Малика с восточного побережья: Начало

Пока Лука с её коллегой объезжали почти монолитный фрагмент периферии, чтобы по сомнительного вида дороге отправиться прямиком в посольство, Малика наблюдала ночную жизнь города. Оная жизнь в основном концентрировалась в увеселительных заведениях, представленных в двух вариантах: скорее кабак, чем бордель, либо скорее бордель, чем кабак. Если вторые пользовались популярностью большей частью у мужчин, то аудиторией первых становились женщины. В Полынье должны были существовать законы, контролирующие торговлю опиумом — и Малика была уверена, что даже в наиболее благополучных районах законы эти нарушались на каждом шагу, подражая в этом заведениям Оро. Раньше ей было тошно углубляться в вопросы пороков — но в новой её жизни каждая крупица информации могла стать ценной. Однако всё, что она могла сделать в конкретный момент, — это наспех прикинуть возможное положение дел. Уверенности в этих суждениях добавлял напрашивавшийся вывод, что опиум легче распространять в «мужских» заведениях, где никого не удивит человек, сопровождаемый в одиночную комнату — а уж каким способом он планирует получить там иллюзию счастья, не заинтересуется никто. Из подобного наркотического неравенства, если оно и правда имело место, следовало так много самых разнообразных вещей, что Малика чуть не задохнулась под их напором, пока не начала сортировать их и пересчитывать, лишь слабо надеясь не потерять ничего по дороге. Первым делом, конечно же, стоило отметить деление на мужскую наркоманию и женский алкоголизм — ведь зависимость от опиума и алкоголя протекали совершенно по-разному. Алкогольная копилась долго, прежде чем женщина, будучи в среднем выносливей, чем мужчина, становилась угрозой для своей семьи и ближайшего своего окружения. Она могла начать пропивать деньги и худшим образом третировать собственную семью, в том числе избивать детей. Одновременно Малике стало интересно, что и́менно чаще всего подавалось в кабаках: если это были сидр и пиво, то женщине грозил разве что бытовой алкоголизм, первое время почти бессимптомный, после угрожающий лишь финансам семьи. Совсем иначе представлялась Малике опиумная зависимость. Если женщина обыкновенно шла в кабак, желая забыть тяжёлый день и расслабить застывшие мышцы лица, будь то улыбка или нахмуренные брови, — то причины для такого опасного, безнравственного поведения, как покупка чужого тела, должны были быть более вескими и лучше скрытыми от самого покупателя. Будто ядовитые растения, разрастающееся в сердце, клиента борделя поражали самые разные страсти. Это могло было быть желание хоть час чувствовать себя ценным, обманываясь фальшивой любовью; могла быть просто тоска бесящегося с жиру толстосума; это мог быть поиск опасных, осуждаемых приключений или же безнадёжность человека, парализованного грядущим или уже заставшем его крахом. Неуверенность, зависть, страх, ложь — таковы были истинные грехи, проявлявшиеся в готовности истязать другого за деньги. Единственный визит должен был научить мужчину сладкому аромату, в котором растворялась вся его боль, прощались все его прегрешения. Он, конечно, знал про опиум, но знал и то, что в Полынье не было на него запрета — и приходил вновь, полагая, должно быть, что своё счастье он нашёл в чужих объятиях, а не в сладком запахе, сперва не таком ещё тягучем, чтобы пробудить разумную осторожность. Так что же сделает человек, испытавший спустя время страшную боль ломки и ужасную перспективу остаться однажды без очередной дозы? Ведь это всё он, тот же, кто был однажды столь омерзительным, чтобы купить чужое тело. Только теперь мрачной тенью на него падал нескончаемый ужас, пока владелец публичного дома (незаменимый в своём монопольном сговоре) наблюдал его страдания и незаметно увеличивал дозу, чтобы однажды поднять и цену. Что же сделает человек, мучимый ломкой, ожиданием бесконечного страха и собственными пороками, проросшими сквозь лицо и горло и оплётшими всё его тело? Пойдёт ли он ударить бежавшую от него жену или дочь? — нет, он пойдёт, чтобы их уничтожить, надеясь, что так освободит себя хоть на миг. Он не отправится, давно униженный, но всё равно желающий верить в своё превосходство, просить милостыню посреди улицы — разве что с бритвой в ножнах. Конечно, их было меньше, этих чудовищ, куда меньше, чем спившихся женщин, но Малика не удерживалась от того, чтобы бросить взгляд на шторы, скрывавшие изнутри мерцающий свет в окнах (ставни были раскрыты ради этой ночной рекламы), и, подсчитывая окна на втором этаже, холодела от мысли, что хоть бы и одна двадцатая посетителей однажды превратится в кровавых маньяков. Гяал был велик, при последней переписи в нём было насчитано чуть менее трёхсот тысяч жителей; но и Малика, умножая число увиденных окон на одну пятую (полагая, — вполне могло быть, что ошибочно, — что ещё где-то половина окон выходит во дворы), насчитала ровно трёх будущих кровавых убийц. Неудивительно было, как велика была её радость, когда её наконец отвлекла от тяжёлых раздумий Лука, — причём первой сказанной ею фразой было «Я так и знала, что ты меня раздавишь своими объятиями», и лишь потом она добавила: — Мы приехали, дорогие сёстры. — Какие мы ещё тебе сёстры? — изумилась Лада. — Всякие разные, — непонятно отмахнулась Лука. Она слезла с лошади; поднявшись на крыльцо, молотком постучала в дверь — довольно несолидную для каменного строения, оглядеть которое должным образом мешала темнота. Малика попыталась понять, был ли этот стук каким-либо «особым», характерным; но звучал он скорее обыденной нетерпеливостью. Так или иначе, спустя некоторое время дверь распахнулась изнутри, освещая лицо Луки и спину маленькой старушки, которая немедленно начала хлопотать насчёт путниц и их лошадей. Конечно, хлопоты эти начались с дружелюбного «эй, вы долго там собираетесь скучать? Слезайте скорей!». Лука, сбежавшая обратно с крыльца, грациозным жестом подала Малике руку. Та подумала и протянула левую — было неудобно, зато не так больно.