Малика с восточного побережья: Начало

— Динка-химэсама, мы не можем продолжать откладывать этот разговор. — Так точно, — кротко кивнула принцесса, — с чего начнём? — С моих разбитых грёз, — произнесла Малика горестно. — Всю жизнь я думала о королевстве Полынья как о чём-то ослепительном и величественном. Блистательные королевские особы и огромнейшая библиотека побережья — вот о чём я ещё в детстве приучилась думать каждый раз, когда встречала упоминание о Полынье. Ремесло вместо конвейера, высокое знание вместо всеобщей грамотности — утончённый мир аристократии. — Ну-ну, — принцесса сочувственно похлопала Малику по плечу, — не нужно позволять миру так себя расстраивать. — И теперь я прибыла в столицу Полыньи, — продолжила Малика, — а здесь за какую ниточку ни потяни — рано или поздно вытащишь наркотик. — Ты не во всём права, — принцесса была сосредоточенна и мрачна. — Эта болезнь не успела пока что поразить всю Полынью. Это болезнь Гяала. Его и деревень к югу. — Тех, где растёт мак? — Одиночные фермы не выживают, — продолжала принцесса всё с тем же мраком в голосе. — Но дело прибыльное, поэтому образовались деревни. В период цветения все в них лежат пьяными. В разговоре образовалась пауза, и Малика заполнила её неловкой язвительностью: — И вы пытаетесь спасти ситуацию, пряча готовый опиум в кресла? Принцесса Динка уткнулась головой в ладонь. — Малика, такая непоследовательность суждений не делает тебе чести как разведчице. — Нельзя сделать человека разведчицей, просто назвав её так. — Это не только название, это твоя зарплата, — напомнила принцесса. Малика поникла. — Простите меня, Динка-химэсама. Прошу вас, укажите вашей покорной слуге на её ошибки. — Ещё чего, — ответила принцесса с усмешкой. — Ищи свои ошибки сама. В кабинет заглянула всё та же смуглая девушка и поманила принцессу Динку пальцем. — Сиди здесь, пока не вернусь, — приказала принцесса Малике и покинула кабинет. Малика понуро оглянулась на дверь. Загадка опиумных мешков-кресел была проста, и Малика разгадала её уже давно. Увидеть мучения Лады было более чем достаточно, чтобы понять: нельзя отменять наркотик сразу. Лечебницы для наркоманов требовали много опиума, и он закупался оптом в сезон, чтобы выиграть лучшую цену. Однако государственная закупка наркотика одновременно подорвала бы авторитет государства и повысила — наркопроизводителей и наркоторговцев. Обнаружься среди покупателей самое процветающее государство побережья — и статус торговцев взлетел бы. В то же время, будучи сколько угодно легальным, наркотик оставался наркотиком, и общество, даже потребляя его, продолжало ассоциировать его с чем-то низким и отвратительным. Поэтому закупка опиума окрасила бы Полынью дурной славой. По тем же причинам многие покупатели опиума предпочитали оставаться анонимными, и продавцы анонимность уважали — те, кто уважать отказывались, быстро исчезали с рынка. Анонимность была товаром, который шёл с опиумом в связке. Это облегчало Полынье задачу добычи опиума для больниц: разные люди разных возрастов и полов, разного достатка, в разных масках, с разным говором — они прибывали частно, чтобы купить свежесобранный наркотик. Если бы после все эти господа заезжали во дворец или другое государственное здание, кто-либо мог бы в конце концов это отследить. Но этого не требовалось: покупатели оставляли опиум у себя. Маркером являлось модное мешкоподобное кресло. Вероятнее всего, на пошив аналогичных действовал запрет, называемый «патент» — в Полынье, склонной задавать моду, он действовал в пять раз дольше, чем в Оро, то есть пятьдесят лет. К концу этого срока маркер хранения опиума должен был плавно смениться на какой-нибудь другой. Всё это, оформив в простую схемку, Малика набросала на найденной бумаге найденным пером и приготовилась к новой тоске: ей неожиданно стало по-новому обидно от того, насколько опиума было много в её мыслях и делах. Но, одёрнув себя, она решила вернуться в своих мыслях туда, откуда должно было начаться её раздумье — то есть к принцессиному упрёку о непоследовательных суждениях. Этот упрёк почему-то начал казаться ей пусть и оправданным, но очень обидным. Был семнадцатый день осени — двенадцатого она познакомилась с принцессой и свалилась с лихорадкой, шестнадцатого пришла в себя. Даже если учитывать и двенадцатое, и шестнадцатое, её карьере разведчицы выходило три чистых дня сроду, — отчего же она должна была хвастать рассуждениями? Из глаз потекли крупные слёзы, и Малика согнулась в кресле, обхватив руками живот, — прошло некоторое время, прежде чем она поняла, для чего был этот жест. Живот болел, и болел сильно, хотя сосредоточиться на этой информации было сложно: слишком хотелось упиваться своей обидой. Конечно же, сообразила Малика не сразу. — Чёрт! — воскликнула она вслух, выбираясь из кресла, в качестве опоры используя стол; вспомнила, что выходить из кабинета ей было заказано. Последней надеждой оставались колокольчики. Ручки их висели у стола в количестве шести штук, и Малика, разумеется, не помнила, каким пользовалась принцесса, призывая чай; в глазах плыло, и прочитать выгравированные на ручках надписи не удавалось. «Действительно, разведчица из тебя не очень», — сказала она себе. Смелости дёрнуть за произвольный колокольчик у Малики не нашлось: мало ли кто там заявлялся по вызову к принцессе — это запросто могла быть, например, вооружённая охрана. Малика оценила сперва обстановку, затем — собственную одежду. Из нижнего белья на ней были местные короткие панталоны и тонкая вязаная рубашка от швеи Манны. Жилет, который надевался поверх, не скрывал груди — стало быть, вариант с рубашкой отпадал, если только Малика не хотела предстать перед принцессой полуобнажённой. Капля крови, обогнув свободные панталоны, скатилась по ноге Малики и впиталась в белую ткань высоких гольфов. Вслед за ней покатились с новой силой слёзы по маликиному лицу. Малика сняла рубашку и подложила её в панталоны, после чего надела жилет задом наперёд, с трудом застегнув пуговицы, — в надежде, что его спинка поможет сделать её облик цензурным. Полные груди сдавило жёсткой тканью, жилет съехал вперёд, и Малика, плюнув на попытки привести себя в норму, уселась на пол. Ей было так больно, так обидно и так жаль себя саму, что в конце концов она сползла по ножке стола, к которой прислонялась, и рухнула ничком, после чего наконец смогла со всем спокойствием отъехать в обитель слёз.