Малика с восточного побережья: Начало

Мужчина наконец представился, и звали его Ган. — Не знаю, о чём вы слишком высокого мнения — о нас или о своём университете, — говорил он, — но мы это упустили. Сообщение между странами далеко не такое хорошее, как вам может показаться, а Оро крайне подозрительно насчёт шпионажа. В некоторых вопросах нам это только на руку, но университет... Не каждый способен туда поступить, а из поступивших не каждый сможет задержаться. Ган нервно расхаживал по комнате, стараясь, однако, не отдаляться совсем уж от своих собеседниц. Малика наблюдала это зрелище с некоторым удивлением: отчего-то она могла ожидать такого поведения от тощих и жилистых мужчин вроде Доры, но прямо сейчас Ган рушил её стереотип, в который никак не хотел уложиться гармонично. — Я понимаю, — сказала она, — если юноши будут многим интересоваться, особенно в ущерб учёбе, они могут привлечь внимание. А отправить на их место другого разведчика будет нелегко. Потому что, во-первых, студента сначала нужно обучить, а во-вторых, Оро станет ещё подозрительней. Будь перед Маликой Аяна или Налёка, они бы сделали комплимент подобным выводам — неожиданно она ощутила себя послушной лошадкой, ждущей сахарка. Но Ган не был ни Аяной, ни Налёкой, и без сахара в этот раз пришлось обойтись. — Приятно, что вы понимаете хотя бы это, — буркнул он, остановившись прямо перед Маликой, — но это не повод меня перебивать. — Вы сделали паузу, — возразила она. — Вот как, — Ган попытался было осмотреть Малику придирчиво, но кресло-мешок сложило её втрое, и демонстративного внимательного изучения с изменением направления взгляда не получилось. — Пререкаться с авторитетами вас тоже научили в университете? — В университете меня учили математике и педагогике, — Малика была уже порядком раздражена, и к тому же подозревала, что покорность в ответах не приблизит её к успешному трудоустройству. — Может быть, одна из этих наук включает в себя пререкание, но мне это неведомо. — Ган, утихомирься, — вдруг сказала принцесса. Ган повернулся к принцессе и сузил глаза, отчего стал выглядеть так, будто кипел от ярости; но Малика была уже почти уверена, что и это его выражение лица — фикция. Принцесса Динка продолжала: — Насколько я помню, мне предоставлена частичная автономия в вопросе выбора подчинённых. То, что я решила показать тебе Малику, не означает, что ты можешь отказать мне в моём праве её нанять. — Гос-по-жа принцес-са, — по слогам, сквозь зубы, будто скрывая огромную злость, почти прошипел Ган, — с вами я ещё побеседую. На этих словах он развернулся и вышел в дверь, так удачно оказавшуюся прямо за его спиной. Малика поняла, что всё это время он отягощал беседу, демонстративно отделяя женщин от выхода. Принцесса Динка пару раз хмыкнула, прежде чем рассмеяться сквозь сомкнутые губы. — Итак, нам с Ганом наконец довелось проверить нашу гипотезу. — Какую ещё гипотезу? — Малика, несмотря на дневной сон, чувствовала себя столь усталой, что даже не повернула до конца голову к принцессе, удовольствовавшись лишь тем, что захватила её облик косым взглядом. Она вдруг поняла, что всё это время продолжала сидеть в белом халате и комплектующих его тапках — определённо это был день неудачно подобранной одежды, и день этот длился и длился так бесконечно, что даже теперь закат лишь намечался за окном. — Гипотеза состоит в том, — ответствовала принцесса Динка, — что даже если человек знает, какую умственную атаку против него применяют, она всё равно действует. — О господи, — сказала Малика, — я чувствую, вы не дадите мне спуску.