Малика с восточного побережья: Начало

Пока Саянда, переместившийся к стене комнаты, любовался своим творением издалека, Малика разглядывала его самого́. Саянда был сложен по женскому типу — накопленный с возрастом жир не оставался на животе, а распределялся также по бёдрам и груди. Это уютно смягчало саяндины черты, и сам он напоминал престарелого родителя. Малика вдруг поняла, что беседа с ним приносила ей неожиданное успокоение. Утопая в этом спокойствии, она не сразу вспомнила, в чём, помимо примерки, заключалось её задание. — Саянда-сан, принцесса Динка интересуется, какие образы подобраны для... нас с ней. Этой заминкой, этим «мы» Малика выдала себя с головой. Саянда тепло улыбнулся. Улыбка эта будто бы вдавливалась в лицо вместе с подбородком, создавая дряблые шейные складки. — Ты хотела бы парные одежды, да, Малика-чан? Малика честно кивнула. Ей не хотелось на грядущем балу снова почувствовать себя жалкой, неуместной, обделённой вниманием, а хотелось вместо этого заявлять самим своим видом: поглядите, я нужна этой волшебной красавице, принцессе Динке, я равна ей, я принадлежу ей. — Парные, к сожалению, нельзя, — сочувственно произнёс Саянда. Малика снова кивнула. Она знала, что нельзя. Нельзя было делать ничего, что могло бы спровоцировать Оро. — Если уж честно, — продолжал Саянда, — твоё платье должно выглядеть так, будто ты одолжила его у принцессы. — Тогда, может, мне так и следовало поступить? Сяанда засмеялся: — Хочешь лишить меня работы?.. Ну, думаю, где-нибудь у неё припасена пара бальных платьев на всякий случай. А так платья принцессы у неё не залёживаются. Она надевает новое на каждый приём, а после приёма отдаёт нам, швецам, обратно. Мы снимаем с них воланы и всякие украшения, удаляем, если есть, нижние юбки, а затем либо распарываем, чтобы сшить что-нибудь из обрезков, либо продаём так. Выручку, конечно, возвращаем короне. — Удивительная женщина, — Малика засмеялась, — опять она на чём-то сэкономила. — Но это не единственная причина выбирать для тебя новый наряд. Смотри. Саянда достал два воздушных нежно-розовых рукава из полупрозрачной ткани. Цвет их ожидаемо контрастировал с тёмно-синей, с белым узором, тканью платья. Платье само по себе имело короткие рукава, и с внутренней их стороны швец пристегнул по ремешку, нижние части которых соединил с основаниями розового безобразия. Теперь вставленные в съёмные рукава шнуры фиксировали их возле локтя сверху, посередине ладони — внизу. Малика вспомнила, что среди её запросов было притворно скрыть шрамы. Стало быть, рукава и должны были быть этой хрупкой защитой. Однако сколь угодно тонкая ткань не была достаточно прозрачна, чтобы выполнять свою настоящую работу — то есть продемонстрировать уважаемой публике порезы. — Смотри, — сказал Саянда, указывая на верхнее основание рукава, — этот шнурок тонкий и сплетён слабо. Он растянется во время бала, и рукав скатится, обнажая предплечье где-то наполовину. Ремни не дадут ему совсем свалиться. А левую свою кисть с её ранами обнажишь, когда будешь танцевать, и придётся поднять руки. — Значит, — сказала Малика, — легенда такова: я одолжила у кого-то из аристократии платье, а рукава — единственное, что я смогла купить в попытках скрыть шрамы. Поэтому они и не сочетаются с платьем. Но Саянда развернул её к зеркалу: — Гляди, разве не здорово? — ...И правда. — Я не могу позволить себе сделать что-то некрасивое, даже когда запросы такие странные. Кроме того, — он перешёл на заговорщический шёпот, — у Динки-химэ будет кое-что такое же розовое. Сердце Малики пропустило удар. Красный цвет, как самый раздражающий глаз, как цвет крови, ассоциировался с войной, поэтому розовый — его антагонист по яркости — считался символом мира. Принцесса планировала выступить в образе перьевого облачка, в лёгком и многослойном белом платье, под грудью опоясанным розовой лентой с большим — нет, огромным, до смехотворности, бантом на спине. — Не помню ни одного «солнцева» бала, на который Динка-химэ пришла без розового, — задумчиво сообщил Саянда. — Правда, я почти уверен, что большинству остальных на язык одежды плевать. — Это может ввести принцессу в заблуждение, — забеспокоилась Малика. — Я повторяю ей это при каждой встрече, — вздохнул Саянда, — но не похоже, чтобы она внимала моим словам. — Ты перьевое облачко, а я одолжила платье из твоего гардероба, — доложила Малика, когда принцесса наконец подняла голову, оторвав взгляд от бумаги. — Облачко?.. Одолжила?.. Да это же здорово! — воскликнула принцесса, наконец отрешившись от своей задумчивости. — Так мы сразу всем покажем, что ты теперь моя, под моей опекой. Если ты ещё и будешь неловко держаться меня, то станет совсем очевидно, что я тебя пригрела. — Ну, это так и есть. И не думаю, что у меня выйдет вести себя иначе... — Видишь, нам даже не придётся никого обманывать! И я стану символом свободы! Малика замешкалась, не зная, что ответить. — А теперь иди, пожалуйста, к себе, — сменила тон принцесса. — У меня действительно полно работы. Малика не огорчилась. Она вернулась в свою комнату, через прислугу запросила первый и четвёртый учебники педагогики и уселась перелистывать портреты. Но из-за крепнущего ощущения, что узнать этих господ она сможет только если они с момента написания портрета не переоделись, а также из-за растущего беспокойства она обратилась к своему конспекту третьего учебника. Нужно было понять, в чём заключалась разница со вторым. За эту работу Малика цеплялась, как за последнюю соломинку. Ей хотелось приносить больше, как можно больше пользы, чтобы оправдать своё пребывание здесь. Но все очки полезности, которые, как ей казалось, она набирала, в конце концов принадлежали не ей. До идеи формуляров додумались бы и без неё, а истинным разоблачителем Лакверцы был Рачён. Меж тем Малика по-прежнему стоила управлению денег, да ещё и занимала принцессино время своей болтовнёй. И эта самая работа, она же последняя соломинка, зашла в тупик. Конечно, шуточное предположение, что учебник не был принят из заботы о чувствительном профессоре Още, не могло быть верным: стоило сравнить даты, чтобы понять, что профессор, вероятнее всего, успел застать ещё первый учебник, а значит, был в состоянии пережить шок от новизны третьего. Но всё же была какая-то причина, по которой некто не хотел, чтобы студенты имели при себе копии нового учебника. Некто высокопоставленный достаточно, чтобы воспретить университету воспользоваться внутренним университетским печатным станком. В раздумьях Малика призвала Шесо. Та появилась с небольшим запозданием и заговорила с порога: — Из Пы́кки вернулись некоторые рабочие. Дом Лады разобрали, соседний пустой тоже. Конюшню обыскали. Так вот, не похоже, чтобы Лада где-то хранила золото или серебро.