту, в которой будет лишь чистый ужас? Когда боишься, что будешь умирать, потому что тебе уже слишком страшно будет есть, спать, шевелиться, и останется лишь провести остаток своей жизни внутри огромного, чёрного тела страха? Речь Лады текла так беспрерывно, что ясно было, как много раз она повторила это про себя. И сейчас, когда у неё наконец нашлась слушательница, даже скудное освещение позволяло увидеть, как слёзы струятся по её щекам, мешая дыханию. — И после всего этого... После этого, когда ты впускаешь в дом незнакомую женщину с окровавленными руками, разве тебе важно, что произойдёт с тобой? Она опять запрокинула голову, глотая слёзы и пытаясь выровнять голос. — Никто не смог бы жить так, как жила я. Нет ни единого человека, которому это было бы под силу. И тут Малика охнула, наконец осознав, что именно могло смешать в ладиных словах и обездвиживающий ужас, и — как прежде — равнодушное спокойствие. — Лада... ты наркоманка?