Slowtown

             Он сорвался на бег, умело порхая над асфальтом, лишь иногда касаясь ногами земли. Он скользил недовольным взглядом по прохожим, не спешившим освобождать дорогу бегущему парню в кожанке и с перекошенным от напряжения лицом.       Где-то впереди него мелькала баскетбольная куртка жёлтого цвета человека, будто издеваясь, ведь Чон едва находил в лёгких дополнительный кислород, чтобы обмозговать какую-нибудь мысль, не говоря уже о погоне по сороковой улице со скоростью двадцать миль в час.       Пожилая дама с хозяйственной сумкой возмущённо крикнула ему что-то вслед, что потонуло в звоне в голове, но он догадывался, что это имеет отношение к сегодняшней молодёжи и отсутствию уважения к старшим. У него не было сил и времени, чтобы плюнуть ей через плечо сарказмом.       Он был уже на хвосте, приближаясь к цели. Резко распахнувшаяся входная дверь таунхауса на углу десятой авеню была серьёзным препятствием — Чонгук сбавил скорость, плечом задевая вышедшего курьера, который бросил ему лишь возмущённое «Эй!».       — Извините! — задыхаясь, выкрикнул Чонгук, пролетая сразу через три ступеньки и успевая ухватиться за ручку закрывающейся двери. Парень поднялся на пустующую лестничную площадку, переводя дыхание.       Это был обычный жилой дом. Десятки свёрнутых газет торчали из дверок почтовых ящичков. Полуденное солнце проникало через окно, вид которого выходил во двор, поднимая в воздух миллиарды микроскопических пылинок. Дверь одной из квартир была немного приоткрыта, и в этой щели Чонгук увидел лицо пожилой афроамериканки, которая сердито смотрела на него поверх своих очков для чтения.       — Простите за беспокойство, мэм, — произнёс он между короткими вздохами, — но Вы случайно не видели здесь плохо одетого и торопящегося парня моего возраста? Должно быть, он пришёл сюда пару секунд назад.       — Мансарда, — пробормотала женщина, явно не собираясь делиться информацией. — Ты из полиции?       — Нет, — выдохнул Чон, наклонившись вперёд и оперившись ладонями о колени. Он взят врасплох, так как он ещё ни разу не гонялся за профессиональным баскетболистом, похожим на Стефена Карри. Ему просто не хватало практики. — Я здесь для собственного расследования.       — Мансарда, это всё, что я скажу, — произнесла женщина, приоткрывая дверь шире. — Но было бы хорошо, чтобы копы не делали свою работу в виде исключения, понимаешь, мальчик? Они… слишком запутались в грязных вещах, вот что я тебе скажу.       — Вот почему я здесь, — Чон фальшиво улыбнулся — это было его профессиональным умением. Он знал, что никто в здравом уме и твёрдой памяти не спутает его с офицером полиции Нью-Йорка, но так даже лучше, ей не к чему знать причину, по которой он здесь.       — Хм, понятно, мальчик, — пробормотала женщина, тут же закрыв дверь.       Чонгук не хотел терять времени: поднявшись наверх, он увидел единственную дверь. Он дёрнул ручку — дверь не поддалась, как и ожидалось. Чуть-чуть отойдя, Чон собрался с силами и с разбегу надавил на неё своим весом. Кусок штукатурки над дверным проёмом упал на пол вместе с самой дверью, которая с грохотом приземлилась на пол. В другом конце квартиры послышался звонок. Он едва успел почувствовать, как боль в плече утихла, как к нему с громким криком подбежал вооружённый парень, предположительно итальянец, не похожий на того, кого он две недели назад выбросил в мусорный контейнер недалеко отсюда. Он целился прямо в лицо. Первый выстрел эхом разнёсся по тесному коридору, гильза со звуком отлетела от стены около Чона. Чонгук воспользовался моментом, выбив пистолет из руки мафиози, а затем, преодолев расстояние между ними, схватил того за шею, крепко сжимая её своими сильными, накаченными руками. Он сжимал его шею до хруста, до хрипоты. Мужчина обмяк. Чонгук с отвращением оттолкнул мёртвое тело от себя и поспешил в соседнюю комнату.       Открывая дверь пинком ноги, Чон заходил в каждую комнату квартиры, направляя в пустоту пистолет, готовясь в любую секунду пустить кому-нибудь пулю в голову. Он знал, что курьер должен быть здесь, но это вряд ли, итальянец, похоже, был один.       Сердцебиение Чонгука ускорилось, когда остались только две двери в комнаты, которые он ещё не обыскал. Одна из них вела на кухню, где на плите стоял кипящий сотейник с подгоревшим молоком. Чонгук продолжал держать пистолет наготове, пока проходил комнату, осматривая каждый угол. Вонь горелого молока разносилась по комнате, и он бы с удовольствием открыл окно. Взгляд упал на упаковки с хлопьями, которые аккуратно стояли на грязной полке в один ряд, и он раздражённо скривился.       Квартира была больше похожа на убежище иммигранта-нелегала, одного из той сотни бедняг, которые растащили контрабандный кокаин до такой степени, что чистая прибыль боссов была меньше украденной наркоты. Казалось, здесь и правда кто-то живёт.       Покинув кухню, он направился в последнюю комнату. Дверь отворилась сама, и он тут же понял почему: окно было распахнуто настежь, а под ним пожарная лестница, которой недавно кое-кто и воспользовался. Чон высунулся из окна, разглядывая пустой двор, где на верёвках висело бельё, раскачивающееся на ветру, но ни одного следа от сбежавшего не найти.       Он вздохнул и прислонился к стене, опуская пистолет. Окинув быстрым взглядом комнату, Чон в ужасе уставился в противоположный угол спальни, чувствуя, как его пульс участился. У той стены стояла детская кроватка. Чону казалось это неправдой, однако маленькая девочка с темно–каштановыми волосами и огромными, такими же темными глазами, обхватила пальцами прутья и с тревогой смотрела на него.       — О, боже мой, — прошептал он, пытаясь собрать рой мыслей в голове в одно целое.       Девочка, едва ли старше четырёх лет, в квартире, где он только что убил человека. Первая мысль была настолько ужасна, что он даже не осмелился додумать её до конца. Возможно, он по ошибке проник не в ту квартиру, и мёртвый мужчина в коридоре… отец девочки?       Он прижал руку ко рту, пытаясь успокоиться и не дать себе возможности двигаться все дальше по жуткой спирали мыслей. Но ребёнок не кричал, ни плакал — её испуганный взгляд по-прежнему был прикован к нему, смотрящему на неё в ответ.       — Ох, блять. Черт возьми, — продолжал бормотать парень.       «Ты должен убить её», — крутилось в голове. — «Она видела твоё лицо. Ты только что кого-то убил. Убей её, а потом уйди отсюда».       «Ты спятил?», — проснулась вдруг частичка человечности в сердце парня, — «Это маленькая девочка! Ребёнок! Я был бы удивлён, если бы ей было больше четырёх».       Ребёнок будто слышала его мысли: её маленькая нижняя губа начала дрожать, а огромные, ранее немигающие глаза наполнились мерцающими слезами. Катастрофа обрушилась очень резко: открыла рот и начала кричать, обливаясь слезами. Чон молча стоял у раскрытого окна, наблюдая, как её лицо становится все краснее, пальцы обвились вокруг прутьев решётки, когда она закинула голову и закричала.       Он сразу понял, что английский, похоже, не был её родным языком, потому что, хотя разобрать слов из её бессвязного крика, он понял одно: она звала свою мать, на смутно знакомом ему языке. Мама. Тысяча камней свалилась ему с сердца. Мать. Мать, а не отец. Кто бы ни был человеком в коридоре, он не мог быть её отцом. Иначе её плач явно указывал бы на него, верно? Или эти мысли были всего лишь попыткой снять с себя вину?       — Эй, — прошептал он, осторожно делая шаг к ней, — не кричи, успокойся.       Она уставилась на него, слезы текли по всему лицу. На какое-то мгновение она, казалось, слишком удивилась, чтобы продолжать свой вопль.       — Мама, — произнесла она, испуганно глядя на незнакомца. — Где моя мама?       Он понял её достаточно хорошо, чтобы понять, что она не говорит по-испански. Скорее это итальянский, что, учитывая тот факт, что он только что гонялся за курьером, который работал на итальянцев, было вероятнее всего.       — Я не знаю, где твоя мать, — ответил Чон, опускаясь на колени перед кроваткой. Он говорил не по-итальянски, а по-испански, на языке своей приёмной семьи, и ему не составляло труда разговаривать на своём третьем родном языке. Он не говорил по-испански с тех пор, как сломал нос своему сводному брату.       — Я не знаю, где твоя мать, — повторил он по-английски, пока она, явно поглощённая его голосом, смотрела на него и протянула ему ладошку через решётку.       — Кто ты? — настороженно спросила девочка, Чонгук старается не делать лишних движений, лишь показал ей, что его руки пусты и он ей не опасен. Он не был уверен в том, что она спросила, поэтому ответил чисто интуитивно.       — Я Чонгук. А ты?       — Камилла, — тихо ответила она, перестав держаться ручками за перила, и села на матрас, разглядывая собеседника. — Камилла.       — Камилла, — кивнул Чон, пытаясь сдержать усмешку. — Привет, Камилла.       Она слабо улыбнулась, после чего из коридора раздался голос:       — Эй, кто здесь?       Чонгук вздрогнул и мигом вскочил на ноги. Маленькая девочка в кроватке — Камилла — внезапно побледнела, пальцами вцепляясь за решётку. Парень приложил палец к губам, показывая ей, что нужно быть тихим, и она тут же поняла его, показательно прижав ладошку ко рту, чтобы с губ не сорвалось ни одного звука.       Он бросил быстрый взгляд в окно, тихо опустил пистолет на пол и бесшумно подошёл к двери. Удивлённый возглас донёсся до него из коридора снова, вероятно, гость только что увидел на полу труп бандита, и Чонгук наэлектризовано застыл на месте.       Поколебавшись пару секунд, Чон выглянул в коридор, увидев преступника в кожаной куртке, и захлопнул дверь. Он опрокинул старый, дряхлый комод, чтобы забаррикадировать дверь, это даст им фору. Чонгук спрятал пистолет под кроваткой, а затем взял девочку на руки.       — Пойдём, — прошептал он, и, кажется, она поняла его, сжав пальчиками кожу куртки. Чонгук прижал ребёнка к груди, ощущая, что сердце бьётся в бешеном ритме. Услышав скрип, Чон бросился к окну, оглядываясь на ходу.       — Держись, — прошептал он по-английски, — держись крепче.       Девочка делала всё, что ей говорили. Чон был удивлён, с какой стойкостью она цеплялась за его шею, как самостоятельно спускалась вниз по пожарной лестнице. Она, казалось, не желала ничего больше, кроме как покинуть эту комнату, поэтому молчала, пока он снова не взял её на руки, покидая внутренний двор. Где-то вдалеке заскрипел комод, но Чонгук не обратил на это внимания, прижимая к себе маленькое тело ребёнка и поспешным шагом удаляясь с ней на десятую авеню.       Камилла не сводила с Чона глаз, пока он осматривался вокруг, выискивая последователей. Сегодня улицы адской кухни были переполнены, как никогда, они много времени потеряли, стоя на красном сигнале светофора, Чонгук отворачивался от глаз водителей, пряча лицо ребёнка, который с любопытством разглядывал его.       — Где твои родители? — пробормотал он ей на ухо.       — Джингу? — спросила девочка, и он растерянно посмотрел на неё. Голос её звучал вопросительно, несколько нерешительно и почти ранимо. Она что-то хотела ему сказать? Это место какое-то? Может быть, тот, у кого он мог найти её родителей?       — Что ты имеешь ввиду? — переспросил Чон.       — Джингу, — повторила она, ткнув его пальчиком в грудь.       — Ох! — удивился он. — Ты имеешь в виду меня. Я Чонгук.       Он знал, что ему доверяют, что каким-то чудом она не считала его захватчиком, кем-то, как те мужчины, которые разлучили её с родителями. Она доверяла Чонгуку, доверяла его неуклюжим попыткам изъясняться на родном языке, тому, что он сбежал с ней через окно на улицу. Чон пообещал себе в ту же секунду, что ни в коем случае не разочарует её.       — Мы не можем здесь оставаться, — произнёс Чон на двух языках. Она слегка коснулась его плеча.       — Пойдём, — ответила она по-итальянски.       Он быстрым шагом направлялся к ближайшей станции метро и пытался успокоить бешеное сердцебиение, на ходу доставая телефон из кармана брюк и набирая наизусть заученный номер близкого человека.       Спустя пару гудков, из трубки послышался глубокий хриплый голос Тэхёна, успокаивая друга:       — Чонгук?       — Хэй, Тэхён, — пробормотал Чон, делая несколько шагов по направлению к станции «Сабвэй» с ребёнком на руках. — Это я. У меня небольшие проблемы.       На мгновение на другом конце линии наступила тишина, а затем прозвучал тихий, испуганный голос Тэхёна:       — Чонгук… только не говори мне, что ты лежишь где-то в переулке, истекая кровью, ибо я не переживу этого.       — Нет, о, боже мой, нет, — тут же ответил он, наслаждаясь голосом и эмоциями Кима. — Я в порядке. Я… я принял поспешное решение, и я не совсем понимаю, не совершил ли огромную ошибку.       Камилла в его руках молчала, держась за его шею.       — Гук-и, черт побери, что у тебя случилось?       — Я нашёл маленькую девочку в халупе одного из итальянских наркокурьеров. Я думаю, что её похитили, и после того, как я убил кого-то в этом доме, я не мог просто оставить её там.       — Чонгук! — голос Тэхёна не звучал одобрительно, и Чон представил, как Ким нахмурил брови и прикусил нижнюю губу, беспокойно меря шагами комнату.       — Ты же не можешь просто… — прервал себя Ким, боясь сказать лишнего. — Где ты сейчас?       — Всё ещё в адской кухне, — ответил Чон, протискиваясь через толпу прохожих, которые шли ему навстречу.       — Окей, тебе нужно срочно уйти оттуда. Приходи ко мне в Плазу, мы что-нибудь придумаем, — Ким тут же отключился, и Чон вздохнул, убирая телефон обратно в карман.       Конечно, он понимал, что решение взять Камиллу с собой доставит массу неудобств — и Тэхён имел полное право злиться. Однако, когда Камилла с любопытством смотрела на него, пока он спускался по ступенькам станции Сабвэй, он должен был признаться себе, что не жалеет о своём решении. Камилла в его руках несколько ограничивала его подвижность, поэтому ему потребовалось три попытки, чтобы достать его карту пассажира метро.       Две пожилые дамы, держащие на руках уродливых такс, ворковали в стороне, когда он с Камиллой на руках, наконец, прошёл через заграждение, и он услышал, как они что-то говорили о «ещё молодых людях с уже такой ответственностью». Он пренебрежительно фыркнул. Если бы они знали.       — Куда мы идём, Джингу? — Камилла выглядела совершенно спокойной, но давящая атмосфера станции Сабвэй, казалось, смущала её.       — Мы навестим моего друга, — ответил он, начиная немного понимать её речь и сопоставлять слова из знакомых ему языков, и предполагал, что она спросила его о том, куда же они направляются. — Тэхён что-нибудь сделает.       — Хорошо, — удовлетворённо кивнула она, полностью соглашаясь с тем, что он пытался ей объяснить.       Чон, по правде, недостаточно счастлив от того, что имел скудную возможность общаться с ребёнком, но она приняла его испанский, что посеяло семена доверия между ними. Девочка была совершенно спокойна, пока он шёл с ней до седьмой линии, ведущей в Куинс, сев на место около двери. Чонгук был слишком озадачен, отчего не сразу заметил, что ребёнок соскользнул из его рук, усевшись на его колени, и с любопытством осматривал всех вокруг. Чон только облегчённо вздохнул, радуясь, что самое плохое позади, как услышал голос:       — Чонгук? Что ты здесь делаешь?       Он испуганно повернул голову, видя удивлённое лицо Вонпиля, прислонившегося к поручню. У этого убийцы с пятилетним стажем всегда были зловещие проблески в глазах, которые Чонгуку никогда не нравились — и улыбка на его очень привлекательном лице тоже не предвещала ничего хорошего.       — Тэхён тебя уже за детьми отправляет? — оскалился он, и Чонгук почувствовал, как гулко забилось сердце. — Или ты ограбил детский сад?       Он был глубоко благодарен Вонпилю за то, что тот говорил по-корейски, и, кроме крайне неодобрительного взгляда корейской женщины в другом конце купе, никто не мог понять его слов.       Однако присутствие Вонпиля в этом метро было катастрофой величайшего масштаба: несмотря на то, что Вонпиль уважал Тэхёна, он все ещё находился в подчинении у Хёншика, — и Чонгук не сомневался, что тот непременно сообщит ему, что Чон везёт маленькую девчушку европейской внешности через Мидтаун на коленях.       — Это… Камилла, — произнёс Чон и хлопнул себя по плечу, надеясь, что тот поверит в его ложь, — это моя сводная сестра.       Услышав своё имя, она наклонила голову и прикоснулась к его плечу, с любопытством разглядывая Вонпиля.       — Джингу, кто он?       — Тихо, не смотри на него, — прошептал он, глядя в глаза ребёнка.       — Ах, да, — протянул Вонпиль, — ты же вырос в семье мексиканцев.       — Колумбийцев, — на автомате поправил Чон.       — Не думал, что ты с ними всё ещё общаешься.       Чонгук сглотнул. Черные глаза Вонпиля, казалось, смотрели прямо сквозь него, и он уже не в первый раз проклинал киллера за его незаурядный талант видеть ложь.       Потому что Вонпиль был прав. Он не обменялся ни единым словом с Марией, своей приёмной матерью, ни с Диего и Вейлой, её детьми — своими братом и сестрой — с тех пор, как больше года назад он в первый и в последний раз поссорился с братом в стиле бравурного крещендо.       — Марии нужна была моя помощь, — продолжать лгать он.       — Как хорошо, что ты, как послушный сын, сразу же бежишь к ней, — кивнул Вонпиль.       — Конечно, она же моя мать.       Теперь ему было все равно, верит ли ему Вонпиль или нет. У него не было причины или возможности узнать правду, и он, вероятно, забудет встречу с Чонгуком в следующую секунду, когда он полоснёт ножом горло невинному курьеру, совершившего ошибку против Бэйвилля — плетение интриги. Едва объявили следующую остановку («Таймс-сквер, подключение к линии A, C, E и 1, 2, 3»), Вонпиль оторвался от поручня, по-кошачьи проскользнув мимо него.       — Окей, Чонгук. Я уверен, что мы скоро увидимся. Если ты не предпочтёшь карьеру няни, работая на Кимов.       Чонгук заскрипел зубами, в то время как Вонпиль выскочил из метро и секундой позже исчез в толпе. Камилла, казалось, почувствовала его напряжение, и спокойно опустила голову, не говоря ни слова.       — Ах, какая милая детка! — раздался рядом дружелюбный голос, и Чонгук тут же повернулся. Молодая женщина в брючном костюме и с портфелем на коленях бросила на него тёплый взгляд. — Твоя?       — Сестрёнка, — коротко ответил он.       — Думаю, что мой брат скорее умрёт, чем проведёт минуту своего драгоценного времени, присматривая за младшими братом и сестрой.       — Мама не дала мне выбора, но мне нравится заботиться о ней, — несмело улыбнулся Чон.       — Ты очень хорошо говоришь по-испански, — произнесла женщина по-испански и по-доброму усмехнулась. — Но это не твой родной язык, не так ли?       — Да, — вежливо ответил он, с каждой секундой всё более надеясь, что они доедут до своей станции. Это заставляло его нервничать, сидя здесь перед всеми как на тарелочке, — его знали в картеле более чем хорошо, и следующего из членов его клана он, вероятно, не смог бы так просто обмануть. — Мои родители приехали из Кореи.       Она казалась более чем любопытной. Вероятно, не каждый день ей встречался азиат, свободно владеющий родным языком, — она интересовалась искренне, без злого умысла, но Чонгук слишком нервничал, чтобы продолжать с ней разговаривать, и поэтому он вскочил, когда объявили центральную станцию.       — Мы должны идти, — поспешно пробормотал Чон, даже не обернувшись к ней, и снова взял ребёнка на руки, выходя на многолюдную платформу станции. Седьмая линия находилась ещё глубже, чем остальные железные дороги, поскольку двигалась поперёк Мидтауна, а не вспахивала территорию сверху вниз. Камилла протёрла ладошкой потное лицо.       — Мне жарко, — простонала она.       — Потерпи, — мягко произнёс парень, и девочка согласно кивнула, положив голову на его голову. Он прошёл несколько лестничных пролётов, пересаживая ребёнка на другую руку. — Ты тяжёлая.       Когда он, наконец, снова вдохнул свежий воздух в лёгкие, его руки уже были свинцовыми, и он нагнулся, чтобы затёкшие ноги Камиллы оказались на асфальте тротуара. Она укоризненно посмотрела на него и выпрямила правую ножку, чтобы он мог понять, что на ней нет обуви.       — Ситуация действительно отстой, — признался он. — Боюсь, тебе придётся немного пройтись пешком. Тебе нужно идти самой.       Он поднялся с корточек, но протянул ей руку, которую она тут же схватила своей ладошкой, которая в разы меньше.       — Идём к моему другу, хорошо? — девочка на его слова молча кивнула.       Тертл-Бэй, похоже, ей очень понравился, потому что как бы ни торопился Чонгук, стараясь поскорее оставить позади толпы жителей этого города, он каждый раз чувствовал, как Камилла отпускала его руку и останавливалась на тротуаре, восхищённо разглядывая высокие дома, бесконечно далеко уходящие в небо вокруг почти устаревшего вокзала Гранд-Централ и едва ли проявляет интерес к многолюдным улицам между ними.       — Тебе нравятся небоскрёбы? — спросил он больше себя, пока Камилла в очередной раз остановилась, чтобы запрокинуть голову и посмотреть вверх на ослепительный фасад.       Телефон в кармане его куртки завибрировал и он притянул Камиллу ближе, чтобы она не убежала. Это был Тэхён.       — Где ты там? — звучал раздражённый голос, и Чонгук вздохнул.       — Мы почти на месте, просто… малышка слишком заинтересовалась небоскрёбами Тертл-бэй. Я едва могу сдвинуть её с места, — притворно пожаловался Чон, тихо хихикнув.       — О, боже мой, Чонгук, — простонал друг, вероятно, закрыв ладонью лицо. — Ты не перестаёшь меня удивлять, ты знаешь это?       — Хорошо, — усмехнулся Чон, — что я не растерял свою способность.       Тэхён фыркнул, повесив трубку. Чонгуку удалось увеличить скорость их передвижения, снова взяв ребёнка на руки, и быстро пройти мимо высотных зданий. Она захныкала, но, когда поняла, что они направляются к одному из самых впечатливших её домов, молча с огромными глазами рассматривала многоквартирный дом, затем квартиру Тэхёна, отделанную мрамором, и лифт, выполненный в золотом цвете. Чонгук задумчиво разглядывал девчушку, пока лифт поднимался на нужный этаж. Её щеки покраснели, темно-карие глаза смотрели в ответ с любопытством и покорностью.       Ему казалось чудом, что он добрался сюда. Он не мог припомнить, чтобы его младшая сестра Вэйла когда-либо была так спокойна. Даже если он любил её больше всего на свете — она была маленькой Сатаной, которая своими огромными невинными глазами и длинными ресницами обжигала каждое сердце, к которому прикасалась. Так же, как и он, её трёхлетний, корейский приёмный брат, который первые недели своего вступления в семью предпочёл запереться в своей комнате, чем играть с ней. Как только двери лифта раскрылись, их встретил Тэхён, держа их словно под прицелом.       Его лучший друг скрестил руки на груди и смотрел на него из-под поднятых бровей. Его светлые волосы мягко спадали на лицо, и Чонгук почувствовал, как сжимается его горло, когда Тэхён поднёс руку к губам и вздохнул:       — Чонгук…       Его, вероятно, воспитательная моральная проповедь была прервана Камиллой, которая повернулась к Чонгуку большими глазами после того, как Тэхён, очевидно, достаточно долго разглядывал её, и спросила:       — Он твой друг?       — Си, — тихо ответил Чон, — его зовут Тэхён.       Они вышли вместе из лифта, двери которого снова закрылись сразу за ними, пока Тэхён недоверчиво наблюдал за Камиллой, которая остановилась прямо перед ним, запрокинув голову назад:        — Привет.       — Привет, — неуверенно сказал Тэхён, но Камилла уже не смотрела не него, она глазами бродила по коридору и, увидев из окна гостиной прекрасный вид, с визгом помчалась, проникая в открытую дверь. Чон не успел её поймать, и стыдливо поднял глаза на друга.       — Чонгук-и, — вздохнул Тэхён, пока Чон смущённо глядел на него.       — Тэ, пожалуйста. Я знаю, что это было глупо. Но… я действительно верю, что она была в этом доме не по своей воле. Я не мог оставить её.       — Что заставило тебя думать, что её похитили? — поинтересовался Тэхён, следуя в гостиную за Чонгуком, который чувствовал тошноту каждый раз, когда выпускал Камиллу с глаз даже на секунду.       — Комната, где я её нашёл, была совершенно пуста, за исключением одной кровати. Это не было похоже на адекватную детскую.       — Некоторые люди, Чонгук-и, живут очень бедно.       Он быстро повернулся к другу, у которого на лице выражалось смущение.       — Я знаю Тэ. Если кто-то знает, так это я. Моя мама зарабатывала меньше минимальной зарплаты, когда я только родился, но моя комната не выглядела так, понимаешь?       Тэхён ничего не сказал, но Чон понял, что тот сожалел о своих словах, даже если они были сказаны без злого умысла. Он избегал взгляда Чонгука, сев на стул для фортепиано, наблюдая, как Камилла с стоит у окна и восхищённо смотрит на Ист-Ривер.       — Кроме того, квартира была совершенно пуста. На кухне стояли пять пакетов кукурузных хлопьев, но я не видел другой комнаты, где могли бы спать её родители, ни чего-либо ещё, что могло бы свидетельствовать о том, что в этом доме был кто-то, кто заботился бы о ней.       — Хорошо, — выдохнул Ким. — Предположим, ты прав, и её действительно похитили, тогда почему она такая… нормальная?       — Я не знаю, так как не понимаю и половины, что она говорит, Тэ, — признался Чон, отчего его лучший друг уставился на него, слегка приоткрыв губы.       — Что, прости?       — Она говорит по-итальянски, я говорю по-испански. Языки похожи, но я далеко не все понимаю.       Тэхён открывал и закрывал рот, как рыба, и Чонгук, понимая, что буде дальше, поднял руки в защитном действии.       — Прежде, чем ты начнёшь читать мне проповедь, которая действительно уместна, я быстро переоденусь. Хочу выбраться из этих вещей.       Тэхён ничего не сказал, медленно кивнув, когда Чон поспешил покинуть гостиную, срывая на ходу куртку с плеч, и исчез в спальне друга. У него было странное отвращение при ношении одежды, рядом которой кто-то умер, особенно тот, кого он убил сам. Он из меры предосторожности так делал, когда одежда запятнана кровью, но эта особенность перекочевала и на случаи, когда на его одежде не было видно никаких следов его деяний.       Он бросил одежду в огромную, пустую корзину для грязного белья в ванной комнате, и, заперев дверь за собой, быстрее поспешил в душ. Гель для душа Тэхёна стоял на полке, и он поспешил как можно больше распространить его по телу, вдыхая терпкий аромат и стараясь сохранять спокойствие.       В последнее время ему всё труднее сдерживать мысли о смертях, и он беспокоился, что, возможно, он не перенёс приступ паники в своей квартире в одиночестве, если бы Тэхён жил в другом конце города. У какого киллера возникнут такие сомнения? Это делало его нетрудоспособным, и он считал себя обузой для Тэхёна.       Горячая вода стекала по спине, пока он опирался руками на холодные плитки, и вдыхал в лёгкие один глубокий вдох за другим. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то, что ослабило бы его изнуряющий страх, но даже вид истекающего кровью Сокджина не хотел оказать помощь.       — Тэхён, — выдохнул Чон, когда перед глазами возникло лицо друга, его светлые мягкие волосы, дерзко спадающие ему на глаза. Темные глаза, обрамлённые длинными ресницами, передавали так много мыслей, которые существовали только между ними двумя.       Краем сознания он почувствовал, как лёгкие вдруг отчаянно хватают воздух, а пальцы отрываются от плиток, на которых остался однозначный отпечаток на запотевшем фарфоре. Он выключил подачу воды в душ, а сам взял из стопки на комоде свежее полотенце и обернул его вокруг бёдер.       Зеркало запотело, но вентиляционная система работала исправно, вскоре стерев все следы за Чоном. Малая часть гардероба Тэхёна была отведена паре брюк, боксёров и футболок, которые он раньше оставлял в корзине после преступлений, а экономка бережно складывала их отдельно. Вернувшись в гостиную, он удивлённо остановился в дверном проёме: Тэхён сидел за фортепиано рядом с Камиллой.       Малышка хлопала по клавишам, получая далеко не слаженную мелодию, а Тэхён играл экспромтом, подстраиваясь под её игру. Они не замечали Чонгука, застывшего на пороге, поэтому у него было достаточно времени насладиться увиденным. Камилла, кажется, была знакома с пианино: её пальцы были широко расставлены в стороны, а музыка звучала терпимая. Широкая улыбка растянулась на её лице, и Тэхён отвечал ей взаимностью, наблюдая, как маленькая итальяночка играла.       Чонгук редко видел играющего Тэхёна: это был досуг, который был навязан каждому в его семье, и у Чонгука никогда не было удовольствия слушать игру, но теперь, наблюдая, как он помогает Камилле, он желает, чтобы Тэхён играть чаще.       Чонгук был очень удивлён. Тэхён, казалось, проникся чувствами к этому ребёнку, в его улыбке была мягкость, которую он не видел долгое время. В этот момент Тэхён обернулся к нему, замечая, как он, затаив дыхание, стоял у порога, а на его лице проступает широкая улыбка.       — Что? — невинно произнёс Ким. — Она захотела играть. Но не…одной. Да, не одной, по-моему.       — Джингу, — сорвалась с места девочка, осыпая Чона серией быстрых фраз на итальянском, очевидно, о пианино, квартире и… Та.       — Думаю, она нашла прозвище и тебе, — с усмешкой сказал Чонгук Тэхёну, который, скрестив руки на груди, задумчиво смотрел на Камиллу. — Она называет тебя Та.       — Та? — фыркнул Тэхён, сверкнув радостными глазами. — Оно даже не похоже на моё имя, разве что первой буквой только.       — Возьми то, что можешь получить, Та, — хихикнул Чон, толкнув локтем друга в бок.       — У тебя она больше выговаривает букв, — обиженно ответил Ким. — Я чувствую себя ущемлённым. У нашей дочери явный фаворит.       Независимо от того, в шутку ли сказана эта фраза или нет, но слова Тэхёна оставили у него странное чувство. У него внезапно закружилась голова, сердце начало отбивать бешеный ритм, отчего ему стало очень жарко, несмотря на то, что волосы были всё ещё влажными и холодными.       — Но она не может остаться здесь, Чонгук, — уже тише произнёс Тэхён. — Что, если её увидит Арым? Или моя экономка? К тому же, я не могу заботиться о ней всё время.       — Я знаю, Тэ, — Чон глубоко вздохнул. — И я уже кое-что придумал. Я знаю, у кого она могла бы поселиться, пока мы не найдём её родителей. Кто-то, кто может нам помочь.       — И кто это, Гук-и?       — Моя приёмная мать. Мария Эрнандес. Она живёт в адской кухне, оба её ребёнка уже выросли и покинули дом, и сейчас она без работы сидит дома, потому что у неё артроз.       Тэхён моргал в замешательстве. Внезапно между ними возникла напряжённая атмосфера, ведь это была часть жизни Чонгука, в которой Тэхён никогда не принимал участия.       — Откуда ты знаешь? Я думал, ты с ней не общаешься.       — А что ещё делать? — скривился Чон. — По крайне мере, я больше не общаюсь с Марией и Диего. Вэйла иногда пишет мне письма, подкидывая их под мою дверь. Я всегда знаю, как у них дела.       Тэхён кивнул, явно не полностью убеждаясь словами Чонгука. Чонгук всегда тщательно разделял эти две жизни, особенно, когда начал работать в картеле, все ещё живя под крышей с Марией, и никто об этом не знал.       — Мария приняла бы её. Я уверен. Я давно не разговаривал с ней, но она меня бы послушала.       Его лучший друг через плечо посмотрел в сторону Камиллы, которая снова стояла у окна и смотрела на залитую солнцем Ист-Ривер.       — Ладно, тогда выдвигаемся.       — Нет! — воскликнул Чонгук, бросившись к Тэхёну, когда тот взял свой сотовый в руку. — Нет, я пойду с Камиллой сам. На самом деле, Тэ, тебе не нужно больше тратить своё время на нас, я поеду туда сам…       — Во-первых, — холодно произнёс Тэхён, пренебрежительно скрестив руки на груди, — в этом деле нет ни тебя, ни меня, мы не отделены друг от друга, так что это и моё дело тоже, а во-вторых, я начинаю чувствовать, что ты от меня что-то скрываешь.       — Ничего, Тэ, правда, — растерялся Чон. — Я никогда не сделал бы того, что причинит тебе вред. Верь мне.       — Я доверяю тебе, — выдохнул Тэхён, словно выстрелил из пистолета, и в его голосе не было ни малейшего сомнения, — но, к сожалению, ты упрямый идиот, который иногда делает довольно странные и опрометчивые поступки, потому что думаешь, что они защитят меня.       — Я твой телохранитель, или как ты там это называешь. Твой отец обучал меня с четырнадцати лет тому, чтобы я прыгал под град пуль, предназначенный для тебя. Так что да, защита тебя должна быть моим наивысшим приоритетом.       Тэхён ошеломлённо отошёл на пару шагов назад, прислоняясь к дверному косяку.       — Чон Чонгук! — раздражённо выкрикнул Ким. — Ты для меня не телохранитель, Сикарио или правая рука. Ты — мой лучший друг. Самый важный человек в моей жизни, и ты несёшь ответственность за то, чтобы оставаться в живых, — он остановил свой взгляд на виде из окна, и Чонгук прекрасно понимал, что своим упрямством он пытается подавить любые признаки слабости. — Одна только мысль о том, что ты можешь умереть за меня, буквально сводит меня с ума. Это было бы чертовски эгоистично с моей стороны жить в этом мире после твоей смерти…       — Тэхён, — осторожно начал Чонгук, но Тэхён не смотрел на него, упрямо разглядывая вид за окном, но напряжение, сковавшее его тело, было сложно не заметить, — давай не будем говорить об этом сейчас, ладно?       — Мы никогда не придём к согласию, — горько вырвалось у него. — Ты думаешь, что должен пожертвовать собой ради меня так же, как отец Чимина отдал свою жизнь за моего отца, потому что это геройство, это почёт, а может потому, что ты хочешь выслужиться перед моим отцом, но ты просто не замечаешь, как сильно меня убивает эта мысль.       — Я бы не стал умирать за тебя из чувства геройства, — прошипел Чон, чувствуя, как начинает вскипать от ярости. — Я умер бы за тебя от того, что я люблю тебя больше, чем свою жизнь, потому что ты в десять… нет, в сто раз лучше меня. Я готов умереть за тебя не из чувства долга или страха перед твоим отцом, а потому, что принадлежу тебе… Принадлежу тебе с того момента, как ты не отказался от меня.       — Хотел бы я, — прошептал Тэхён, — жить в таком мире, в котором такие разговоры бы не возникали никогда.       — Но такого не будет. И я… не жалею, Тэ. Я каждый раз буду пробиваться через все препятствия, которые твоя семья ставит на моем пути, только бы быть на твоей стороне, — он сглотнул, чувствуя, как Тэхён устремился свой тяжёлый взгляд на него, его лицо — самое ценное, что когда-либо он видел. — Есть причина, по которой я больше не могу говорить со своей семьёй. Я… сломал Диего нос.       — Ты… что? — смотрел на него Ким в ужасе.       — Я сломал нос своему мудаку брату, — спокойно повторил Чон. — И делал бы это каждый день.       Наступила тишина. Тэхён медленно опустился на стул около фортепиано, опуская его чуть ниже.       — Что случилось, Гук?       Чон молчал, подбирая нужные слова. Он видел перед глазами выражение лица брата, Марию, которая стояла с залитыми слезами глазами и смотрела на своих сыновей, стоявших друг напротив друга с поднятыми кулаками. Он вспомнил слова брата (Предатель! После всего, что мы для тебя сделали!) и крики сестры, заглушенные рёвом, с которым Диего и Чонгук бросились друг на друга.       — Я никогда не говорил тебе, — тихо признался Чон, — что мой брат теперь в DEA. Из-за меня. После того, как узнал, что я работаю на тебя.       — Он из агентства по борьбе с наркотиками?       — Да, — Чонгук едва осмелился поднять взгляд на друга, боясь того, что может увидеть в его глазах. — Он ненавидит тебя, Тэхён. Он думает, что это ты отвечаешь за моё моральное разложение, — Чон прикрыл глаза, вспоминая лицо Диего, искажённое отвращением. — Я пошёл против семьи, вступив в картель. И Диего никогда меня не простит.       — Чонгук…       — Нет, пожалуйста, Тэ. Моя семья, как ты знаешь, воспитала меня католиком… и для них едва ли есть что-то более важное, чем идеализм, и искушение сопротивляться всему мирскому, — он поморщился. — Больше всего Диего любит одеваться в самооправдание. Я его любил, но… не думаю, что он замечал, что… у меня уже был старший брат, который поселился в моём сердце. И когда он, наконец, узнал твоё имя, ему было легко спустить всю свою ненависть, всю свою ревность на тебя. Вот почему DEA.       Только теперь он осмелился поднять взгляд. И пожалел, что сделал это, потому что у Тэхёна было такое выражение лица, которого он никогда раньше не видел. Он, казалось, потерял дар речи, губы его приоткрылись, а в глазах во второй раз за несколько минут блеснули слезы.       — Мне очень жаль, Чонгук-и…       — Что? — спросил он растерянно. — Ты меня слушал вообще? Мой брат объявил тебя своим личным врагом, и он не успокоится до тех пор, пока… не уничтожит картель.       — Ты потерял брата из-за меня, — прервал его Тэхён. — Я знаю, как тебе он дорог. Я столько забрал у тебя, разве ты не видишь, Чонгук?       — Мой брат самодовольный ублюдок. Я не очень-то сожалею о нём, — Чон пытался убедить в этом друга, но тот устало покачал головой.       — Ты не понимаешь… как важна семья. Сплочённость. Доверие.       «О, нет, Тэхён», — горько подумал про себя Чон. — «Именно по этой причине, я никогда не расскажу тебе, что за люди на самом деле Арым и Сокджин».       — Тэхён, — начал Чон, вырвавшись из своих мыслей. — Ты — моя семья. Ты была моей семьёй ещё задолго до того, как умерла моя мать и Мария приняла меня.       Тэхён выглядел так, словно хотел сказать что-то, что пульсировало у него внутри, борясь с желанием выбраться на поверхность. Очевидно, более рациональная часть его самого, казалось, победила, потому что он закрыл глаза за мгновение до того, как сказал:       — И почему ты думаешь, что Мария после всего этого… окажет тебе такую огромную услугу?       — Потому что она — не Диего, — выдохнул Чон. — Думаю, она поняла задолго до него, по какому пути я шёл, возможно, поэтому отреагирует спокойнее. И… она всё ещё любит меня. Я знаю, что это звучит бредово, но Вэйла говорит, что она сильно скучает по мне. Она… простит меня. Я доверяю Марии.       — Хорошо, — согласился Ким. — А я доверяю тебе. Позволь мне пойти с тобой, пожалуйста…       Он рассмотрел все варианты. Возможная враждебность Марии к Тэ, страх познакомить его со своей семье после разделения его жизни на два мира, беспокойство, что Мария не сможет выполнить его просьбу, увидев Кима.       Чон смотрел в глаза любимому человеку и не мог уже ни о чём думать. Ему не составило труда принять решение.       Камилла поначалу следила за их разговором, совершенно не понимая слов, затем ушла изучать квартиру, чувствуя, что про неё не скоро вспомнят, так как взрослые были очень заняты друг другом.

~`~

      Камилла цеплялась за руку Тэхёна и не отпускала его пальцев с тех пор, как они покинули 50 United Nation Plaza почти час назад. Чонгук решил, что они поедут на метро, хоть Тэхён и ненавидел общественный транспорт, но на автомобиле они бы стояли долго в пробке, прибыв на место на час позже: Чонгук был мало заинтересован в том, чтобы застрять между двумя грузовиками, не имея возможности маневрировать с ноющим малышом на руках. Камилле, похоже, все равно нравилась поездка на метро, потому что она с любопытством смотрела на все, что позволял ей увидеть Тэхён. Он нёс её на руках, идя по станции Сабвэй, и разрешал ребёнку вертеться по сторонам, любопытно изучающего весь окружающий мир.       — Мы должны что-то придумать с обовью, — прошептал Тэхён на ухо другу. — Люди уже косятся.       — Пусть люди перестанут быть такими осуждающими, — шутливо фыркнул Чонгук. — Тот, кто имеет что-то против нашей родительской компетенции, будет иметь дело со мной.       Тэхён рассмеялся. Его глубокий, вибрирующий смех заставил Камиллу обернуться к нему, с восторгом любуясь его лицом. Чонгук пихнул его в бок.       — Она любит тебя, — усмехнулся он, покачав головой. — Я освободил её, ехал с ней через весь город, но она выбрала тебя, Тэ. Где тут справедливость?       Его лучший друг лукаво ухмыльнулся, но, как только тот отвернулся, Чонгук почувствовал его грустный настрой. Прежде, чем он успел спросить, что его беспокоило, перед глазами появился знакомый дом, в котором он провёл большую часть своей жизни. Это вряд ли стоило особого упоминания: уродливый, сероватый от дорожной грязи, с торчащими электрическими и телефонными проводами, которые никогда не были аккуратно прикреплены. Пожарная лестница заканчивалась в нескольких футах над их головами, когда они уже подходили. Сколько раз он использовал эту лестницу, чтобы поздно ночью улизнуть из дома. Как ни странно, именно Диего научил его, как спуститься вниз по разным лестницам, не привлекая внимания ни Марии, ни кого-либо из соседей.       Это воспоминание заставило его задумчиво улыбнуться, и только когда он повернулся к Тэхёну и Камилле, он понял, что его лучший друг следил за ним. На его лице было задумчивое выражение. Чонгук удивился, насколько чужим Тэхён должен был чувствовать себя в этом месте.       Он всегда считал, что Тэ был частью его и его мира, даже если это была просто крошечная квартира в Бруклине — он был там, чтобы найти утешение, в котором он нуждался, своим неопровержимым доверием, бесконечной верностью.       Только здесь, в этом доме, Чонгук был один — по крайней мере, вдалеке от Тэхёна, далеко от его утешительных слов и уверенности в том, что ему нужно было только вылезти из окна, чтобы увидеть, как тот усмехается перед ним. В то время Тэ был в нескольких сотнях километров к северу отсюда: в школе-интернате, которую его мать выбрала для него, потому что она надеялась прогнать юношеское увлечение сына под названием Чон Чонгук.       К неудовольствию Хёджин, её план с треском провалился: запрет на связь в Сент-Кларенсе привёл к тому, что Чонгук с Тэхёном оставались на чердаке в течение нескольких дней вдвоём, когда он ненадолго возвращался в Бэйвилль. Их насильственное расставание друг с друга дало Чонгуку и Тэхёном определённую, абсолютную возможность всем показать, насколько они нуждаются друг в друге, чтобы быть счастливыми.       Ким не сказал ни слова, пока Чон, не глядя, нажал кнопку звонка, над которым черным фломастером было написано «Эрнандес». Прошло почти десять секунд, прежде чем раздался какой-то шум и знакомый голос Марии:       — Привет, кто там?       — Привет, Мария, — произнёс Чон как можно спокойнее, чувствуя, как ускорился пульс. — Это Чонгук, ты можешь открыть дверь?       — Чонгук? — тихо пробормотала женщина после нескольких секунд молчания. — Сердце моё, поверить не могу!       В горле застрял ком, стоило Чону услышать, как мама по-прежнему зовёт его по прозвищу, которое дала ему в первую неделю после его переезда в семью: «Моё сердце».       — Это действительно я, Мария. Мне нужна твоя помощь.       На какое-то мгновение ему показалось, что она вдруг вспомнит все, что произошло, и просто оставит его стоять на улице, но она глубоко вздохнула.       — Ох, Чонгук, конечно же, я впущу тебя.       Когда домофон отключился, а женщина открывала дверь, Чон повернулся к другу, увидев его слабую, но одобряющую улыбку.       — Она, вроде, милая, — пробормотал Ким, получая улыбку друга в ответ.       — Она добрая. Но не думаю, что моё появление на пороге с заклятым врагом и похищенным ребёнком приведут её в восторг. Итак, позвольте мне поговорить с ней.       Тэхён пересадил на другую руку ребёнка, в последние минуты сидевшую тише обычного. Она очень стеснялась, к тому же, похоже, уже хотела спать. Чонгук умилительно улыбнулся.       — Я заговорю только тогда, когда ты этого захочешь, Чонгук-и, — ответил Ким, пожав плечами.       Чонгук нервно ожидал, когда же откроется дверь: боялся реакции матери. Мария Эрнандес, увидев сына, буквально бросилась ему навстречу, прижимая его к себе так крепко, что он испугался за свои ребра. Она пахла, как всегда: домом, фиалковыми духами и, совсем отдалённо, чистящим средством — точно так же, как его биологическая мать, — и Чонгук почувствовал, как рана на сердце начала медленно заживать, когда Мария отвела его от себя на расстоянии вытянутой руки и чмокнула его в щеку, словно ему было ещё десять лет.       — Чонгук, сердце моё, не могу поверить своим глазам, — она звонко рассмеялась, убирая прядь своих черных волос за ухо, и не могла отвести от него взгляд, с восхищением разглядывая сына.       Хоть он не видел её почти год, она ни капли не изменилась: в своих больших шерстяных носках, которые он с Вэйлой подарили ей на Рождество несколько лет назад, и с таким же красивом лицом, которое даже сейчас, когда в её взгляде не было ничего, кроме материнской любви, казалось идеальным.       — Я скучал по тебе, Мария, — усмехнулся он, на что она ласково фыркнула.       — Но не так, как в прошлом году.       — Мне очень жаль, — пробормотал Чон, — это всё из-за Диего.       — Диего — кусок идиота, как и ты, Чон Чонгук, — осуждающе покачала головой женщина, — я действительно думала, что воспитала вас лучше, чем ссора при любой возможности.       — Это не так, — пробормотал он, — но на самом деле нет оправдания тому, что произошло.       Мария покачала головой, прежде чем упереться правой рукой в бок, и перевела взгляд на стоящих позади сына людей. Камилла стояла голыми ножками на полу, держа Тэхёна за руку, и разглядывала женщину с совершенно безэмоциональным лицом.       — А это, твоя маленькая… проблема, как я могу предположить. Кто из них?       «Оба», — подумал Чон.       — Ребёнок, — откашлявшись, указал Чонгук на девочку, — её зовут Камилла.       — Если бы она была похожа на тебя, я бы обязательно спросила тебя, если у тебя ещё что-то, что ты от меня скрываешь, — усмехнулась она, делая шаг вперёд, и Чонгук следовал за ней. Он повернулся к другу, жестом показывая следовать за ним.       — Мария! — заныл Чон, надеясь, что Тэхён не слышал этих слов. — Я не тот, кто…       — Кто позволил бы женщине сидеть с ребёнком? — она шутливо ударила его по плечу, закрывая дверь за Тэхёном. — Знаю, Чонгук. Я просто шучу.       Едва дверь закрылась за ними, она повернулась к Тэхёну, мазнув по нему холодным взглядом, и Камилла крепче сжала пальцы парня, словно он был её спасательным кругом. Чон редко видел мать такой пренебрежительной.       — Я могу себе представить, кто ты, — произнесла женщина, больше не глядя на гостя.       — Тэхён, — представился лучший друг, показывая ей, как крепко связан он с её сыном.       Это был первый раз, когда Тэ звучал так притягательно, будто он делал всё, чтобы отстаивать свои требования.       Чонгук, всё это время не сводящий глаз с друга, чувствовал, как сердце пропускает удар. Тэхён — самый привлекательный и располагающий к себе человек, когда-либо встречавшийся ему, отбросил свой воспитанный лик, подчёркивая что-то низкое, примитивное, — нетипичное ему, — влияние на жизнь Чонгука.       — А это Камилла, — поспешил добавить Чон после минуты молчания после слов друга. — Она говорит по-итальянски.       Мария мягко улыбнулась и опустилась на колени перед ребёнком, спросила её о чем-то, что он не понял совсем.       — С каких пор ты говоришь по-итальянски?       — Был у меня итальянский друг по переписке в средней школе. Кое-что ещё помню, — Мария, казалось, была полностью поглощена маленькой девочкой, поэтому Чонгук отступил, пока Камилла бурно отвечала женщине. Он почувствовал огромное облегчение от того, что ему больше не нужно нести ответственности за разговор с маленькой девочкой в невероятно элементарной манере.       Он встретился взглядом с Тэхёном, который успокоился, видя, что женщина отреагировала относительно позитивно, затем начал взглядом изучать место, где вырос Чонгук. Хоть Чон и покинул этот дом два года назад, с тех пор мало что изменилось, — гардероб по-прежнему кишел куртками, кто-то скидывал ботинки на ковёр, вместо того чтобы аккуратно ставить их в шкаф.       Мария, очевидно, до их прихода была на кухне, потому что на небольшой стойке стоял ноутбук, на котором она страстно любила смотреть какие-то ужасные сериалы, а радио на холодильнике крутило один старомодный латиноамериканский хит за другим.       Волна меланхолии угрожала сокрушить его, когда он оглянулся на знакомое созвездие воспоминаний на кухне. Даже доска над кухонным столом все ещё была полна воспоминаний: старые билеты на концерты, списки покупок, календарь и невероятное количество фотографий, сделанных за эти годы. Снимки, на одном из которых Диего с Чонгуком стояли бок о бок на пирсе Кони-Айленда, на другом Диего в чёрной матроской бескозырке на голове, которую он выиграл всего за несколько минут до этого на стрельбище. Чонгук все ещё помнил, как он завидовал — он был ужасным стрелком и даже не выиграл утешительный приз, тогда брат позволил ему надеть шляпу на пути назад, пока Вэйла делилась с ним своим жареным миндалём.       В его горле застрял ком, когда он вспомнил, как Диего отдал ему шляпу, только потому, что Чонгук дулся на него. Как он мог забыть эти моменты между ними?       — Хотите чего-нибудь выпить? — поинтересовалась Мария, направляясь мимо них на кухню. Камилла следовала за ней по пятам, лицо её выражало крайнее любопытство, а сонливость, казалось, полностью исчезла. Тэхён остановился позади Чонгука, следя за Марией, которая разливала лимонад на четыре стакана, которые она передала им через стойку, вызывая у Чона смущение. Незаметно наступив Тэхёну на ногу, Чон взял второй бокал и вручил его Камилле, которая по-итальянски поблагодарила его, чувствуя, как друг наступил ему на ногу ответ. Мария молча смотрела на них, попивая свой напиток.       — Хорошо, а теперь скажите-ка мне, кто она? — женщина устало вздохнула, наблюдая за тем, как сын переглянулся со своим другом.       — Я думаю, — начал Чон, — что её похитили. Или, по крайней мере, держали её против воли родителей.       — Как ты узнал? — нахмурилась Мария. — Как ты её вообще нашёл?       — Я… не могу этого сказать, — признался Чон, и Тэхён за его спиной расслабился.— Но ты должна доверять мне, я… вытащил её оттуда с чистой совестью.       — Хорошо, — сказала Мария, бросив на Камиллу долгий взгляд. — Предположим, её действительно похитили, так почему бы вам не пойти с ней в полицию?       — Потому что… я предпочёл бы не отвечать на вопросы о том, как я нашёл её, — пояснил Чон.       — Чонгук, — вздохнула мать. — Я очень хочу помочь тебе, но ты не позволяешь сделать это.       — Мы не знаем, кто её родители, — бросил Тэхён, до сих пор сдержанно державшийся позади. — Кем бы они ни были, у них могущественные враги, которые устроили это похищение.       — Это ваш мир, не мой, — вздохнула Мария, — я только советую тебе, как мать, отказаться от этого, Чонгук. Эта девочка, даже если вы её любите, должна вернуться к своим родителям.       — Мы знаем, — вспылил Чонгук. — Я пытаюсь найти способ узнать, кто её родители, без необходимости обращаться в полицию.       — Чонгук-и! — Мария неодобрительно кивала головой. — С каких это пор ты уклоняешься от полиции? Твой брат там работает.       — Диего, не колеблясь ни секунды, арестовал бы меня за похищение, подойди я за полкилометра до полицейского участка.       — Отличная идея, — произнесла женщина, порицая сына, и усмехнулась, — но ты же знаешь, что Диего не сделает этого.       — Это правда, мам, — фыркнул он. — Единственное, что я знаю наверняка, это то, что Диего ненавидит меня. Он бросил меня в одиночную камеру, если бы мог.       — Не устраивай тут мыльную оперу, — Мария облокотилась о стойку, сначала глядя на Чонгука и Тэхёна, затем на Камиллу. — Если тебе действительно не приходит в голову более адекватного решения, Гук-и, то она может остаться здесь на некоторое время. Но ты должен пообещать мне, что направишь всю свою энергию на поиски её родителей. И ты тоже.       Последние её слова были адресованы Тэхёну, который с невозмутимым выражением лица смотрел на Марию и, наконец, кивнул. У Чонгука с души упал камень размером с Манхэттен, и он обогнул стойку, чтобы обнять мать, которая смущённо смеялась, гладя сына по волосам.       — Я, должно быть, сумасшедшая, — произнесла она нежно, взяв его лицо в ладони. — Но, давай посмотрим правде в глаза, когда я могла отказать тебе в твоей просьбе?       Чон ласково улыбнулся ей, вспоминая, когда же он окончательно перерос её, наверное, это произошло, когда его обучение в картеле подошло к концу.       — Я поговорю с ней, — продолжила Мария. — Мой итальянский в любом случае нуждается в полировке, и кто знает, может быть, она сможет дать нам намёк на то, откуда она родом и кто может ненавидеть её семью, чтобы инсценировать похищение.       — Ох, мам, — прошептал Чон, — бесконечная благодарность тебе, я тебя очень люблю.       — Я тоже тебя люблю, сердце моё, — ответила она, чмокнув сына в щеку.       Прошла четверть часа, прежде чем Мария дала Камилле понять, что это к лучшему, если она в ближайшее время останется с ней, которая предоставила старую комнату Чонгука для ребёнка. Несмотря на то, что Камилле не понравился тот факт, что ей придётся расстаться с Тэхёном, она даже расплакалась, но ему удалось успокоить её, пообещав навещать её раз в день.       Мария вручила Тэхёну постельное белье, и он вместе с Камиллой исчез в коридоре, в конце которого и была комната Чона. Он собирался последовать за ними, чтобы помочь, когда голос Марии остановил его. Она прислонилась к дверному косяку кухни и задумчиво посмотрела в его сторону.       — Я хотела его ненавидеть, — заговорила она по-испански. — Правда. Для меня он… грех. Искушение. Все демоническое, от которого мне нужно спасать своих детей. Я была убеждена, что только росток зла сможет вбить такой клин между нами.       Она вздохнула, словно сожалея о том, что больше не может поддерживать своё мнение.       — Но я ошиблась. И я обидела его, — она смотрела сквозь сына грустным, задумчивым взглядом. — Он очень любит тебя, Чонгук. Ты заслуживаешь его, как и он тебя…       В её словах была только искренность, кому как не Чонгуку это знать. И она была права. Та часть жизни Чона, в которой не было Тэхёна, только что капитулировала. Но никто не сожалеет об этом.