Slowtown

             За их спинами оранжево-красный солнечный диск вгрызался зубами в рельефную структуру города, отбрасывая неровные тени через заднее стекло на салон автомобиля. Чонгук оглянулся через боковое зеркало на Нью-Йорк, разглядывая его сквозь интенсивные глубинные поля света. Издалека город его детства казался почти ничтожным: маленьким, томным и невозмутимым — как игрушечный город, испытавший в строительстве меньше усилий и тщательности, чем, собственно, это было необходимо. Ему казалось странным, что полоса суши, простой полуостров и его окраины, могли достичь такого культового статуса, что существовали целые поколения людей, которые объявили Нью-Йорк местом паломничества своего будущего, местом своего личного счастья, успеха.       Вероятно, не было другого такого города в мире, который имел бы такой же потенциал, как Нью-Йорк. Он, казалось, сделал их всех: безнадёжный, потерянный, ищущий, измученный, эксплуатируемый — приветствовал всех нежными волнами Ист-Ривер, с зелёной, вечно статичной, всегда доброжелательной Статуей Свободы там, на одном из крошечных островков в море. По крайней мере, так считала его мать, которая впервые в конце 1990-х ступила на землю этого пугающего города с ним под сердцем. Она не очень хорошо говорила на местном языке, без копейки в кармане и напуганная, скорее парализованная страхом, лицом к лицу с тем, что откроется ей на американской земле.       Должно быть, это было похоже на предков Тэхёна. За десятилетия до того, как Чон Чеён прибыла сюда на пассажирском судне, вероятно, как и первые Кимы, которые осмелились пересечь океан и решили искать счастья на новых землях, избегая господства Японии. Его мать, Чеён, работала уборщицей, в то время как предки Тэхёна положили начало самому могущественному, самому нерушимому картелю на этих свободных землях.       Это была нерассказанная никому история предательства, неудачи, разных происшествий, тусклый мерцающий блеск надежды, которая словно звезда в самые неожиданные моменты поднималась в зенит, указывая путь семье Ким. Это была история, которая зарождалась в течение почти девяносто лет, прежде чем её положили на колени грустному, погруженному в свои мысли мальчику.       Молодой человек, которому только исполнился двадцать один год, держал руль своими длинными пальцами и тихо подпевал музыке из стереосистемы его ламборгини авентадор, заполняющей просторный кожаный салон автомобиля.       Чонгук отвёл взгляд от разглядывания города, который больше не был даже узнаваем в зеркале заднего вида, и обратил своё внимание на Тэхёна, чьи пальцы стучали по рулю в мягком чехле.       — Ты никогда не страдаешь от этого невыносимого нытья, не так ли?       Невыносимое нытье, — которое он сам вовсе не считал таковым и говорил так только для того, чтобы позлить Тэ, — было чувственным, вялым голосом Чета Бейкера, который был под землёй уже много лет.       — Страдать? — недоверчиво спросил Тэхён, вызывая у Чона невольную улыбку.       Он повернул голову в его сторону, встречаясь взглядом. Чонгук знал этот взгляд — как будто разговор был лишь формальностью, ведь они уже успели предугадать любой возможный исход их разговора. Во-первых, Чонгук так прекрасно знал Тэхёна, что любая его ответная реакция могла быть отголоском того, что уже соответствовало ожиданию Чонгука о его друге. А во-вторых, потому что, каждый разговор они вели раньше, в те тысячи часов, когда они не могли расстаться друг с другом. Они знали друг друга наизусть, настолько совершенно во всех отношениях, в каждой причуде и возможностях так, что бывало они мыслили одинаково, думали об одной и той же идее.       Чонгук никогда не скажет, что Тэхён ему надоел и что теперь он узнал его так хорошо, из-за чего ему пора двигаться дальше, как пчеле, истощившей нектар цветка. Скорее, Тэхён был для него как чтение любимой книги, к которой он будет возвращаться снова и снова, зная, что она примет его с той же неизменностью, приветствием с тем же черным шрифтом на бумажных страницах, приветственными словами в утешительной темноте. И если он умел произносить фразы при чтении, то это наполняло его только гордостью за то, что он усвоил что-то из своей абсолютной любви, что он обладал отпечатком уникальной неповторимости Тэхёна в своих мыслях.       — Может быть My Funny Valentine после двенадцатитысячного прослушивания уже начнёт тебе надоедать? — поинтересовался Чонгук с усмешкой и с лёгкостью мог предсказать уровень ужаса на лице Тэхёна после этого.       — Я не смогу ничего объяснить человеку, который смотрит один и тот же фильм каждые выходные, — Ким покачал головой, снижая скорость по приближению к северной парковой дороге. — Если здесь кто-то и нарушил своё право на критику, так это ты, Гуки.       Чонгук в усмешке прикусил губу и отвернулся. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть лёгкую улыбку на устах друга.       — Есть, наверное, просто песни, от которых нельзя устать, — задумчиво произнёс Тэхён. — Я чувствую это эксклюзивное качество, произведённое за последнее тысячелетие. В наши дни ты знаешь песни верхних строчек чартов.       Чонгук только изогнул бровь, на что Тэхён усмехнулся:       — Ладно, я, как фанат джаза, не должен говорить слишком много слов об однообразии, но… ты понимаешь, к чему я клоню.       — Как всегда, Тэ, — он прикусил нижнюю губу, зная, что не сможет сдержать своих следующих слов, сколько бы усилий ни прилагал, — ты неисправимый слушатель этой музыки за рулём.       Тэхён же выбрал метод, который он в основном и выбрал, чтобы пресечь критику Чона — увеличил громкость и позволил старой музыке прервать их разговор. Чонгук мысленно вернулся в то время, когда они были теми двумя в более простом мире, который не пытался через каждые несколько шагов наступить тебе на горло. Или он тогда просто не признавал этой явной враждебности мира?       — Знаешь, — сказал как-то Тэхён, когда солнце бросило дорогу во власть сумерек, а его волосы залило серебристым переливом, — я все больше думал о… Слоутауне в последнее время.       — О Слоутауне? — пискнул Чонгук, не ожидая от себя такого звука. Должно быть, прошло уже несколько лет с тех пор, как они говорили об этом в последний раз, через несколько месяцев после того, как они побывали там.       — Ты помнишь? — голос Тэхёна прозвучал мягко в сумраке салона машины, и Чонгук почувствовал, как его глаза скользнули по его лицу. Глубокая уязвимость завладела чужим голосом, словно Тэхён едва осмеливался указать на эту частичку своего детства, особенно теперь, когда Чонгук больше не нуждался в ней.       — Помню ли я? Конечно! Конечно, помню! — намёк на усталость, вызванную сумерками, казалось, мигом исчез, когда он немедленно ровно сел и посмотрел на своего лучшего друга недоверчивым взглядом. Взгляд Тэхёна заставил сердца забиться чаще, он видел в нем глубокое облегчение. — Мы провели в нем половину нашего детства. Я помню каждый его угол, каждое слово, которое мы когда-либо произносили в его стенах.       — Неужели? — удивился друг. — Должно быть, прошло более десяти лет с тех пор, как мы не были в Слоутауне.       Чонгук сжал губы, чувствуя, как смущение пытается заткнуть ему рот, но настороженный взгляд Тэхёна освободил его душу от того, что он скрывал от него в течение многих лет:        — Я часто бывал в Слоутауне, Тэ. После, когда тебя отправили в интернат… и я не мог связаться с тобой в течение недели.       — Ты был…что? — шокировано уставился на него друг.       — Я скучал по тебе, окей? — Чонгук фыркнул и почувствовал, что щеки его вмиг покрылись румянцем. — Больше, чем я десятилетний хотел тогда, чтобы ты знал. И поскольку в тот момент у меня ещё не было контакта с кланом, это был мой единственный способ оказаться в таком месте, где всё было связанно с тобой.       Сначала он думал, что Тэхён будет смотреть на него до конца своей жизни с открытым ртом, — даже если они неслись по шоссе со скоростью семьдесят миль в час, — но затем он издал хриплый смех, который, как и его голос, казалось, извергался из него, как лава из неспокойного вулкана:        — Не обманывай меня.       — Я не обманываю, Тэ, — Чонгук решил не делать из этого большого дела — в общем, это было давным-давно, и Тэхён был его лучшим другом, было естественно, что он скучал по нему, когда того отправили в престижный интернат на север штата.       — Боже, я всегда думал, что… Слоутаун не значит для тебя и половины того, что значит для меня, — даже когда Тэ снова посмотрел на дорогу, Чонгук почувствовал, как всё ещё ощущает на себе его тяжёлый взгляд. — Я всегда думал, что ты находился там… просто потому, что я всегда настаивал.       — Ты что, с ума сошёл? — Чон покачал головой, и ему показалось, что в нем осталось столько же детского умиления, с которым произнёс бы эту фразу пятилетний Чонгук.       — Этот… город, который ты придумал, заставил меня пережить почти всё.       Как и твои братья и сестры, которых ты любишь, и о которых я бы никогда не сказал ни слова, — добавил он в своих мыслях. — И не потому, что боюсь, что ты поставишь их выше меня, а потому, что я знаю, что ты этого не сделаешь.       Тэхён не ответил, и только когда Чонгук поднял на него взгляд, то заметил, что его лучший друг крепко обхватил пальцами руль и поджал губы, словно виня себя в чем-то серьёзном.       — Ох, Гуки… я, я не знал этого.       — Я никогда не говорил тебе, — ответил Чонгук, — и пока ты не скрываешь недавно обнаруженные, но глубокие способности к чтению мыслей, я не знаю, как ты мог получить эту информацию.       — Братская интуиция?       — Ничего подобного, — фыркнул Чонгук, — и не надейся на это.       Тэхён посмотрел на него с глубоким сомнением, но явно не был достаточно уверен в том, стоит ли вступить в войну противоречий.       Они провели остаток поездки в тишине. Незабываемое присутствие Слоутауна висело между ними как пропагандистский плакат с чёткой картинкой и слоганом. Молчание преобладало, пока Тэхён не выехал через Ойстер-Бей на знакомую дорогу, которая появилась перед ними в типичном районе Лонг-Айленда, в тени дрожащих от ветра сосен, по узкой полоске скалы, омытой в обе стороны первыми выступами Атлантического океана.       Поместье Бейвилля, особняк, где выросли Тэхён, его сестры и их двоюродные братья, находилось в конце разбитой лагуны, носившей атмосферное название Mill Neck Creeks. Лагуна относилась к природному заповеднику Ойстер-Бей, находящийся под умеренно-оживлённым автомобильным мостом, а на том же месте, на узкой полоске суши между двумя водами, возвышался особняк. С улицы его было трудно разглядеть: ряд высоких, густо посаженных красных кедров позволял сразу разглядеть лишь узкие полосы, но изящные, точно выточенные дорические колонны, возвышавшиеся перед главным крылом загородного дома, мелькали даже сквозь самую густую листву. Над залом, окружённым колоннами, возвышался побеленный потолок, а прямо напротив, в разительном контрасте, между узкими изящными хрустальными окнами выстроился кирпичный фасад.       В сумеречном свете Чонгук смотрел в окна, в которых горел свет, и видел силуэты, отбрасывающих длинные искажённые тени на постриженный газон перед домом, — безусловный знак того, что за стенами особняка вечеринка была в самом разгаре, а они с Тэхёном опоздали на целый час.       Парковка была заполнена машинами: большинство из них — это черные неприметные внедорожники, которые можно было увидеть сотнями стоящими перед банками или около светофоров, — и только через несколько метров от них дорогой итальянский спортивный автомобиль противоречил системе, — один, что полностью соответствовал вкусу Тэхёна.       С тяжестью и неприятной пульсацией в желудке Чон приметил знакомый ла феррари аперта, небрежно оставленный на повороте, словно её владелец не заботился о том, что перекрывает дорогу другим. Крыша была поднята, а задние колёса утопали в траве. Тэхён с ухмылкой покачал головой, когда проезжал мимо машины своего кузена на своей, и нацелился на маленькое, почти недоступное парковочное место между внедорожником и Мерседесом, чтобы припарковаться.       — Кажется, почти все там, — небрежно сообщил он Чонгуку, для которого эта информация и без того была известной. Он знал почти каждую машину, которая находилась на парковке особняка, и, кроме того, он знал, какому ещё столь недалёкому спонсору, покровителю или другу клана Ким принадлежала машина, о которой шла речь.       Неудивительно, что Ким Хёншик использовал празднование день рождения дочери для того, чтобы созвать масштабную встречу своих союзников. Это было даже более чем характерно для него.       Тэхён повернул ключ зажигания, выключив гудящий двигатель своей машины, прежде чем раздался знакомый щелчок защёлки двери, выпуская Чонгука секунду спустя на дорожку из мелкого гравия. Ким небрежно засунул ключ в карман штанов после того, как из багажника вытащил сначала подарок Чона, упакованный в длинную узкую картонную упаковку, а затем свой — бумажный пакетик от Картье.       — И ты, конечно, все ещё не хочешь сказать мне, что там? — спросил он Чонгука, сверкая глазами.       — Ты скоро сам увидишь.       Теперь, когда они вышли из машины, признаки начала вечеринки были уже более очевидны. Сквозь приоткрытые окна первого этажа проникал наружу шум множества голосов: достаточно невнятный, что не разобрать ни единого слова, но не менее успокаивающий своим спокойным настроем вперемешку со смехом. С другой стороны особняка, той, что была обращена к океану, до них доносился плеск воды из бассейна и звон бокалов.       На аккуратно постриженной лужайке перед домом сидели три молодые девушки — вероятно, пара подруг Соры, которые хихикали, когда Тэхён и Чонгук прошли мимо них, направляясь в сторону дубовой входной двери. Ким ухмыльнулся им, а Чонгук сделал вид, что полностью поглощён разгадыванием вида особняка и не заметил их.       Поместье Бейвилля было построено ещё в девятнадцатом веке по заказу богатого промышленника, желающего жить на берегу моря, как и многие, кто стремился к отступлению от сельской местности, вдыхая дымящийся лёгкий, полный канцерогенных паров воздух в развивающемся промышленном городе Нью-Йорке. Он был построен в классическом стиле — это Чон узнал у друга — с белыми колоннами, которые были смоделированы эллинистической формой, хотя основной корпус здания имел кирпичный фасад, скорее всего, архитектор ориентировался на модные викторианские замки.       Несмотря на первое впечатление солидности, которое усадьба неизбежно навязывает любому гостю, любимой деталью Чонгука в Бейвилльской усадьбе всегда были асимметричные колонны, выстраивающие в перистиль (называемый правым крылом, так как находился с правой стороны дома). Летом базилика была завешана белыми занавесками в каждой арке, которые нежный морской бриз раздувал, играл с шёлковыми волнами.       Также ему нравилась мансарда, в окнах которой всякий раз горел свет, когда кто-нибудь заходил на заваленный чердак, и поскольку никто из семьи никогда не посещал это место, это всегда означало для Чона, что Тэхён ждал его там, наверху. Мансарда была, возможно, самой шикарной частью этого дома, который был пристанищем одного из крупнейших кланов Северной Америки в течение нескольких поколений. Там, наверху, рядами стояли ящики с одеждой, которая стала мала для владельцев, были разбросаны игрушки и старые украшения, не выдержавшие течения времени. Мансарда всегда была для Чонгука местом сбора старья, но он никогда не упускал случая встретиться там с Тэхёном, вдали от ревнивых взглядов и ропота братьев и сестёр, чтобы окунуться в их собственный мир.       Тэхён первым шагнул на крыльцо и небрежно свободной рукой распахнул тяжёлую дверь, позволяя шуму изнутри тут же окружить их. Прихожая, к которой примыкали гостиная и салон, была залита звонким светом и разговорами гостей, расхаживающих с бокалами шампанского в поисках собеседников. Слабый ветер дул через открытую дверь внутреннего дворика, за которой веранда перетекала в бассейн и задний двор. Сразу за ним виднелось море, прекрасный белый песчаный пляж, который находился всего в добрых двадцати метрах, прежде чем бушующие волны Ойстер-бэй захватывают землю.       Многие из присутствующих гостей не разговаривали с Чон Чонгуком совсем. Он подозревал, что они — друзья Соры или, возможно, соседи, каким-то ветром занесённые сюда, он узнал мужчин и женщин, которые было здесь не просто для празднования восемнадцатилетния младшей дочери торговца, как Ким Хёншик был известен в широких кругах.       Ким Ынджин, старшая двоюродная сестра Тэхёна, стояла в твидовом платье, явно сшитым на заказ, стояла у стойки с напитками из красного дерева, накрытой тяжёлой скатертью, которая обычно лежала веками никем нетронутой в гостиной. Прямо сейчас она занята тем, что ловко наливала соседу семьи Ким в бокал Моэ́т э Шандо́н, робко улыбаясь. Заметив в дверях двух дорогих гостей, она улыбнулась им, глядя через плечо соседа, на что получила мгновенно улыбки в ответ.       Чонгук понимал Ынджин как никто другой. Она была самой старшей из молодого поколения Ким, а также она меньше всех из наследников унаследовала серьёзность и лукавость. Она обладала нежной, любящей натурой, которая дарила свои чувства не только своему брату, но и ему, как постороннему, раз уж так сложилась судьба.       — Должны ли мы искать Сору? — поинтересовался Чонгук, шепнув другу на ухо.       — Думаешь, Арым уже здесь? — ответил тот вопросом, отчего Чонгук неслышно вздохнул. Конечно, Тэхён вновь пытается разрешить эту тупую конкуренцию между членами семьи.       — Понятия не имею, — признался Чон, — я не видел её машину на парковке.       Арым водила серебристый вольво, который находился всегда в идеальном состоянии, как будто он только что выехал из автосалона. Чонгук и Тэхён, будучи мужчинами, были очень небрежными в движениях, отчего на ламбе старшего немало царапин от ключа и других косяков, которые они сами и сделали.       Тэхён начал пробиваться сквозь толпу гостей в своей изящной манере, здороваясь с каждым кивками головы, небрежно и торопливо, но никто не смел делать ему замечания. Чонгук почувствовал, как рука Тэхёна почти незаметно коснулась его спины, удерживая друга рядом.       Центр вечеринки бы в гостиной, куда и направились парни, там же стояла и Ким Сора, самый молоденький цыплёнок клана, среди своих друзей в пышном платье с оборками, которое смотрелась на других бы отвратительно, и дарила окружающим улыбку. Если Арым отражала все острые, язвительные стороны Тэхёна, то Сора была мягкой и доброй, то, что ценил Чонгук в своём лучшем друге. Две сестры на самом деле были противоположностями друг другу, удачно воссоединяясь в брате.       Чонгук сразу понял, что потребуется не менее четверти часа, чтобы пройти через ряды друзей Соры, что, однако, не являлось для Тэхёна сизифовым трудом.       В другом конце гостиной, около стеклянного шкафа, в котором хранился весь алкоголь семьи, Чонгук заметил Ким Хёншика и стоящих рядом советников и брата. Как всегда отец Тэхёна был облачён в тёмный костюм, его черные сальные волосы были аккуратно зачёсаны назад. Ему явно не хватало только дымящейся сигары из Колумбии или Кубы, на которую Соединённые Штаты наложили торговое эмбарго, и Ким Хёншик во всех отношениях соответствовал бы образу типичного мафиози.       Глава картеля Бейвилля заметил прибытие своего наследника, однако, даже не попытался сделать и шага, чтобы поприветствовать сына. На мгновение его взгляд даже коснулся Чонгука, который сразу же притворился очарованным картинной галереей на стенах зала. Каждый раз, когда Ким Хёншик интересовался им, Чон чувствовал глубокое беспокойство, охватившее его, от которого трудно было избавиться, словно его внутренний мир был исследовано вдоль и поперёк, и все его намерения были раскрыты на картах. Чонгук поспешил покинуть салон, но наткнулся на спортивное тело темноволосого молодого человека, балансирующего с тяжёлым подносом с виски на предплечье.       — Черт, не могли бы Вы… — начал он, спасая поднос от опасного уклона, но как только его взгляд упал на Чонгука, его злой хмурый взгляд сменился широкой улыбкой.       — Гуки! Я не заметил, что это ты.       — Привет, Чимин, — усмехнулся Чон, узнав своего драгоценного друга.       Пак Чимин, как и он, был частью картеля, не будучи при этом Кимом. Он был незначительной фигурой в требовательной безжалостности клана, так же, как и его мать, запрещал быть преданным клану навечно — теперь это значило, что он целый вечер будет таскать бокалы виски. Друг вытянул шею, оглядывая весь салон.       — Тэхён уже здесь?       Чонгук кивнул в сторону окруживших Сору людей.       — Где-то там.       Чимин кивнул, как будто он не ожидал ничего другого.       — Конечно, — бросил он, сердито посмотрев на тяжёлый поднос с очками на предплечье. — Чонгук, я должен быстро доставить это боссу, а то моя рука отвалится. Ты меня здесь подождёшь? Я хочу поболтать с тобой.       Он молча кивнул, а Пак, мило улыбнувшись ему, тут же исчез в толпе. Его не удивило, что Чимин хотел поговорить с ним. Он проводил в поместье больше времени, чем Чон, поэтому ещё несколько лет назад они договорились быть информаторами друг для друга. Чонгук снабжал Чимина анекдотами из внешнего мира, а тот в свою очередь рассказывал ему обо всем, что происходило в этом доме за закрытыми дверями.       В ожидании Чимина он поставил подарок для Соры на стол, надеясь, что он не потеряется как-нибудь. В тот момент, когда он хотел поприветствовать Ынджин, которая по-прежнему стояла у двери террасы, тогда заметил, что чума и холера, как он мысленно иногда называл её (а это было ещё одно из более менее безобидных прозвищ), она скрылась в соседней комнате.       Чон быстро нырнул за беседующую группу людей, чтобы избежать взгляда Сокджина, который в любую минуту мог обнаружить его.       Кузен Тэхёна вышел из кухни вместе с Арым в тот момент, когда Чонгук оставил подарок на столе. Каждый раз, когда Чонгук смотрел на это красивое, почти королевское лицо, гнев в нём начинал закипать и бурлить.       Сокджин смеялся над чем-то, закинув руку на плечи Ынджин, которая, широко ухмыляясь, смотрела на него. Даже Арым рядом с ними, казалось, забавлялась этим, потому что усмешка лежала на её тонких губах, пока она дёргала правой рукой бахрому на своём коктейльном платье. Чонгук собирался отвернуться с презрительным видом, как Тэхён — теперь уже без подарка — шёл обратно. Его лицо мигом оживилось, стоило ему увидеть своих кузенов и сестру, стоящих у буфета с напитками, и пересёк комнату, чтобы присоединиться к ним.       Когда Сокджин заметил его, насмешливая, но искренняя улыбка расползлась по его губам, и он коснулся плеча Тэхёна, чтобы поприветствовать его. Начать разговор кузенам не составило труда. Каждый раз, глядя на Тэхёна и Сокджина, как они мило обходились друг с другом, как хорошо понимали друг друга, он чувствовал, что является нарушителем порядка в их мире.       Он не был Кимом. Не был даже королевской или княжеской особой. Арым и Сокджин не раз давали ему это понять, и в такие моменты Чон всегда чувствовал всепоглощающую печаль: он даже не был частью Тэхёна.       Частью Тэхёна, который, ухмыляясь и поддевая брата, стоял рядом с ним и, очевидно, воспитывал его. Это был Тэхён, который однажды возглавит клан своего отца, тот, кто не должен видеть в Чонгуке не друга, а подчинённого. (Только он этого не сделает, только Чон слишком ревнив и ограждён от внешнего мира, чтобы понять это).       Он вырвался из своих размышлений только когда вернулся Чимин. Пустой поднос он держал в правой руке.       — Выйдем? — пробормотал он на ухо другу. — К бассейну? Там мало народу, поэтому сможем спокойно поговорить.       Чонгук кивнул, радуясь, что кто-то помог ему спастись от неприятного скользкого взгляда Сокджина до конца вечера. Чимин, будто читая его мысли, затронул эту неприятную тему разговора:       — Мы не пойдём через террасу, там Сокджин, а я хотел бы закончить этот вечер целым и невредимым.       Они вернули поднос на кухню, где Пак Исыль, мать Чимина, стояла у плиты, извлекая противень с готовыми пиццами-улитками из духовки и ставя готовить новую порцию. Чимин аккуратно подобрался к подносу с готовыми угощениями и выкрал одну, уворачиваясь от шуточного замаха для удара матери.       — Пак Чимин, ты жадная сорока! — ругала она его, уперев руки в бока и сердито глядя на сына. — Они ещё даже не остыли. И… О, привет, Чонгук-а!       Её недовольное выражение лица сменилась счастливой улыбкой, и Чон поспешил заключить маленькую худенькую женщину в объятия. Пак Исыль уже не молода, она много и тяжело трудилась всю жизнь: её некогда красивые черные волосы обрели новый цвет, пока только на нескольких седых прядей, однако, наступит момент, когда она будет полностью седой. Прижав женщину к себе и сжимая её тощее тело в своих руках, Чон чувствовал только кожу и кости, скрытые за черным служебным платьем и рабочим фартуком.       — Мой дорогой, я не видела тебя целую вечность, — заговорила она на корейском, ласково перебирая пальцами его спутанные волосы. Он чувствовал, как критично она осматривала его, словно собираясь снова высказать ему, какой её мальчик худой и, вероятно, плохо ест.       — Оставь его в покое, ма, — вмешался в разговор Чимин, сунув в рот пиццу-улитку, и шумно жевал. — Ты знаешь, сколько у него дел.       Госпожа Пак, схватив кухонное полотенце, висящее на её плече, замахнулась и легонько ударила сына по рукам.       — Не разговаривай с полным ртом, Пак Чимин! — её морщинистый лоб разгладился, когда она снова повернулась к Чонгуку. — Ах, мой мальчик, я так рада видеть, что с тобой всё в порядке.       Женщина печально покачала головой, отрывая пиццы-улитки от бумаги для выпечки лопаткой.       — В последнее время мы не слышим хороших вещей из города. Только и слышу о предательстве, об убийстве и снова убийстве. Ветер переменился, — она глубоко вздохнула, подняв беспокойный взгляд на Чонгука и Чимина, а потом посмотрела вдаль на Сокджина, Тэхёна и их сестёр, которые по-прежнему стояли в дверях террасы и беззаботно смеялись. — Ветер явно влечёт за собой перемены. И я не уверена, что он будет дуть в нашу пользу.       Чимин фыркнул, не прислушиваясь к волнительной речи матери, Чонгук смотрел на неё с любопытством:        — Что случилось, миссис Пак? Вы что-нибудь слышали?       — Ничего такого серьёзного, — покачала она головой. — Я просто хочу, чтобы ты позаботился о себе, хорошо, Чонгук-а? И о Тэхёне. Я знаю, что там, в городе, вам иногда приходится делать вещи, которые подвергают вас опасности, и я бы лучше спала ночью, если бы была уверена, что вы вдвоём не натворили глупостей.       — Не волнуйтесь, миссис Пак, — заверил он её со всей серьёзностью, — я всегда осторожен.       — Я знаю, Чонгук. Ты же не Чимин, — она перевела взгляд в сторону, продолжая заниматься своими делами.       — Эй, что это значит? — возмутился Чимин, тут подавившись маленькой пиццей. Он начал сильно кашлять, Чонгук слегка похлопал по спине, расплываясь в усмешке. Впервые за этот вечер, с того момента, как вошёл в поместье, он улыбнулся.       — Видишь? — произнесла мать, оставаясь спокойной и не отрываясь от своих дел. — Именно это я и имею в виду. А теперь убирайся из кухни, ты мне здесь только мешаешь.       Она пригрозила им кухонным полотенцем, отчего Чимин схватил Чона за рукав его кожанки и потянул к двери, соединяющую кухню и внутренний двор с бассейном.       Действительно, около бассейна было тихо, как и предсказывал Пак. Выложенную плиткой площадку освещали висящие на стенах маслянистые факелы, распространяющие всюду свой тяжёлый запах и отражающиеся вместе с огнём в прозрачной, чистой воде. Частный пляж начинался в нескольких метрах чуть дальше, а за ним — океан, который теперь, когда ночь окончательно осела на острове, шумел громче и был слышен отчётливее.       Теперь особняк возвышался позади них: уже без колонн и кирпичного фасада, зато с большими окнами и стенами, выкрашенными в белый цвет. На верхних этажах свет не горел, а значит, все гости находились на первом.       Чимин опустился на край бассейна, снял обувь и закатал штанины, опустив ноги в прохладную воду. Слабые волны потревожили спокойную поверхность воды, по которой провёл ладонью Чонгук, присев рядом с другом.       Некоторое время они вместе смотрели через дверь террасы на мир, к которому они были очень близки, но не входили в него. Тэхёна не было видно, зато Сокджин был на обозрении, обнимающий Сору, что улыбалась ему и принимала поздравления.       — Как кто-то может быть таким красивым и злым? — скривившись, спросил Пак, наблюдая за кузеном Тэхёна, который над чем-то заливисто смеялся, запрокинув голову.       — Зачем Бог поместил в эдемский сад дерево, если не хотел, чтобы люди ели его плоды?       Чимин с лёгким удивлением и недоверием покосился на него:        — Это ты сейчас так сравнил Ким Сокджина с чем-то вроде грехопадения?       Его друг, на самом деле, не был верующим, отчего Чонгук удивился, что тот использует религиозные понятия. Сам он слышал их сотни раз: перед сном, как ритуал, как напоминание или в рассуждениях.       — Я считаю, что Ким Сокджин настолько прекрасен, отчего нам сразу становится ясно, что не всё красивое — это хорошо, — пояснил Чон. — А ещё мы знаем, что жажда к мучениям и бессердечие можно ожидать и от того, кто выглядит так, будто способен только на героические поступки.       — А что насчёт Тэхёна? — ухмыльнулся Чимин.       — Он опровергает эту столь дерзкую теорию, — они встретились взглядом, отчего Чон усмехнулся. Сколько бы он ни любил, уважал и почитал Тэхёна, но беседами с Паком он искренне наслаждался.       Его друг был одним из самых проницательных людей из всех, кого он знал, несмотря на незаконченное школьное образование и то, что его использовали в клане только в качестве прислуги, не будучи при этом слишком уверенным в себе, как это часто бывало в таком случае.       Чимин обладал ныне почти вымершим умением восхитительно мило краснеть, когда его хвалили, а также способностью хихикать, если происходило что-то, что его забавляло или просто было привлекательно. Он унаследовал потрясающую красоту матери, которая утратила её из-за тяжёлой ежедневной работы, и твёрдую решимость от отца, который был под землёй дольше, чем Чимин ходил по этой планете.       При приглушенном свете он выглядел особенно непостижимым с его черными бархатистыми волосами, красиво переливающимися цветом при отсвете факелов, словно жидкая смола, и изящным профилем, сочетающим маленький аккуратный нос и пухлые губы, хоть и несовершенным.       — Что? — спросил Пак, поймав озадаченный взгляд друга.       — Ничего, — поспешно ответил Чон. — Просто ты такой… особенный, Чимин-и. По-моему, именно поэтому Сокджин тебя боится.       — Боится меня? — засмеялся Пак. — Сокджин не может никого бояться. Он просто ненавидит меня из-за низшего происхождения, а также из-за того, что его дядюшка относится ко мне с особым уважением. Ты же знаешь какой он пурист, — Чимин покачал головой. — Если он кого и боится, так это тебя, Чонгук. Ты самый смелый и беспощадный человек, которого я знаю. Ты бы измельчил в опилки каждого, кто сделает Тэхёну что-то плохое. Ты решительный. А вялая лапша по имени Сокджин изо всех сил скрывает своё бессилие.       Его слова заставили Чона безостановочно содрогаться в смехе, что помогло вытянуть всю печаль, что лежала камнем в его душе этим вечером. Чимин засмеялся в ответ и, толкнув друга в бок, брызнул в него хлорированной водой из бассейна, которая попала на кожаную куртку.       — Я скучал по тебе.       — А я никуда и не уходил, — глаза Чимина сверкнули.       На другом углу бассейна подружки Соры решили, что им пора возвращаться в центр вечеринки. Чонгук заметил, как Чимин кусал губы, мысленно находясь уже не здесь.       — Сегодня особенный день, — задумчиво пробормотал Пак.       — Что ты слышал? — напрямую спросил Чонгук, много лет назад научившийся не ходить вокруг да около.       — Ох, Чонгук, — обеспокоенно выдохнул Чимин. — Может, мама и права. Может быть, прошлое действительно когда-нибудь настигнет нас, и мы ничего не можем с этим сделать.       Он невольно сглотнул. Слова, которые он только сегодня утром подслушал от двух итальянских мафиози, тяжело осели в его мыслях и, чтобы ни случилось, он не был готов ни к одному исходу.       — Я даже почти уверен, что она права, Чимин-и, — он не мог не заметить, что его голос прозвучал мрачно, и только потому, что знал, что его друг внимательно наблюдает за ним, он отвёл тёмный, тяжёлый взгляд в сторону.       — Гонец едет сюда, — медленно произнёс Чимин, словно хотел проверить, как прозвучали эти слова со стороны. — Кто-то из семьи Чон Сынхи.       Чонгук повернулся к нему, словно его ударило током:        — Шутишь?       — Нет, — Пак покачал ладонями, — я слышал, как босс говорил об этом с Аном и не раз.       — Хорошо, в этом не должно быть ничего плохого, — произнёс Чон. — Если на самом деле сближение произойдёт снова, это будет только лучше для клана.       — Думаю, будет лучше, если эта семья останется в стороне от нашего клана. Они так и не простили Хёншику, что он женился на их драгоценной Сынхи и увёз её в Америку. То, что её убили итальянцы, было вершиной оскорбления.       — Но с тех пор прошло почти двадцать пять лет. В какой-то момент даже самые гордые, обиженные семьи забывают обиды.       — Чоны… другие, — размышлял Пак. — Мы не можем измерить это по нашим америко-корейским стандартам. Это невероятно сильная семья, которая имеет высокий статус со времён Чосон. Они не прощают и ничего не забывают. Я думаю, что настоящий гнев имеет глубокие корни.       — Но что им нужно от Хёншика? Войну они ему, наверное, после всего этого не объявят.       — Узнаем, — пожал плечами Чимин.       — Какое совпадение, что весь клан собрался здесь именно сегодня, когда эта столь изменяющая мир новость получила огласку.       — Действительно думаешь, что это совпадение? — улыбнулся друг.       Они сидели в молчании несколько минут. Чонгук продолжал плескаться рукой по поверхности воды, так что капли приземлялись на брюки Чимина.       — Эй, прекрати, — фыркнул он. — Я должен сейчас же вернуться к своим обязанностям.       Он бросил взгляд на дисплей своего мобильного телефона, который он извлёк из кармана брюк одним быстрым движением, проверяя время. Черт, и правда уже пора идти. Он ловко подскочил на ноги, на прощание потрепав друга по волосам, который даже и не сопротивлялся. Секунды спустя он пересёк бассейн и вернулся на кухню. Чонгук наблюдал за ним издалека, видел, как Чимин во второй раз украл у матери две пиццы-улитки с подноса прежде, чем проскользнуть обратно в гостиную.       Как и всякий раз, когда он разговаривал с Паком, он становился жертвой грусти, меланхолия, которая напомнила ему о том, что его хён потратит впустую эту жизнь, будучи слугой.       Отец Чимина был для Хёншика, как теперь Чонгук для Тэхёна: телохранитель, защитник, советник и, главное, лучший друг. В колумбийской мафии такой пост называли «Сикарио», и поскольку в корейской структуре не было эквивалента этому, Чонгук просто взял себе прозвище. Отец Чимина отдал свою жизнь за Хёншика, и из глубокой благодарности за эту жертву отец Тэхёна взял овдовевшую жену и новорождённого сына под защиту клана, убедившись, что они всегда могут жить в достатке.       Когда Чонгук устал от бездумной игры с поверхностью бассейна, он заметил, как свет загорелся в одном из окон второго этажа, точнее, в старой комнате Тэхёна, и, увидев движение темных штор, он понял, что его лучший друг, должно быть, нанёс визит своему детству. Он поднялся на ноги, возвращаясь в гостиную, где, к его большому счастью, не было ни Сокджина, ни сестры, ни кузины. Облегчённо вздохнув, Чон направился к лестнице. На полпути две маленькие тёплые ручки легли ему на глаза и звонкий голос с лёгким ново-английским акцентом весело произнёс:       — Угадай, кто?       — Принцесса Лютик, — улыбнулся Чон.       Он был уверен в своём ответе, поэтому поспешно повернулся, ловя в объятия Ким Сору, радостно выкрикнувшую:        — Уэсли, мой конюх, ты пришёл!       Это была их старая игра, когда они называли себя в честь персонажей культовых фильмов восьмидесятых, и с тех пор, как Чонгук показал ей «Невесту принца» около года назад, язвительная принцесса стала одной из её фаворитов.       — Конечно, я здесь, — ухмыльнулся Чон. — Ты правда думала, что я пропущу твой восемнадцатый день рождения?       — Если бы все только могли перестать подчёркивать, что мне сейчас восемнадцать, а я теперь носительница совершенно новой ответственности, — восклицала она, закрыв руками лицо. — Мне восемнадцать! Лучшая часть моей жизни уже прошла, и что я сделала? Абсолютно ничего. Прости, меня охватила паника…       Чонгук с усмешкой посмотрел на неё. За всё то время, что они знакомы, он прекрасно уже знал, что она более драматична, чем дивы шестидесятых годов.       — Хэй, принцесса, без паники! — Чон ласково поправил выпавшую из красивой причёски прядь, а она смотрела на него большими преданными глазами, тяжело дыша в его руках, словно ей снова было десять. — Ну, и что? Тебе всего восемнадцать. И в параллельном мире, где измеряется время с помощью огромных песочных часов, тебе прямо сейчас одиннадцать или около того. Кто вообще решил, что восемнадцать — такой уж важный этап в жизни? Это просто глупая условность, Сора.       — Но ведь теперь я отвечаю за себя. Я не готова к этому…       — Никто и не ждёт, что ты возглавишь государство с сегодняшнего дня, — усмехнулся он. — Маленькими шагами, принцесса. Сначала ты узнаешь свой номер социального страхования, затем ты сможешь открыть счёт самостоятельно, и, прежде чем ты это осознаешь, сама позвонишь в больницу, чтобы записаться на приём.       — О, мой друг, этого никогда не случится, — категорично ответила она, прижимаясь к нему, как испуганная кошка. — Я должна просто уйти и стать отшельницей.       — Пришлёшь тогда мне открытку, — он вынырнул из её рук к картонной коробочке, который по-прежнему лежала там, где и оставили. Её лицо посветлело, стоило увидеть коробку.       — Боже мой, Гук-и, это для меня?       — Представь себе, Сора. Или ты знаешь ещё одного именинника?       У неё не было желание отвечать на его сарказм, потому что она уже разорвала упаковку, вынув картонный рулон и тут же развернув его, рассматривая плакат с затаившимся дыханием. Чон наблюдал за переменами эмоций на её лице, когда оно приобрело оттенок недоверия.       — Это настоящий автограф?       — Ага, — он наткнулся на него в антикварной лавке, когда пробегался глазами по витринам в поиске подарка. — Я нашёл его в 'The Strand', очевидно, что он связан с энтузиастом Фрицем Ланге, который скончался уже давно. И поскольку я точно знаю, как сильно ты любишь "Метрополис", я подумал, что…       Остальные его слова утонули в удивлённом выкрике, когда Сора навалилась на него всем своим весом, крепко обнимая за шею, отчего ему стало не по себе.       — Чонгук-а, это так замечательно. Ты самый внимательный человек из всех, я так люблю тебя! Я еду во Францию изучать кино!       Он разорвал объятия, удивлённо уставившись на девушку.       — Что?       — Я люблю тебя.       — Нет, что ты дальше сказала.       — Киноакадемия в Париже, — она пальцами ухватилась в оборки платья, — у меня там уже даже есть квартира.       — Сора! — воскликнул Чонгук, отчего она испуганно вздрогнула. — То есть… это здорово. Я так рад за тебя.       На самом деле он не чувствовал ничего, кроме глубокого облегчения, растёкшегося по его венам. Сора всегда была самой молодой в семье, её не интересовал подход к власти, — она постоянно витала в облаках, терялась в сценариях и черно-белой классике, вместо того, чтобы участвовать в неозвученной вслух войне братьев и сестёр.       Он испытывал облегчение от того, что девушка решила отвернуться от такой жизни, от злого и развращающего бизнеса, чтобы делать то, что действительно сделает её счастливой.       — Истинная смелость, Сора, — пробормотал он, когда она смотрела на друга с дрожащей губой, словно сейчас польются слёзы из глаз, — состоит в том, что ты можешь постоять за то, во что веришь.       Она не ответила. Лишь обняла крепко, словно уже прощаясь. Затем, когда девушка отстранилась от него, Чон увидел в её глазах жемчужинки слёз.       — Спасибо, Чонгук-и. Мне нужно спрятать плакат, чтобы не повредить его.       Как только она отошла, Чонгук увидел, как к нему приближался тот, кто заставляет сердце рухнуть от страха. Черные глаза Сокджина испепеляли его издалека — он не сводил с него взгляда, пытаясь сжечь его тут же. Чонгук сопротивлялся желанию нажать аварийную кнопку справа, чтобы сбежать под шумок в хаосе пожарной сигнализации. Ну, по крайней мере, Сокджин был один, поэтому Чон глупо надеялся, что сможет с ним справиться.       — Чон, — мягко произнёс Ким, пытаясь показаться дружелюбным, — давно не виделись.       Чонгук молчал, считая про себя до тридцати. Сокджин, не вытерпев отсутствия реакции в его сторону, продолжил:       — Много дел, не так ли? Домен сам себя в чистоте содержать не может.       Это издевательство, которое тянется уже давно, потому что Ким Сокджин разговаривал с ним только на английском, хотя к братьям, сёстрам и кузенам всегда обращался на корейском. Чонгук знал, какую игру вёл Ким: они одной национальности, имели общий родной язык, только Чон был низшего происхождения. Ким также поступал с Чимином.       Сокджин продолжал говорить, но единственное, что слышал Чонгук — неразборчивая речь, из которой каждые несколько секунд вырывалось одно и то же слово: «Тэхён».       Соберись, Чонгук, — говорил парню его разум. — Ты хочешь продолжать пялиться на него, как на чучело коровы, или потихоньку вступишь в контратаку?       Но вместо того, чтобы что-то сделать, Чон чувствовал, что его уносит всё дальше и дальше — словно он упал в океан, и вода безжалостно тянет его ко дну моря. Он никогда не проявлял дружелюбия к Сокджину, однако, впервые открыто его игнорировал. Чон чувствовал себя ужасно беспомощным, когда слышал хриплый, гипнотизирующий голос Сокджина, звучащий где-то на краю его сознания.       Его взгляд затуманился. Перед глазами из тумана вырос город, который в последний раз он видел в возрасте тринадцати лет. А потом… он повзрослел.       Он не изменился. Как и должно быть в городе мыслей, белый солнечный диск светил ярко, всюду разбрасывая свои лучи, зелёная трава под ногами пахла сочно и вкусно. У крепости города, что выдержал не одну атаку, стояла тишина, и лишь где-то вдалеке раздавался смех двух детей, которые бегали по пустым улицам, играя.       — Подожди меня, Чонгук! — воскликнул Тэхён. Тут ему было меньше одиннадцати. — Ты слишком быстрый!       Внезапно он оказался в центре города, на большой площади, которая была ограничена высокими стенами со всех сторон. Солнце сияло прямо над ним, не отбрасывая тени от предметов. Тэхён стоял напротив: ему едва исполнилось семь, но его карие глаза смотрели на мир по-взрослому.       — Чонгук? — спросил он.       Он аккуратно опустился на колени, чтобы семилетний Тэхён не утыкался в его затылок. Маленький друг протянул к нему руку, коснувшись лба, как и раньше.       — Почему ты никогда не говорил мне об этом, Чонгук? — погрустнел мальчик, когда тёплая рука легла на его лоб, как будто ему сейчас предскажут будущее. — То, что делал с тобой Сокджин… Что… мой клан… моя семья сделала с тобой.       — Я не хотел сделать тебя несчастным, — признал Чон, — не хотел вбивать клин между тобой и твоей семьёй. Мои раны заживут, Тэхён. Но для тебя важно, что ты можешь доверять своему клану.       — Почему ты вернулся, Чонгук? — опечалено пробормотал Тэхён. — Разве ты не избавился от тьмы?       Чонгук задержал дыхание, рассматривая лицо друга, которое с каждой секундой растворялось, представляя взору гостиную поместья. Собеседник смотрел на него с недоумением:         — С тобой все в порядке, Чон? Ты на мгновение как-то отстранился от этого мира.       Ярость, возникшая за секунду из ниоткуда, требовала уничтожить усмешку на лице Сокджина, который с вызовом смотрел на него.       — Ты не властен надо мной, Сокджин, — вдруг начал Чон, вызывая у Кима искреннее удивление. — Ты считаешь, что твои мелкие интриги против нас с Тэхёном скрыты, но ты не настолько хитёр, как думаешь.       — О чём ты? — презрительно скривилось прекрасное лицо кузена Тэхёна, но Чонгук прекрасно видел, как на щеках мужчины проступил румянец, словно его поймали с поличным, но он всеми силами пытался защищаться. — Будто я когда-то плёл интриги против кого-то из своего клана. Кровь, знаешь ли, гуще воды, Чон. Может быть, кто-нибудь другой поймёт тебя.       Подсознательная угроза была настолько очевидна, что сердце Чонгука начало слабо биться в груди. Но, прежде чем он смог ответить Сокджину, тот повернулся и исчез в гуще толпы. Чонгук не строил никаких иллюзий по этому поводу. Он был уверен, его слова выбили почву из-под ног Сокджина, и это вызывало у юноши удовлетворение, растекающееся по венам. Скорее всего, Ким вернётся, как только залижет свои раны.       Только когда он поднялся на второй этаж, он полностью осознал, что только что произошло. Он давно не был в Слоутауне, что почти забыл, каким внушительным и защищающим может быть их город. У него перехватило дыхание, когда он осознал, что мысленно вернулся туда, в то место, которое Тэхён создал для него в маленькой, неосвещённой квартире в Бруклине тринадцать лет назад.       Даже в полной темноте коридора он чувствовал, как проходил мимо бюста Боттичелли, который сильно пугал его в детстве. И, наконец, почувствовав прохладу дверной ручки, юноша отворил дверь. Тэхён стоял около рабочего стола, листая книгу, но тут же обернулся, услышав скрип двери. Чон вошёл внутрь, закрыв за собой дверь. Тэхён отошёл от стола, одарив его томной усталой улыбкой.       — Откуда ты узнал, что я здесь?       — Я видел свет в окне и силуэт за шторами.       Тэхён кивнул, словно ничего другого и не ожидал, и подошёл к кровати, которая, несмотря на необитаемость комнаты, по-прежнему была застелена тяжёлым покрывалом. В общем, комната, казалось, почти не изменилась с тех пор, как Тэхён переехал три года назад. Здесь ничего не менялось с самого их детства. Ряд плакатов тянулся вдоль по стене, рекламирующие мировые выставки, начиная с двадцатых годов, билеты в театр, билеты на самолёт, наклейки, академические достижения и, конечно же, фотографии. Хоть Чон никогда не был частью этой семьи, но отрицать, что он важная часть жизни Кима, он не может. Он видел себя сотни раз и всегда рядом с Тэхёном. Чонгук вдруг задумался, что судьба благословила его, подарив ему такого друга.       Он заметил взгляд друга, видел, как он перевёл взгляд на старые фотографии, и, усмехнувшись, повернулся к нему, его пальцы касались почти выцветшей фотографии, на которой Чонгук и Тэхёна держались за руки — это было через два года, после основания Слоутауна.       — Помнишь? — усмехнулся Чон. — Мы были на берегу моря, здесь, за домом. Арым показала тебе «Белую акулу» накануне вечером, и тогда ты решил, что нас обоих съедят, если мы хоть одной ногой ступим в океан.       — Что-то смутно знакомое, — ответил Тэхён с улыбкой. — Разве не ты сказал мне тогда, что мы должны плавать медленнее, чтобы акула нас не заметила?       — Это твоя идея была, — Чонгук в последний раз провёл рукой по фотографии, оборачиваясь к сидящему на кровати Тэхёну. — И Слоутауна.       То время, когда была сделана эта фотография, ознаменовало серьёзный поворот событий в его жизни. Тогда Ким Хёншик заметил, что его сын начал дружить с бедным мальчишкой, чья мать работала на клан в роли слуги. Чонгук хорошо помнил тот момент, когда вместо Тэхёна на пороге стояли двое незнакомых мужчин в чёрном. Они без всякой жалости схватили его и потащили к двери, в то время как он отчаянно сопротивлялся им. Поездка в Бейвилль на заднем сиденье чёрного внедорожника показалась ему тогда концом его жизни.       Это был первый раз, когда он увидел отца Тэхёна. В его памяти он был таким же, каким и сейчас: строгим, молчаливым и расчётливым, пытавшийся взвесить жизнь Чонгука, не придя ни к какому выводу.       Его за шкирку притащили в гостиную два амбала, где его уже ждала мать, широко раскрыв глаза от страха. Она была одета в тоже платье, что сейчас носит Исыль, и отвернулась, чтобы скрыть непрошеные слёзы.       Однако от Хёншика не исходило угроз, проклятий и насилия, скорее наоборот, он пытался не показаться грубым, заговорив с мальчишкой по-корейски:       — Тебя зовут Чонгук, не так ли?       До того, как Чонгук успел кивнуть, из-под лестницы вдруг выскочила маленькая фигурка и пробежала мимо отца, обхватив руками Чонгука в немой панике. Тэхён кричал и бушевал, проклиная отца в сотнях вариаций и на всех языках, которые он знал, если он осмелится даже подумать о том, чтобы забрать у него Чонгука. Хёншик поднял руку, чтобы прекратить истерику сына, и, как казалось, делал это не часто, потому что Тэхён тут же застыл на месте, как парализованный. Прежде, чем рука отца коснулась бы щеки ребёнка, Чонгук с криком бросился к нему, чтобы перехватить удар на себя.       В глазах Хёншика за эту долю секунды промелькнуло больше эмоций, чем Чонгук видел за всю свою прежнюю жизнь. В его взгляде были ярость, удивление, изумление и зарытое глубоко-глубоко внутри умиление. Он долгое время не понимал, что заставило Хёншика отвести руку назад и смотреть на этих двух, глубоко погрузившись в свои мысли, как будто он глядел сквозь них, как через окно в бесконечную даль.       Уже чуть позже, познакомившись с Чимином и узнав от него историю отца, он осознал, что Хёншик вспомнил в тот момент свою дружбу с отцом Пака, которая закончилась тем, что тот отдал за него свою жизнь.       Было кристально ясно, Хёншик остерегался, что его сын, который когда-нибудь станет главой клана, имел бескорыстную, глубокую связь с этим мальчишкой, что однажды повторит его судьбу. Или, чтобы в клане когда-нибудь не появился тот, кто разлучит их.       — О чём думаешь? — поинтересовался Ким, поднявшись с кровати, и раздвинул шторы, открыв окно. Тут же шум моря нарушил их молчание, и Чонгук, отойдя от стены, подошёл к другу, который стоял у окна и смотрел на океан.       — О нас.       Тэхён удивлённо поднял на него взгляд, и Чонгук заметил, как его пальцы на долю секунды крепко обхватили подоконник, словно пытаясь восстановить равновесие.       — О нас? О чем именно?       — Я… не знаю, — пожал плечами юноша, — столько времени прошло с того момента, когда были сделаны эти фото. Может быть, Слоутаун…       Тэхён прислонился к подоконнику, отзеркаливая движения Чона. Пока лучший друг смотрел на море, Чонгук рассматривал его — шелковистые волосы, обрамлявшие красивое лицо, отражая золото комнатного освещения, как и серебро Луны. Он был так красив, что сердце Чонгука сжималось от тоски, от постоянного благоговения и пульсирующего, жгучего немого восхищения. Все нити его жизни снова и снова возвращались к Тэхёну, словно он держал в руке красную нить, необходимую Чонгуку, чтобы выбраться из лабиринта.       — Так зачем ты пришёл сюда? — поинтересовался Чон.       — Я разговаривал с отцом.       — О, — звучит не очень хорошо. Только сейчас Чонгук заметил, что Тэхён выглядел сердитым и что он бросал злые взгляды на тусовщиков около бассейна, как будто они сделали ему что-то плохое. — И что?       — Сегодня он предрешил мою судьбу. Отец хочет найти мне жену, — казалось, эти простые слова вызывали у Тэхёна тошноту, потому он крепко сжал губы, отведя в сторону взгляд. — Он говорит, что я достаточно взрослый.       Чонгук почувствовал, как им овладел небывалый страх, который он не мог выразить словами. Его пульс участился. Он никогда не думал о том, что эта дружба, которая у него с Тэхёном, когда-нибудь придёт к концу, но теперь, когда такая возможность была в комнате, это почти сводило его с ума.       — Может быть, — начал Чон, пытаясь успокоить себя и Тэхёна, — это не так уж и плохо, Тэ.       Тэхён уставился на друга, глядя так, словно его только что предали. Он недовольно фыркнул и отвернулся.       — Я не хочу жениться, Чонгук. Я видел, насколько несчастливы родители в браке и, прежде чем мне придётся повторить их судьбу, я лучше спрыгну в океан с камнем, привязанным к ноге.       — У тебя всегда есть шанс быть лучше родителей.       — Не с кандидаткой, которую подыщет отец.       Чонгук не знал, что сказать в ответ, и лишь беспомощно смотрел, как в глазах Тэхёна надвигалась буря, когда он отвернулся от него и провёл пальцами по перилам небольшого выступа, который даже нельзя было назвать балконом. С шумом моря и почти неслышными обрывками разговоров у бассейна, вдруг раздался звук открывающегося окна на этаж ниже справа, в соседней комнате.       — Это…? — спросил Чонгук, но Тэхён приложил палец к губам и продолжал наклоняться в том направлении, откуда исходил звук.       — …кабинет моего отца, — тихо ответил он. Чонгук услышал, как кто-то шумно задёрнул шторы, что, однако, не заглушило голоса, которые стали слышны отчётливее.       — Поездка была приятной? — это был Ан Чонсук, доверенный советник Хёншика, который, очевидно, стоял у окна и разговаривал с кем-то ещё в комнате.       — Без происшествий, — ответил незнакомец по-корейски. Голос Чонгуку показался незнакомым. — Спасибо за водителя, которого вы послали, Хёншик.       — Нечего благодарить, — ответил отец Тэхёна с привычной прохладой в голосе, — даже если мы не ожидали Вашего визита.       — Я знаю, знаю, — извиняюще произнёс незнакомец, — все это произошло так быстро, что мне пришлось спешно бежать из города.       — Почему? — поинтересовался Ким Самуэль, адвокат, который был на службе Хёншика дольше, чем живёт Чонгук. Помимо Ан Чонсука и его брата Хёнсу, Самуэль был тем, кому глава картеля Бейвилля доверял. — Разве Вас отправил не Чон Сынхан, чтобы передать нам сообщение?       — Не по его прямому приказу, нет.       Это, казалось, вызвало волну удивления у Хёнсука и его советников.       — Значит, вы здесь по своему усмотрению? — уточнил Хёнсук, который всё это время молчал.       — Ну, можно и так сказать, — произнёс незнакомец. — Я пришёл предупредить Вас. В отличие от большей части моей семьи, я не питаю обиды на картель.       — Предупредить? — резко спросил Ан, и шторы беспокойно зашуршали, как будто он наклонился ближе к окну.       — Речь пойдёт о Сынхи, сестре моего отца и вашей… первой жене, убитая Коза Нострой в начале девяностых.       — Я знаю, кто такая Сынхи, — отрезал Хёншик, и наверху, уже выйдя на балкон, обменялись взглядами, прислушиваясь к разговору. Впервые за столько лет отец произнёс имя своей жены. Всё, что связано с ней, всегда было окутано тайной молчания, и об этом говорить было не принято. — И что?       — Две недели назад моя тётя неожиданно умерла от остановки сердца, — начал свой рассказ незнакомец, не в силах выдержать резкого, задумчивого взгляда главы картеля. — Она не была кровной родственницей и стала Чон только после брака. Как назло, мы с отцом искали завещание и при этом наткнулись на нечто, что крайне встревожило нас обоих. Похоже, она воспитывала мальчика вдали от наших глаз, который был ей неродным. Он родился около двадцати пяти лет назад, тогда, когда умерла Сынхи, и с тех пор воспитывала бережно.       — Несомненно, подкидыш, — ответил Хёнсу, — Чон?       — И да, и нет, — ответил незнакомец. — Чон только в теории, потому что наши исследования показали, что этот мальчик, вероятно, должен быть сыном Чон Сынхи. В свидетельстве о рождении, которое могло быть профессионально подделано, есть дата рождения — и это день смерти Сынхи.       — Сынхи была беременна Вашим нарождённым сыном, когда она умерла, не так ли, Хёншик?       Ответа долго не было, доносился лишь шелест занавесок.       — Да, мы посчитали, что лучше после её смерти не говорить обо всём, что связано с ней, чтобы сделать потерю ещё более болезненной.       — Ваш сын жив, Хёншик, — сказал незнакомец. — Он пережил покушение и вырос с моей тётей, которая всю жизнь говорила ему только правду: про царствование картеля в Нью-Йорке, на престол которого он имеет право. Он претендует как старший, законный сын действующего главы. Вы были женаты на Сынхи, когда родился ваш сын. По всем законам, которые соблюдает клан, этот молодой человек, где бы он сейчас ни находился, имеет право на руководство картелем.       Молчание свинцом повисло над мужчинами и тяжело давило на двух друзей. Чонгук испуганно смотрел на Тэхёна. Когда Хёншик, наконец, решил прервать тишину, даже океан замолчал, ожидая ответа:       — У меня уже есть наследник. Мой старший сын после моего ухода возглавит клан.       — Конечно, — согласился незнакомец, — но Вы должны помнить, что где-то там есть молодой, вероятно, обиженный и целеустремлённый молодой человек, которому с рождения было предначертано стать главой. Рано или поздно он придёт к вам и займёт его место. Будьте готовы, когда дело дойдёт до этого.       За этими словами последовало долгое молчание, прерываемое лишь смехом со стороны бассейна. Тэхён не проронил ни слова, в то время как мысли Чонгука начали кружиться в его голове, как дикие: с каждой секундой, что он смотрел на лучшего друга, они тяжелели, пока беспокойство не начало стучать по его грудной клетке.       — Спасибо за Ваш визит, мистер… — начал Самуэль, не зная как обратиться к незнакомцу.       — Хосок. Чон Хосок.       — Мы обязаны Вам и Вашему отцу вечной благодарностью. Картель не забудет, что Вы для нас сделали, — вмешался теперь и Ан Чонсук, который тем временем отошёл от окна. Чонгук услышал, как его голос стал тише. Через секунду всё задребезжало, и Чонгук сообразил, что с этажа ниже слышался звук скрипа стульев по полу. Лицо Тэхёна было каменным, и Чонгук никогда не видел его глаза такими холодными и далёкими.       — Тэ? — осторожно спросил Чон, наблюдая за отрешённым взглядом друга, который механически повернулся на голос. — Тэ, это… это не так плохо, как кажется, ты ведь слышал своего отца. Он никогда бы не…       — Я не хочу об этом говорить, — отрезал Ким, оторвавшись от стены. Он пересёк комнату, больше не поворачиваясь к Чонгуку. — Я возвращаюсь на вечеринку. Выключи свет, когда уйдёшь.       Чонгук вздрогнул от громкого хлопка дверью. Он никогда не думал, что возможное господство Тэхёна над кланом, над всеми этими людьми, которых Чонгук знал лучше, чем свою собственную семью, было таким неустойчивым. Ким Тэхён будет главой картеля Бейвилль, он не сомневался. Он — старший сын босса картеля, он умён, хитёр и предусмотрителен — и, главное, добр. Он никогда не станет тираном.       Чонгук задумчиво смотрел в окно. Тэхён стоял у бассейна, беседуя со своими знакомыми, и обнимал свою кузину Ынджин, которая прижалась к нему, смеясь. Сокджин следовал за ними по пятам: очевидно, у него снова отличное настроение, и он держал в руке полупустой стакан, который, вероятно, когда-то был до краёв наполнен каким-то спиртным. Троица исчезла с его поля зрения в сторону океана, и Чонгук почувствовал лёгкий укол ревности в груди. Чон понимал, что Тэхён так же потрясён, как и он, но то, что друг променял его на общество Сокджина, приводило его в ярость.       Чонгук подошёл к письменному столу, чтобы погасить на нем маленький ночник, но ему на глаза попалась книга, которую Тэхён до этого листал. Обложка её была окрашена в жёлтый цвет и спрятана внутри журнала, и казалась совсем незнакомой ему. Открыв первую страницу, он узнал в тонком, заострённом шрифте Тэхёна посвящение, которое тянулось черными чернилами по всей странице и выглядело чрезвычайно эстетично, несмотря на присущий ему беспорядок. Поднеся бумагу к свету, он увидел мелкую надпись на английском: «Для Слоутауна. И для своего короля».       Сердце Чонгука колотилось в горле, когда он листал страницы, которые, вероятно, давно никто не читал, потому что бумага ощущалась жёсткой под пальцами. Содержание страниц захватывало дыхание. Каждый раздел был украшен рисунками; большинство датируется днями, когда их разлучили: Тэхён тогда уехал в школу-интернат для мальчиков на севере страны, оставив Чонгука одного в городе.       Казалось, что эта книга — ода их дружбе. На страницах тысячи рисунков его лица, их фигур вместе, а также то, что они рисовали на стенах своего города, защищаясь от внешнего мира и зла, а также несколько пейзажей.       Сомневаться в подлинности их дружбы, даже на мгновение, глупо, что доказывают нарисованные страницы. Тэхён, казалось, использовал эту книгу для изображения всего, что происходило в его голове в течение двух или трёх лет. Даже если между рисунками почти не было надписей, это должно быть своего рода дневник — как собрание его мыслей, постоянного гнева и неудовольствия, которые, казалось, пробегали по страницам красной нитью.       Чем дальше он продвигался, тем темнее становилась бумага под более дикими и яростными штрихами от чёрного фломастера. На последней странице был единственный огромный эскиз средневекового тронного зала, на высоких колонных стенах которого висели знамёна королевского дома — змея, обвивающаяся вокруг шеи журавля, — а прямо под ним, у подножия угловатого, неудобного трона, лежала фигура, лица которой Чонгук не мог разглядеть. Над ним стоял Тэхён с окровавленным мечом в руке, с жалостью взирающий на фигуру на полу.       Яростными, холодными мазками по всей странице были нацарапаны три латинских слова: Sic semper tyrannis*.       — Так всегда говорят тиранам, — пробормотал Чонгук. Даже если он не говорил по-латыни, смысл этой фразы запечатлелся в его мозгу с тех пор, как он впервые услышал её.       Он поспешно захлопнул книгу и, оставив её в журнале, погасил свет и закрыл за собой дверь в комнату. Наверное, ему не следует придавать слишком большого значения тому, что он видел в дневнике друга. В общем, Тэхёну было всего шестнадцать или семнадцать в то время, и если верить его полубезумным рассказам о том времени, то можно подумать, что он необщительный и скрытный.       Однако проявления насилия пугали его. Не потому, что он к этому не привык, наоборот, каждый день он совершал эти злодеяния, чтобы Тэхён был избавлен от этого навсегда. Но это выглядело так, как будто тьма уже давно сидела в его голове.       Вернувшись в гостиную, он не увидел никаких изменений: Сора всё также стояла в окружении своих подруг, Хёншик, его брат и два советника около камина. Хёншик откинулся на спинку кресла и молчал, пока Ан Чонсук, вероятно, излагал ему стратегии обороны и защиты картеля.       Даже Чимин снова шёл ему навстречу. Тот прошёл мимо него с усталой улыбкой, на секунду коснувшись рукой плеча.       Чонгук прислонился к стене, окидывая всех взглядом, как он всегда это любил делать. На вечеринке было скучно: народу было много, кто-то из картеля, кто-то был другом Соры, а кто-то вообще случайно попал сюда похоже.       Молодой человек, казавшийся ему незнакомым, стоял у камина и разговаривал с Арым, кокетливо приблизившуюся к нему, и время от времени закидывала голову назад, красиво смеясь. (Чонгук сжал кулаки в карманах).       Если его не обманывала интуиция, то этот элегантный, спортивно-подтянутый мужчина должно быть тот посланник — Чон Хосок, принёсший картелю плохие новости. Его голос был бархатным и приятным, и Чонгук неохотно признал, что и внешне он симпатичный. У него пронзительные, внимательные глаза, длинное, вытянутое лицо, выражавшее прямо-таки княжескую бледность.       В двух метрах от них молчаливая и бледная, как никогда, Ким Хёджин сидела на диване. Мать Тэхёна, казалось, держала всех в комнате под пристальным наблюдением, и Чонгук предпочитал не встречаться с её ледяным взглядом.       Была уже половина двенадцатого, когда Тэхён появился в дверях террасы, заметно покачиваясь. Его поддерживал Сокджин, более устойчиво стоящий на ногах, а по их пятам следовала Ынджин. Чонгук остро реагирует на состояние друга: в нём тут же разжигается огонь раздражения и беспокойства. Тэхён пьян. При этом оставаясь таким же красивым, как и всегда. Его светлые волосы спадали спутанными прядями на покрасневшие щеки и лихорадочно блестящие глаза — казалось, будто он источал злую иронию, которую избегало его трезвое «Я».       Сокджин подтолкнул его к дивану, исчезнув в дверях кухни. Чонгук тут же появился рядом, подхватывая Тэхёна, который его сразу же узнал, и был вынужден почти насильно удерживать его, чтобы тот не обвил руками его шею, словно нуждающийся в помощи котёнок.       — Поехали, Гук, — буркнул Ким себе под нос, — я… больше не хочу… оставаться в этом проклятом доме…       — Хорошо, — тихо ответил Чон и взял руку Тэ, перекинув её через плечо. Он поднял его на руки, и горячее дыхание Тэхёна опалило его ухо. — Ох, небо, соберись немного.       Прежде, чем они успели покинуть комнату, на их пути возникло препятствие в виде Ким Хёджин, которая окинула сына и его Сикарио презрительным взглядом, скрестив на груди руки:        — Ты останешься здесь, Тэхён-а. В таком состоянии я не выпущу тебя из дома.       — О, как будто тебя интересует моё состояние, — хмыкнул Тэхён, и Чонгук захрипел, крепко удерживая тяжёлое тело, когда его друг наклонился вперёд, чтобы его не слышали лишние уши. — Ты просто не хочешь, чтобы я опозорил тебя, не так ли, мама?       — Хватит, Тэ, — прошипел Чон, и Ким сначала и правда хотел прекратить это, однако, вдруг проснувшаяся обида, велела ему продолжать.       — Пусть никто не знает, что в этом доме не все так прекрасно и идеально, как всем кажется, — выдал Тэхён. Чонгук с ужасом заметил, что Хёншик и его советники смотрят на них. Он не мог допустить, чтобы Тэхён устроил спектакль, который нанёс бы ущерб его репутации.       — Я отвезу его домой, — предложил Чон, пытаясь прекратить эту неприятную ситуацию и заглушить ещё одну возможную тираду друга. — Простите за это, миссис Ким.       Мать Тэхёна раздражённо выдохнула, освобождая им путь. Когда они пересекли гостиную, Сора грустно смотрела им вслед, и Чонгук, словно чувствуя её состояние, обернулся и ободряюще улыбнулся прежде, чем он толкнул дверь и вышел на улицу.       — Ты… не так прост.       Тэхён, казалось, достиг той стадии, когда уже пьяному всё равно, где и как спать, отчего Чонгуку приходилось встряхивать его, только чтобы тот не впадал в сон.       — Где ключи, Тэ? — Ким в ответ похлопал по карману брюк. — Ты хочешь, чтобы я возился с твоей задницей или сделаешь одолжение?       На мгновение что-то вспыхнуло в глазах Тэхёна, но в следующий момент он устало застонал и выудил свой ключ, который вложил в руку Чонгука. Чон, удерживая друга, пытался попасть в замок ламборгини.       — Мне тебя и до дома донести, да? — фыркнул Чон, наконец-то отперев дверь.       — Ага, — протянул с улыбкой Тэхён, поглаживая пальцами шею друга.       — Как умно, хитрый ты огурчик, — не слушая протесты друга, Чон усадил его на пассажирское место и тот разлёгся в кресле, прижавшись щекой к спинке.       Пристегнув ремень Тэхёну, он обошёл авто и сел на водительское место, заводя мотор. Ким завозился на месте, раскрасневшись.       — Чонгу, — пробормотал Тэхён, засыпая. На его лбу вдруг появилась морщинка, парень нахмурился во сне.       — Я здесь, Тэ, — прошептал Чон, ласково смотря на спящего друга.       Я рядом. Всегда буду рядом, чтобы не произошло.