Малика с восточного побережья: Начало

Малика устроилась на лошади позади повозки, где её мог развлекать шуточками Аяна. — Знаешь, Аяна, — прервала его Малика из своего раздумья, — а ведь вы с Налёкой прошлую ночь провели в карауле. — Не-а, — откликнулся стражник, — начало смены приходится на вечер. Так меньше шансов, что под конец караульный начнёт клевать носом. — Ох. Я даже не подумала... — И правильно. Подготовка у нас нешуточная... Неважно, я о том, что мы поменялись вечером и спали примерно тогда же, когда и вы. Переписывая собственные представления о недалёком прошлом Аяны и Налёки, Малика не удержалась от широкого зевка, которым немедленно заразила Аяну. Почему-то это казалось смешным на фоне разговора — впрочем, благодаря Аяне окружавший всадников воздух был и без того заряжен искристой готовностью хихикать над ерундой. — А про подготовку ты, конечно же, не расскажешь? — Почему? Ничего особенного, просто учат долго бодрствовать. Методы самые простые: не дают поспать... Обычно выбирают людей, которые сами склонны к такому режиму, вот и мы с Налёкой из таких. — О... — бессмысленно откликнулась Малика. Что-то её беспокоило в аяниных словах, но помутнённая голова отказывалась обрабатывать собственные запросы. К моменту, когда Малика собралась обратиться к Аяне за уточнениями, она не знала уже, касался ли её вопрос того, что она хотела выяснить изначально. — Человек может быть склонен к такому режиму?.. Аяна добродушно ухмыльнулся — разумеется, разглядеть это в темноте было невозможно, но слишком уж хорошо это отразилось в его голосе: — Ты даже не представляешь, что может человек. — Пожалуй, — согласилась Малика, немного оживляясь благодаря близости вопроса к волновавшей её теме. — Никогда не любила дух соревновательности, поэтому и вопросом о пределах возможностей не задавалась. — Согласен, соревнования — та ещё дрянь, — на этот раз в голосе Аяны слышалось одобрение и даже, похоже, некоторая удовлетворённость маликиной точкой зрения, и Малика не сумела скрыть от себя самой, как была этими интонациями польщена. — У нас особо увлечённых даже выгоняли, потому что таким, как мы, нужно не бороться, а кооперироваться. Да и не таким тоже... Вот ты же, наверно, не вывешиваешь на стену список лучших студентов? — Конечно, нет, — ужаснулась Малика, но добавила спустя короткую паузу, понадобившуюся ей для ленивого ассоциативного путешествия: — Хотя в университете нам выставляли оценки. По результатам промежуточного контроля. — О, — Аяна заметно заинтересовался, — и какие же у тебя были оценки? — Обычно средние... Только по педагогике всегда высокие, хотя этот предмет был полной чушью. Я преподаю уже семь лет и продолжаю так считать. — Стало быть, собственный стиль? — усмехнулся Аяна вновь. — Индивидуальный подход? Так ты у нас хорошая преподавательница. — Не могу с этим согласиться, — дружелюбная ирония Аяны вновь была заразна не менее, чем приятна. — Вряд ли можно назвать хорошей учительницу, которая украла деньги собственных учеников и сбежала. — А, так вот откуда у тебя столько денег. — О боже, да вы обшарили нас до костей, верно? — конечно же, это не было новостью, зато было поводом поддразнить стражника. — И одежду, которую вы сняли, тоже осмотрели, — отозвался Аяна без тени смущения. Дразнилка, тем не менее, удалась — остро́ту он воспринял и оценил. — А ту, которую не сняли? — провокация в тоне Малики оказалась сильно подпорчена тем, что ей приходилось давить смешливую улыбку. Но старания эти выстрелили вхолостую — Аяна успел задуматься над чем-то другим. — Её не тронули — просто провели над вами сильным магнитом, — отозвался он уже рассеянно, пытаясь направить лошадь так, чтобы повозка не мешала ему разглядеть пейзажи впереди. Хоть Малика и пыталась добавить в свой вопрос об интимных одеждах едкости, в действительности ей совсем не было неприятно — скорее спокойно и немного смешно в те моменты, когда, как ей казалось, внимание стражников к ним с Ладой становилось чрезмерным. Она уже давно вверила себя стражескому дуэту целиком. Всё равно её жизнь, свобода и будущее находились в их руках — потому не оставалось уже ничего личного, что она хотела бы скрыть. Она спросила себя, не выступили ли Налёка и Аяна для неё в роли «попутчиков», как она сама для Лады; и тут же ощутила, как она привязалась к ним — к первым людям, встреченным ею с самого начала побега, которые смогли обеспечить ей безопасность. Конечно, это были не совсем честные чувства — вряд ли она бы так быстро ими прониклась, встретившись со стражниками в другой, более спокойной ситуации, но сейчас она ни за что не хотела бы, как это положено с «попутчиками», расстаться с Налёкой и Аяной навсегда. — Ну, тут мы с вами и расстанемся, — сказал Аяна. Он наконец выглядел, что хотел — мерцающий вдали слабый огонёк. — Поняла, — кивнула Малика. — Так быстро?! — притворно возмутился Аяна. — А как же горечь расставания? — На месте, — честно призналась Малика, — но я рада, что вы отдохнёте. Мы, может, и не знаем, на что способен человек... — Почему это «мы»? — перебил её Аяна, неспособный, похоже, даже расстаться без шуток. — Разве я говорил это о себе? — Говорил, — удивилась Малика, — твоё «ты» было таким... обобщающим «ты». То же самое, что моё обобщающее «мы». — Значит, читаешь между строк, — заметил Аяна. (Малика удивилась такой оценке своей несложной догадки, но спорить не стала.) — Мы с Налёкой не в первый раз это замечаем. Неужто этому тоже учат в университетах? — В каком-то смысле да, учат, — согласилась Малика. — Надеюсь, я не слишком помешала вашим подстрочным диалогам? — О, ни в коем разе, — ухмыльнулся Аяна, — госпоже беглянке до нас ещё расти и расти. — В любом случае, — продолжила Малика уже серьёзно, — ты знаешь это место? Там мы сможем обменять лошадей? — Тех двух в упряжке — да. А ладины лошади не для того здесь оказались, мы же их перегоняем. Так что пусть отдохнут, и мы с Налёкой заодно выспимся. — Это здорово, но скоро зайдёт луна, — волнение окончательно протрезвило маликин разум. — Наш извоз... в смысле, Дора — он справится везти нас по темноте? — Вообще да, — задумчиво почесал нос её собеседник. — До восхода ещё долго, но светать начнёт куда раньше. Думаю, все мы сможем передохнуть часик, пока будем выбирать и перепрягать лошадей. — А что это за место? — Малика нервничала, по привычке неспособная делегировать компетентным лицам весь контроль. — Оно принадлежит вашему управлению? — А, нет, обычная пересадочная станция. Для таких, как мы, путешественников, едущих на запад. «Сейчас мы простые путники, которые просто едут в Гяал». Даже единственное воспоминание об успокоительных словах Налёки окутывало маликино сердце теплом. — Правда, конечно, управление тут держит своих лошадей, — попытался всё испортить Аяна, но эта неудобная истина не смогла отнять у маликиного сердца мягкое одеяло налёкиной заботы. Важным было глобальное, а подобные мелочи можно было и пропустить мимо ушей — чем Малика и воспользовалась немедленно. Станция представляла из себя бревенчатую избу с единственной комнатой, объединявшей в себе всё, в чём нуждалась изба. Прихожей не было — только вешалка для плащей, поскольку разгуливать по комнате можно было и в обуви. Правда, желающих заниматься этим было, надо полагать, маловато — об этом можно было судить по количеству стульев возле печи, явно расставленных с такой целью, чтобы каждый сидящий мог греть свои промокшие ноги. На этом и заканчивались детали, которые Малика сумела разглядеть при свете безошибочно зажжённой Аяной масляной лампы. Зато она смогла отметить, что не чувствует полагающейся в такой ситуации вони — должно быть, её собственные запахи вперемешку с запахами лошади и кожаного седла не сильно отличались от местной атмосферы. Как бы то ни было, сейчас на станции были лишь они одни — одни на все четыре кровати и десяток низких, наверняка складных, но всё же не сложенных лежаков с грубой обивкой, которые, должно быть, шептали расположившимся на них путникам: «да чтоб ты провалился, если не уедешь отсюда побыстрее». Четырнадцать мест — это было явно многовато для этой дороги. Пусть она и была государственной, пусть даже и брала начало в столице — всё перевешивал тот факт, что вела она к столь маловостребованной северной границе. («Четырнадцать — это как если бы мы решили перегнать весь ладин табун, на каждую лошадь по седоку», — подумала Малика, одновременно, впрочем, усомнившись, что для подобных развлечений хватит места в стойле.) Обилие спальных мест компенсировалось печальной недостачей — на станции не имелось ни следа смотрителя. Меж тем зажжённая лампа, установленная неподалёку от входа в деревянном полукольце, венчающем столб, была ещё полна масла более чем наполовину; печь исправно обогревала всю избу, умудряясь, однако, не перестараться — тонкое искусство для тёплой (хоть и предгорной) ночи ранней осени. Словом, всё здесь дышало недавним присутствием человека — и человека этого нигде не намечалось даже после того, как Малика тщательно обшарила глазами все места, где он мог бы прилечь. Интереснее было наблюдать за Аяной. Уверенно проведя усталую Налёку к кровати (и оставив у Малики ощущение, что кровать для этого он выбрал неслучайно), он подбросил в печь угля — в идеальном количестве, не позволив теплу превратиться в жар. Малика успела заметить, как он вышел из избы — видимо, распрягать, кормить и менять лошадей, — после чего была разбужена Аяной на одном из тех самых лежаков. По соседству дремал Дора (Малика почему-то заподозрила, что его не стали будить даже в процессе транспортировки), и его лицо, расслабленное во сне, теперь, пусть и при слабом и зыбком свете, отнюдь не выглядело мрачным. Малика даже немного обиделась сама на себя за это наспех поставленное на вознице клеймо, поскольку и сама имела «лицо отдыхающей убийцы»; затем поняла, что от созданного ею образа Дора сейчас отличался в основном тем, что брови его больше не были болезненно сведены, — и оттого он выглядел теперь даже мягким. В любом случае Аяна не позволил ей любоваться спящим юношей долго — он разбудил и возницу; Ладу же, прилегшую на одной из кроватей, просто подхватил на руки, чтобы с нею отправиться к двери. Хват его выглядел так, будто он держал на руках мягонькую взрослую кошку. Пошатнувшееся пламя в лампе осветило ладино лицо, блеснувшее в ответ, и Малика увидела, что всё это лицо было мокрым и воспалённым от слёз, продолжавших, может быть, струиться по щекам Лады всё то время, что она провела во сне. Аяна поражал бодростью, и было понятно, что, как только повозка отправится дальше, сон срежет его над выбранной им кроватью. Это освежающе торопило, и Малика принялась тереть закрывающиеся глаза даже слишком старательно. Дора не разделял её проблем с пробуждением: он проснулся моментально, услышав, как его зовёт по имени Аяна. Обретённым после кулачно-глазных процедур зрением Малика отметила, что изба выглядела куда чище, чем ранее; пригляделась в поисках подробностей, но смогла лишь убедиться, что пол был тщательно выметен. Впрочем, этого ей хватило, чтобы понять, как станция обходилась без смотрителя. — А-а... — протянула Малика с понимающе-вульгарной интонацией; и только лишь ощутив воздух на своём языке, осознала, что по рассеянности озвучила этот отголосок невнятной своей мысли. В тишине, лишённой ржания лошадей, ей не пришлось даже понадеяться на то, что её слабый голос останется неуслышанным: успевший секундой ранее вернуться Аяна прямо от двери одарил её саркастичной улыбкой, задействовавшей лишь левую половину лица (Малика и сама имела неплохой опыт подобной мимики), и пожал плечами, продолжая таким образом невербальный диалог. Если Малика и правда, как полагал стражник, могла читать между строк, то сейчас она явственно считала не только ироническое «ну уж извини», но и очередное «лучше бы тебе об этом особенно не задумываться». Это было разумно: пользы от того, чтобы знать, почему пограничник Аяна ведёт себя здесь как дома и куда делся его предшественник, не было никакой, а вот насчёт вреда Малика не была так уверена. Но не задуматься у неё не получилось даже в том помутнённом состоянии, в котором она брела к повозке, чтобы вернуться на мягкой скамье ко сну. Впрочем, ей пришлось признаться самой себе, что состояние её не позволяло систематизировать информацию, выделив главные вопросы. Поэтому она постаралась просто как можно тщательней пропитаться этим ускользающим беспокойством, которое можно было бы использовать позже и которое, по какому бы пути оно не пробегало, всегда сваливалось в тот же ров, в коем разлита была уверенность в одном. Что-то странное, неизвестное ей происходило на восточной границе.