Малика с восточного побережья: Начало

— Итак, — начала Малика, — почему никто мне не рассказал этого о Ладе? — И мне, — неожиданно подала голос Лука. — Вот это да, — поразилась Малика, — я думала, что тебе известно абсолютно всё. Лука маликины слова проигнорировала, и после недолгой паузы заговорила Налёка. Руки её больше не комкали маликину ладонь, о чём Малика слегка сожалела. — У меня нет никакого пространного ответа на твой вопрос. Всё просто, мы собирались рассказать тебе, когда вы с Ладой накрепко и надолго расстанетесь. Раз уж она решила тебя обманывать, мы позволили ей идти до конца. Наша поездка и без того была нелёгкой, внутренние разборки нам были ни к чему. — Действительно просто, — удовлетворённо ответила Малика, — просто, коротко и по делу. Жаль только, ты забыла упомянуть, чьей милостью поездка оказалась такой трудной. — Давайте спать, — предложила Лука, и обе её соседки охотно согласились. Но Малика не могла уснуть — слишком сердита была на саму себя. Лада спасла ей если не жизнь, то свободу, и всё же слепо верить безумице и наркоманке не стоило. Малика начала искать в памяти моменты, отношение к которым срочно требовалось переменить. Вереницу трагических смертей, которая отчасти определяла Ладу, Малика трогать не стала, законсервировав её в специальной ячейке своей памяти: проверять эту историю не было ни времени, ни денег, ни — в ближайшей перспективе — смысла. Должно быть, Лада могла запомнить жителей деревни по другим признакам — голосу, росту, одежде. Но чего она наверняка не могла — так это видеть выражения лиц. Обманывали ли её соседи? И что случилось бы, встреть она незнакомку? Ответ на последний вопрос Малика знала хорошо. «Оружие есть?» «Так вот почему она запретила мне стричься», — вдруг осознала Малика. Это была комическая нота знания, которое свалилось на неё тяжёлым грузом. И этот груз никак нельзя было облегчить за одну ночь — приходилось теперь засыпать прямо под ним. Малика закрыла глаза и начала считать до четырёхсот, нежно визуализируя каждое число. Последним, что она вспомнила позже, было 14 в рабочей одежде маляра. Ей приснилось, что она Лада, и ей нужно срочно найти принцессу Динку на неком балу. Пару раз она замечает мелькнувшие золотистые бледные косы, но не может выбраться из мешанины кружащихся пар. Когда она наконец достигает места, где, по её прикидкам, должна была находиться цель, она вдруг понимает, что принцесса сняла парик, и больше Малика никогда не сможет её увидеть и узнать. Что-то смутило её в этом осознании, и она смогла понять, что она Малика, а не Лада — и, стало быть, находится во сне. Это был кошмарный сон, и она попыталась проснуться, но не выходило — тогда она взяла с ближайшего столика нож и с силой воткнула его в ладонь. От боли она прямо в сценарии сна начала падать в обморок, и в остатках мутнеющей реальности увидела, как сквозь танцующих к ней пытается пробраться настоящая Лада. Затем картинка исчезла окончательно. Очнулась она в холодном поту и среди ночи, как и полагалось просыпаться от кошмара. Попробовала осмотреть перевязанную ладонь («левую» — сказала она себе мысленно голосом Налёки), для того приблизив её к лицу; но не преуспела: рука успела затечь, и, видимо, неосторожным движением во сне Малика и обеспечила себе приснившийся ей всплеск боли. Пришлось разминать руку, чему Малика была рада, несмотря на болезненность процесса: это заставило её немного задержаться в реальности, а не провалиться обратно досматривать свой кошмар. «И вот это, значит, должно было прояснить мои чувства? То, что я стою на ветхом мосту и боюсь быть брошенной, можно было понять и без всяких снов». Идиома про мост напомнила Малике её злодеяние, которое она совершила в начале побега, и от этого напоминания ей почему-то стало ещё более дурно. В сон клонило со страшной силой, но засыпать ради нового кошмара не хотелось. Она зажгла от ночника переносную лампу, с которой спустилась вниз. Где-то на середине пути стали слышны звуки затянувшейся пьянки. Малика даже слегка побеспокоилась за пьющих: утро первого дня новой осьмицы должно было стать для них особо тяжёлым. Впрочем, не было гарантии, что они работали по обыкновенному графику из шести рабочих дней и двух выходных. Это могли быть как карточные мошенницы (работа которых начиналась вечером), так и шахтёрки в отпуске. Спустившись, Малика увидела, что нарушительниц тишины было всего трое, и они, действительно, выглядели людьми тяжёлой физической работы. Тогда она припомнила себе, сколь много её гипотез оказались неверными. «Никто не снимет с тебя ответственность за твои слова, если ты скажешь «“наверно”», — вспомнила она слова принцессы Динки. Чтобы исключить подобные ошибки, нужно было видеть вещи ясным взглядом, не затуманенным привычкой, ко всему подходить с чистым сердцем. Малика оценила свои силы и поняла, что не может пока что даже приблизиться к этому идеалу. Более того, она сомневалась, что станет способна на это в будущем. Может быть, об этой слепоте и был её сон? Такое предположение, конечно, оскорбляло Ладу, но вероятнее было, что Лада лишь послужила мотивировкой для сюжета. Неожиданно Малику сковал ужас, заставив замереть на последней ступени лестницы: ей вдруг показалось, что она и сама не узнает больше принцессу без парика. Что случилось бы с ней, если бы она, как Лада, перестала различать лица? И вдруг огромным облегчением её настигло понимание, что она помнит не только черты принцессиного лица (которые как раз всплывали с трудом: лица Малика различала, но запоминала плохо), — помнит и чёрные волосы с аккуратным треугольником виска, и изгиб шеи, который, стоило принцессе Динке расслабить позу, начинал напоминать стебель нарцисса. Она помнила голос, помнила задорное баловство, помнила нежные руки. «Слава богу, — подумала Малика. — Я непременно её узнаю». Наконец спустившись, она попросила у слегка задремавшей хозяйки бумаги и ручку. Шёпотом она добавила, косясь на трёх женщин, единственных веселящихся в ночи: «Те леди — кто они?» И так же шёпотом ей ответили: «Это шахтёрки в отпуске. Пожалуйста, не сердитесь на них — работа у них тяжёлая». Малика забрала бумагу и уселась за свободный стол писать не то отчёт, не то дневниковую заметку. Очнувшись спустя время лицом на столе, она заставила себя подняться в комнату (не забыв даже об исписанной бумаге) и уже там свалилась досыпать, нещадно подвинув перекатившуюся во сне Налёку.