Малика с восточного побережья: Начало

— Ты позволишь? — обернулась Малика к Шесо. Та кивнула и поднялась, чтобы выйти вслед за Рачёном, оставляя письма наедине с адресаткой. Такая щепетильность даже смущала: Малика появилась во дворце недавно, и её не удивил бы хоть минимальный присмотр со стороны. Вероятно, борьба велась за её, маликин, градус доверия. Эпизод с Аяной и Налёкой, в руки которых она отдалась без особых раздумий, теперь был тесно связан в памяти с безысходностью и тяжестью побега, и от воспоминаний Малику мутило, как похмельную. С другой стороны, не было теперь и другой составляющей алкогольного помутнения — счастья от человеческой близости. Малика нахмурилась, и нож для писем в её руке замер. В чьих руках эти письма побывали? Был ли это один лишь Рачён? Или кто-то ещё? Откуда ей было знать. «Динка-химэсама, приди и сними с меня тяжесть ответственности, чтобы я могла вечно следовать твоим указаниям и повторить все твои ошибки», — мысленно взмолилась она. Первое вскрытое ею письмо было родительским (маликино сердце пропустило удар от волнения за них), и оно на удивление слабо отличалось от предыдущих их писем. К счастью, Рачён успел достичь Гранков быстрее, чем газета с обвинениями была получена и перепечатана в городской типографии; на этот раз мать и отец Малики, Го́лка и Мун, просто больше обычного сетовали на редкость встреч, которые теперь стали и вовсе невозможными. Точно так же, как прежде, они отказывались и сами променять место жительства с Гранков на столицу, пусть на этот раз речь и шла о столице другого государства. Малика даже засмеялась за чтением, пока по щекам текли слёзы — настолько близко было это письмо к десяткам аналогичных. И всё же, действительно, от встреч с родителями приходилось отказаться, и, видимо, надолго. Оставалось лишь мысленно поблагодарить их за обыденность тона, которая позволила Малике на минуту забыть обо всех её приключениях. Второе письмо было коротким, задорным и одобрительным. Подписано оно было двумя именами: Аяной и Налёкой. Принцесса Динка влетела в кафетерий так быстро, что всполошились подолы и узкой блузы, и короткой юбки (будь принцессины волосы длиннее, они, конечно, тоже развевались бы в искусственно созданном воздушном потоке). Малика попыталась привстать для приветствия, но тут же была обрушена назад в кресло свалившимся на неё телом. При этом лицо Малики оказалось впечатанным в маленькие, но всё ещё ощутимые гру́ди, что она нашла весьма приятным. — Мо-я Ма-ли-ка вы-ыздоровела! — пропела принцесса, даже не думая менять положение. — Динка-химэсама... — должно быть, голос Малики звучал сдавленно и глухо, поскольку, заслышав его, принцесса Динка всё-таки удосужилась слезть с новоявленной коллеги и даже усесться рядом — но с таким наигранно чинным видом, будто в любой момент она была готова повторить атаку дружелюбием. — Фух... Динка-химэсама, вы со всеми так обращаетесь? — Если честно, то да, — ответила заместо принцессы кукольная девочка, успевшая за время, отведённое объятиям, незаметно появиться в проходе. Одета она была подобно Рачёну, но обходилась с модным костюмом совсем иначе: орский синий хлопковый пиджак, которому, видимо, нелегко оказалось сладить с пышной грудью и тонкой талией, был распахнут, а рукава его засучены до локтя; гяальское тканое шейное украшение почему-то крепилось не поверх горловины рубашки, а под расстёгнутый ворот, прямо на шею. — Могу себе представить, — хмыкнула Малика, — учитывая вашу потрясающую фигуру. — Соло́мка — моё золотце, — подтвердила принцесса Динка, не выпуская, впрочем, маликины руки, в которые успела вцепиться. Соло́мка наконец пробралась в дверной проём целиком, продемонстрировав тем самым серебристый поднос с двумя дымящимися чашами. — Жидкая и тёплая еда для недавно очнувшихся от лихорадки, — пояснила принцесса. — И для меня за компанию. Некоторое время они ели в тишине, и Малика постепенно оттаивала от своих (как ей теперь казалось, нелепых) предосторожностей, от недоверия и постоянного напряжения. Но через некоторое время она поняла, что её голова отказывалась позволить ей полностью расслабиться, постоянно сообщая те или иные запросы. — Динка-химэсама, — начала она осторожно, — почти всё это время я была уверена, что Налёка и Аяна принадлежат разведке. — С чего бы? — удивилась принцесса. — Пограничники — военные, просто натренированные чуть иначе. Мы с ними тесно сотрудничаем, но всё же каждый из нас должен делать свою работу. Малика покачала головой. — В первый раз я заподозрила это, когда кто-то из них произнёс слово управление с особым акцентом. — Это интересно, — согласилась Динка-химэсама, — возможно, порой речь действительно шла о нас. Так сразу не скажешь, — спустя некоторую задержку она пожала плечами, будто забыла конец фразы. — В любом случае, пограничникам сейчас делегирована возможность проводить собственное расследование. Разумеется, под нашим присмотром. — На восточной границе с Оро? — понимающе уточнила Малика. — На любой границе с Оро, — поправила её принцесса. Малика убрала щекочущую прядь волос под повязку. — И поэтому Налёку с Аяной так легко отпустили с нами? Они понадобились здесь? — Скорее, их заставили понадобиться здесь. Малика немного подождала, но её собеседница не собиралась продолжать. Напротив, она широко зевнула, немедленно заразив зевком и Малику. — В каком именно? Они за нами присматривали? — Конечно, они это делали... Но ещё они везли музыкальные инструменты. — ...Что? Принцесса выглядела разморённой от горячей еды, и ответы её выходили ленивыми. — Ты же сама играла на блок-флейте, помнишь? — Динка-химэсама вела себя так, будто являлась непосредственной участницей событий той ночи. — Лучше бы не помнила, — Малику передёрнуло. — Кстати об этом... у меня для тебя есть ещё одно письмо, — принцесса начала шарить в карманах юбки. — И как же давно королевская наследница работает почтальонкой? — Уже и не припомню... Вот. Лист бумаги был сложен вчетверо, чтобы поместиться в карман, и, конечно, слегка помят от эпизода принцессиной любвеобильности — страстных объятий. Развернув письмо, Малика увидела единственную строку, выполненную со всей аккуратностью каллиграфическим пером: «Я знаю, что ты обо мне не забыла». Малика выдохнула и прижала письмо к груди.