Малика с восточного побережья: Начало

Повозка продолжала стоять. Ладиных лошадей сцепили с повозкой, и сейчас оба представителя стражеского дуэта сидели внутри, со всем доступным им хладнокровием наблюдая, как маленькая женщина ревёт от боли и страха, с силой вцепляясь и вгрызаясь в собственное тело или обивку скамьи. — Я видел и не такое, — признался Аяна, — но, должен сказать, это не то зрелище, к которому можно привыкнуть. Момент, когда можно было бы скормить Ладе ещё часть её дозы опиума, был упущен — теперь это стало невозможно технически. Любая манипуляция с её телом сейчас лишь обострила бы переживаемый ею ужас, оставляя шанс, что Лада серьёзно навредит себе или другим. Под вопросом было даже, сможет ли она проглотить наркотик — или задохнётся, перекрыв им собственные дыхательные пути. Счётчик количества боли, которую доставляла Малике её эмпатия, зашкалил, и его стрелка провернулась вокруг циферблата, — и тело временно заблокировало свои способности не только сопереживать, но и вообще хоть что-либо чувствовать. Поэтому заговорила Малика из своего заторможенного состояния ровно, практически нараспев: — Прямо сейчас всё, что может болеть у человека, у неё болит. Тревожное сердце, привыкшее получать счастье извне, всеми силами пытается объяснить ей, что пришла пора спасаться. Оно в панике. А теперь представьте, что сообщает ей паранойя... — Тяжёлый случай, — резюмировала Налёка. — Но мы всё равно молодцы, — неожиданно оптимистично окончила Малика. — Ого, — Налёка даже обернулась к собеседнице и смерила её взглядом. — И откуда же такие выводы? — Ну... половинная доза всё ещё доза, так? Она должна была сколько-то утешить и ломку, и паранойю. А они... — только тогда Малика поняла, что все её соображения на этот счёт писаны вилами по воде, но пришлось договаривать, — это только моя гипотеза, но... они же усиливают друг друга, вот я и решила считать примерно, что они перемножаются. Когда множители уменьшаются линейно, их произведение — квадратично, то есть гораздо быстрее... особенно если для бытовых нужд... — Малика пыталась, как могла, изложить свои соображения понятным языком и при этом не сделать неверных утверждений, но необходимый баланс достигался с трудом. Неудивительно, что Налёка ничего не поняла. — Я ничего не поняла, — сказала Налёка, и Аяна солидарно кивнул. — Смотри, — Малика огляделась и, не найдя ничего более подходящего, начала рисовать кончиком ногтя по собственной обгорелой коже («всё равно чешется»), оставляя на покрасневшем предплечье тонкие белые следы. — Представь, что уровни боли от ломки и паранойи — это две разные координаты, тогда их произведение — вот этот квадратик. Но если мы немного уменьшим значения обеих координат, вычеркнется не один прямоугольник, а вот эти три. Это довольно много, особенно если... Когда с геометрическими пояснениями было покончено, Малика вынуждена была добавить: — Но, если честно, всё это не звучит убедительно под её крики. — Мы не можем стоять тут вечно, — Аяна был беспокоен. — Если быть честнее, нам стоит поторопиться. Кто-нибудь знает, как её утихомирить? — Технически мы всё ещё можем её связать... — призналась Налёка вынужденно. — ...но не станем этого делать, — закончил за неё Аяна, бросив на Малику короткий взгляд. — Другие идеи? — Честно говоря, я понятия не имею, что нужно делать, — виноватые интонации Малики пробирались даже из-под глубокого чувственного блока, обеспеченного ей милосердным организмом. — Никогда не имела дел с наркоманками. Аяна даже присвистнул: — И откуда же тогда, разрешите спросить, такие познания? — Читала, — отозвалась Малика удивлённо. — Лучше бы ты читала про то, что нам теперь делать... — Это уж точно. — Я так понимаю, поговорить с ней сейчас не получится, — Аяна не потрудился спрятать сарказм, и женщины синхронно фыркнули. Ситуация не оставляла возможности не насмехаться — любая другая реакция стала бы разрушительной. — Боюсь, — добавила Малика, — она даже не сможет услышать нас. Понятия не имею, что творится сейчас в её душе, но вряд ли это приятно. И даже если она слышит, вряд ли понимает хоть слово. Хотя... — Малика задумалась, — может быть, интонации... а ещё чистые ноты. Особенно высокие... Это была лишь сырая смесь по ошибке озвученных мыслей, но Аяне этого хватило, чтобы сделать собственные выводы. — Малика, — сказал он твёрдо и серьёзно, — ты на чём-нибудь играешь? Налёка посмотрела на партнёра беспокойно и даже слегка ошарашенно; открыла было рот, но передумала возражать раньше, чем успела сказать хоть слово. — П-прости?.. — переспросила Малика. — Я про музыку, музыкальные инструменты. Умеешь что-нибудь? — Н-немного на гитаре... и на флейте, той, которая самая простая, похожа на дудочку. — Блок-флейта есть, — сказал Аяна. — Сейчас. Пока он отсутствовал в поле зрения, зарывшийся в багаж, Малика обернулась к соседке с безмолвным вопросом, но та только покачала головой. — На, — протянул флейту вернувшийся Аяна, — играй. — Что? — Малика вложила в вопрос всё своё непонимание, но отчего-то решила уточнить одно из вложенных значений, тем самым погребая в дальнейшем разговоре все прочие,— что именно играть? — Что угодно, — Аяна раздражённо дёрнул головой, расценив (совершенно правильно) маликин вопрос как препятствие потоку его действий, которые начали уже было поспевать за мыслью. — Делай что угодно, просто достучись до неё. Это не может так продолжаться. Малика робко кивнула, ощущая, что времени вполне понять происходящее ей не оставляют. Приложила флейту к губам; проверила строй, убедившись в процессе, что всё ещё помнит ноты. Заиграла. Сперва она просто повторяла вслед Ладе её вопли; затем почувствовала ритм и закономерность и продолжила мелодию сама. Это не звучало приятно — больше походило на подобный ладиному крик, и чем дальше, тем глубже, но и истеричней становилась музыка. Благостная заморозка, дарованная телу Малики, постепенно сходила на нет, и она не знала уже, кричит ли Лада или она сама. Ей становилось всё хуже: разболелись раны, отказывало зрение, размывая мир в тусклые цветные пятна; слух отупел из-за вибраций дыхания, и лёгкие стали ощущаться заправленными песком. Наконец из глаз потекли слёзы, мешая дышать; Малика попробовала запрокинуть голову, но и это не помогло, — и она, оставив флейту, рухнула на скамью, чтобы яростно утирать глаза и возвращать себе расплывшуюся реальность. Лада больше не кричала — только тихо плакала, лёжа на скамье напротив. — Вот, пожалуйста, — прошептала Малика, искренне сожалея об отвращении, прозвучавшем в её голосе. — Знаешь, — сказала Налёка, взглянув в её лицо в свете закатного, но ещё не обманчивого в должной мере солнца, — я никогда не видела, чтобы чьё-то обгоревшее лицо выглядело таким белым. У Малики не хватило сил на то, чтобы как-либо среагировать на адресованные ей слова. Она сползла со скамьи, чтобы добраться кое-как до открытой двери, и там распласталась на полу, оставив голову болтаться с другой стороны дверного проёма. После чего её наконец вырвало. Затем Налёка буквально влила в неё стакан воды, которой её спустя полминуты вырвало снова, и дальше она уже ничего не помнила. Возможно, и был какой-то зазор между обмороком и сном, но даже если так, Малика его не заметила. В любом случае долго проспать ей не удалось: посреди ночи её разбудила Налёка. Повозка стояла. — Малика, — спросила она негромко, — поедешь верхом? — Как... почему? — Малику переполняла слабость, и становиться наездницей ей хотелось в последнюю очередь. Даже раненные руки, которые должны были держать поводья, болели сильнее, чем всё прошлое время. — До́ре нужен сон, — произнесла Налёка виноватым голосом. — Хотя бы часа четыре. — Истолковав верно маликин вопросительный взгляд, пояснила: — До́ра — это наш возница. «Будем знакомы, господин возница Дора, — даже голос, которым Малика озвучивала мысль, звучал измождённо, — мы едем вместе уже часов двенадцать, и только теперь я выяснила ваше имя». — Если честно, — продолжала Налёка, — это и так была большая щедрость — отрядить нам третьего человека. Нам позволили ехать в таком составе только потому, что вы с Ладой умеете держаться на лошади. Предполагалось, что мы будем сменять Дору, а кто-то из вас — ехать верхом. Лошадь в поводу замедлит нас слишком сильно... — Я совсем не думала об этом, — призналась Малика. — И вы с Аяной, наверно, должны были спать таким же образом? — Да, но у нас большой опыт бессонных суток, — отмахнулась Налёка. — Понятно. — Малика хотела было взглянуть на Ладу, но противоположная скамья не была освещена луной, и разобрать хотя бы фигуру было невозможно. В любом случае должны были быть причины, по которым Налёка обратилась не к Ладе. — Дай мне минут десять, чтобы прийти в себя. — Вот, выпей, — Налёка протянула стакан, явно подготовленный заранее, — ивовая вода. — Без опиума? — иронично уточнила Малика. — Без опиума, без яда, без любовных зелий... — начала перечислять Налёка, и уже на третьем пункте добилась от собеседницы фырканья, заменяющего смех. Обстановка была разряженной и даже несколько интимной — это успокаивало, и через некоторое время Малика решительно поднялась со скамьи. Но сделать шага не смогла, и спустя несколько секунд уселась обратно. Налёка подвинулась к ней поближе, мягким объятием склонила голову спутницы на своё плечо. Были ли это чудеса эмпатии, или же стражница наблюдала уже кого-то в подобной ситуации, а может быть, побывала там и сама, — но её слова в точности соответствовали маликиным нуждам: — Поверь, я вижу, как тебе плохо. Но... это обычное «плохо». Такое, которое случается со всеми, много раз случалось и с тобой. Это безопасное «плохо». — Фразы, столь короткие, что могли бы быть адресованы ребёнку, разбавлялись короткими паузами — будто чайник оставляли ненадолго, чтобы дать завариться чаю. — Теперь ты покинула Оро. Ты больше не преследуема. То, что происходит сейчас, — не бегство, и подгоняет тебя не страх. Тебе может быть тяжело, может быть очень тяжело, но сейчас ты в безопасности. Может быть, нам нужно торопиться, но нам точно не нужно скрываться. Сейчас мы простые путники, которые просто едут в Гяал. Малика даже не заметила, как под эти мантры выровняла дыхание и расслабила сжатые челюсти. — Я поеду, — сказала она. — Ты говоришь, четыре часа? Посмотрим, на что я способна. — Ночь светлая, а дорога почти прямая, — доложила Налёка. — Кроме того, я ехала на той же лошади, на которой ты добиралась до границы. — А они что, различаются? — удивилась Малика. — Я думала, они совершенно одинаковые. — Малика... — Шучу.