Малика с восточного побережья: Начало

Принцесса Динка засмеялась и ласково погладила Малику по щеке. — Малика, радость моя, тебе не нужно так стараться. Ты нравишься мне любой. — Н-но я действительно... — Не подумайте, — прервала её принцесса, обращаясь, однако, не к ней, а к постепенно стягивавшейся любопытной публике, — моя Малика действительно очень умная. Просто слегка... — Ну, она столько прожила в университете, — примирительным тоном произнёс Ликрик. — Она не очень привычна к... нашему обществу. — А что за «отчёт» ваше высочество имели в виду? — спросил кто-то. — А, это... Ну, Малика... — Динка-химэсама! — перебила её Малика с отчаянием в голосе. Согласно новой роли ей хотелось исчезнуть столь сильно, что она лишь в последний момент заметила и остановила собственную попытку скрыть лицо за ладонями. — Прости, прости, — снова засмеялась принцесса и добавила, обернувшись к зале, — похоже, мне придётся оставить вас без ответа. Чувства моей дорогой... гостьи для меня сейчас — самое важное. — Тогда расскажите нам, когда передумаете, — предложил какой-то молодой парень, и публика одобрила предложение смехом. — Лучше бы вам помолчать, третий вельможа Дьян, — нежно пропела принцесса. Малика знала, к чему был акцент на уровне вельможества: третье вельможество Дьяна и его матери как раз оспаривалось. При этом сам Дьян успел принести клятву верности другой третьей вельможе, поэтому, если его титул окажется ниже, чем её, он не сможет отозвать клятву по собственной воле. Будь Малика на месте Дьяна, она отозвала бы клятву уже сейчас, но у того, видимо, оставались представления о чести. А честь от этого здорово пострадала бы: подобный шаг означал неофициально признаться одновременно в том, что третье вельможество действительно было дано незаслуженно, и в том, что Дьян с самого начала не собирался следовать своей клятве. Словом, это уничтожило бы его репутацию в обществе, и принцесса Динка только что не постеснялась не только указать на это больное место, но и на нём станцевать. Что, конечно, не могло не вызвать раздражения у сочувствующих Дьяну, которых тоже было немало. С другой стороны, что ещё можно было ожидать от легкомысленной младшей принцессы, которая была не более чем «тян» без какого-либо занятия, декоративной пустышкой? Первой официальной речью на этом приёме было приветствие Ликрика, короткое и больше похожее на тост. Вторым, уже спустя пару часов, слово взял король Жен. После вполне обычных, но искристых, в его манере, приветствий и поздравлений, он вдруг зачем-то переключился на Оро. Пропев вежливую балладу соседям и очаровательно улыбнувшись лично принцу Канису, он добавил: — Но любая дружба превращается в нелепое подражание, если не содержит в себе разногласий. Так, я вынужден сообщить, что Полынья не признаёт преследование— — Папа, — раздался резкий голос из залы, — я сама. — Пожалуйста, пожалуйста, — король охотно уступил место воображаемой трибуны своей дочери. Принцесса Динка вытащила Малику под сосредоточие любопытных взглядов. — Смотрите, — сказала она, — это я, Динка, вы все меня знаете. А это, — она притянула Малику к себе и даже приобняла за талию, — моя Малика. Малике даже поплохело. «“Твоя”? Динка-химэсама, что же ты делаешь». — ...В Оро говорят, что она совершила преступление. Никаких улик против неё, конечно, нет, потому что она этого не делала. Из дальнего угла залы кто-то одобрительно хмыкнул. — Полынья признаёт её политической беженкой и будет защищать от преследования, как свою гражданку, — нежно произнесла принцесса, глядя при этом не в сторону залы, а на смущённую женщину в своих объятиях. Малика, приоткрыв рот, изумлённо хлопала глазами и внутренне торжествовала. — Кстати, — уточнил, развеивая атмосферу, король, — ты же спросила у мамы? — Ваше величество, — нахмурилась принцесса, — мне дарована частичная автономия в этом вопросе. — Ах, прости, — заулыбался король Жен, — для папы ты всегда останешься маленькой девочкой. Оставался ещё один человек, чьего слова все ждали. — Я сообщу родителям, — просто улыбнулся Канис. Зала облегчённо зааплодировала.