Slowtown

             Изнуряющая духота, опустившаяся на подземные переходы, метро и улицы, давила, и Чонгук искренне желал, чтобы тёплый ливень обрушился на задыхающийся город и снял с Нью-Йорка усталость и лень.       Нижний Ист-Сайд встречал самобытностью китайского квартала, в очередной раз выставляя себя как часть параллельного мира, когда Чон вышел на поверхность из станции метро. Дома стояли так же близко, как и в адской кухне, но никому и в голову не пришло бы сравнить эту местность с северным районом.       Нижний Ист-Сайд казался уродливым близнецом Клинтона. Мусор, собирающийся неделями в черные мешки, небрежно лежал на тротуарах, который городская администрация убирала крайне редко. Фасад дома, в котором он занимал однокомнатную квартиру на втором этаже, состоял из белых плиток, которые в другом районе, например, как в Челси, были бы чисто белыми и ухоженными, но здесь выглядели отбитыми и пятнистыми, даже под ржавыми пожарными лестницами.       Узкий таунхаус стоял в окружении китайских магазинчиков, однако, в отличие от лучшего друга, он не знал мандарин или кантонский диалект, поэтому всегда говорил на английском с мадам Ван, владелицей магазина Bo Hai, когда он поздно ночью возвращался от Тэхёна или из адской кухни, не ев целый день. Однако их баоцзы были спасением после долгого голодания.       Мадам Ван махнула ему рукой через окно, увидев, как он проходил мимо, получив улыбку парня в ответ. Сегодня ему придётся отказаться от баоцзы, хоть он и весь день гонялся за беглым итальянцем, потому что, находясь в соседнем переулке, он не мог пройти мимо Meatball.       Чонгук поспешил по лестнице к входной двери и нашёл её приоткрытой, как всегда. Ему поплохело от спёртого летнего воздуха, пробуждая желание вернуться на улицу. Хосе Гонсалес, обитатель второй квартиры на его этаже, спустился вниз по лестнице бодрым шагом. При виде Чонгука его лицо исказилось, словно он только что что-то вспомнил. Они с Чонгуком разговаривали редко. Хосе не знал, что для соседа испанский — также родной язык, поэтому кивнул ему, когда они проходили по лестничной площадке.       — Кто-то ждёт тебя около твоей квартиры. Сидит там уже два часа, — произнёс сосед по-английски.       Чонгук, давно работая на картель, сразу же напрягся: гости на его пороге никогда не сулили ничего хорошего. Реакция соседа не осталась незамеченной Хосе, который успокаивающе покачал головой.       — Эй, без стресса. Просто безобидный парень. По-моему, из госслужащих. По крайней мере, он посмотрел на наше уплотнение вентиляционной шахты, как будто там может быть что-то спрятано.       — Из служащих? — нахмурился Чон. — Кто его туда впустил?       — Ты же знаешь, что здесь дверь всегда открыта, — Хосе смотрел на него с жалостью. — Мне пора. Моя смена начинается прямо сейчас, и мой босс найдёт предлог, чтобы выгнать меня. Пока.       — Удачи, — пробормотал Чонгук, осторожно наступая на первую ступеньку, которая тут же издала предательский скрип.       Дом был построен, вероятно, около 1920 года, примерно в то же время, когда кто-то в последний раз заботился об обслуживании лестницы. Насколько он знал, арендодатель приобрёл этот дом давно и мало обращал внимания на документы, раздражаясь, если арендная плата падает более чем на три месяца.       С каждым шагом, с которым Чонгук приближался к двери своей квартиры, его чувство чего-то нехорошего усиливалось. Насколько он знал, картель никогда не пошлёт кого-нибудь к его порогу, чтобы передать сообщение, а в том, что итальянцы узнали, где он живёт, он тоже сильно сомневался. Власти, впрочем, тоже не казались оптимистичным вариантом.       Его только один раз допрашивал полицейский патруль по поводу ограбления, произошедшего по соседству, но Чонгук все время чувствовал себя бесконечно неловко — как будто это интервью было просто скрытой операцией по вопросу о наёмных убийцах, с которыми Чонгуку приходилось иметь дело каждый день.       Однако, когда он добрался до лестницы своего этажа и увидел человека, сидящего на верхней ступеньке и рассеянно глядящего в пол, он понял, что был неправ. Картель или итальянцы, конечно же, не отправили к нему человека.       Впрочем, сейчас он чуть ли не предпочёл бы иметь дело с жестоким, наёмным головорезом, чем с братом.       Перед Чонгуком сидел тренированный, высокий молодой человек, с тёмными кудрями. Диего. Брат был одет в чёрную кожаную куртку и потёртые джинсы, и Чонгук почувствовал, как в нем поднимается волна негодования, вспоминая многочисленные спортивные майки, которые Диего носил раньше. Другой смотрел на него с холодом в глазах, ещё не враждебно, но уже близко к этому.       — Привет, брат, — его голос звучал по-другому, глубже и внушительнее.       — Диего, — Чон старался не показывать своего волнения, — что ты здесь делаешь?       Он специально ответил брату по-английски и не пожал протянутую для приветствия руку, — до тех пор, пока тот не скажет, что ему нужно.       — Ты мне так и не показал место, где живёшь, — ответил Диего по-английски, медленно и неуклюже поднявшись со ступеньки, и разглядывал Чонгука, который возвышался над ним, несмотря на то, что он стоял на полголовы ниже него.       — Откуда узнал, где я живу?       — От Марии, — Диего осторожно провёл рукой по перилам, и облако пыли поднялось с поверхности, едва он опустил на него пальцы, — от нашей матери.       — Я знаю, кто такая Мария, спасибо, — невозмутимо бросил Чонгук, протискиваясь мимо Диего, который с неохотой пропустил его. — Ты до сих пор не сказал мне, что тебе нужно. Помнится мне, в прошлый раз мы расстались не очень хорошо.       — Ну… кости заживают, — губы Диего изогнулись в сардонической насмешке, от которой у Чонгука по спине пробежала дрожь, когда он в очередной раз осознал, насколько сильно изменился его брат. — Только я не уверен, можно ли сказать то же самое о твоих сломленных представлениях о морали.       — Мораль? — удивился Чон. — Мораль — это просто прикрытие твоего собственного лицемерия.       Диего повернулся, пронзая его чёрными глазами. За все годы их дружбы они пережили много противоположных эмоций: поначалу было лёгкое недоверие, которое хотя и никогда не выражалось на словах, но безошибочно присутствовало, а потом слепая, безусловная любовь к своему маленькому приёмному брату, который нуждался в защите, которую мог ему предоставить сильный Диего. Теперь Чонгук видел только ледяное, немое негодование в нем и задался вопросом, неужели именно он охладил пыл Диего.       — Послушай, Чон, — наконец сказал он, — я слишком долго следил за твоим отвратительным беззаконием. Я хотел возразить, но что это твоё решение — общаться с людьми из картеля Ким, однако, теперь ты втянул в это Марию, а это просто непростительно.       — Что, прости? — Чонгук удивлённо вытаращился на брата.       — О, да. Я навещал мать вчера вечером. И представь, каково было моё удивление, когда я увидел, что с ней сейчас живёт итальянская девочка. Она же имеет отношение к тебе, не так ли?       Диего насмешливо усмехнулся, и Чонгуку пришлось взять себя в руки, чтобы не наброситься на него. С каких пор его брат стал символом самодовольства?       — Теперь, работая в DEA, я слышу много о кипящих спорах между картелем Ким и их самыми главными врагами — Cosa Nostra.       — Ага, — спокойно отозвался Чон, — и теперь ты думаешь, что я похищаю детей и отдаю на попечение Марии? А твой интеллект по-прежнему хорош.       Он прислонился спиной к запертой двери квартиры, пока Диего ходил по лестничной площадке, словно животное в клетке. Он спрятал руки в карманах куртки, испепеляя Чонгука обвиняющим взглядом.       — Ты втягиваешь Марию в те вещи, от которых она не может отказаться из-за своей мягкости характера. Знаешь, какую цель ты нарисовал ей на спине? И не только ты, но и Вэйла, которая все ещё живёт в том доме, не так ли?       — Я бы не стал преднамеренно подвергать Вэйлу и Марию опасности даже через сто лет, — раздражённо ответил Чонгук. — Я делал только то, что нужно. Если бы у Марии были проблемы, она бы никогда не согласилась, Диего. Она взрослая. Она знает, что делает.       — Мария… слепо любит тебя, Чонгук! Любовь, которую ты никогда не заслуживал!       — В чем твоя проблема, Эрнандес? — прорычал Чонгук. — Зачем ты пришёл сюда и пытаешься спровоцировать?       — Всё просто, потому что ты — преступник, — Диего скрестил руки на груди и терпеливо смотрел на брата. — Потому что ты никогда не заслуживал всей той любви, что дарила тебе моя семья. Ты пробрался в наш мир, нуждаясь в помощи только для того, чтобы в конце концов пустить на ветер все принципы, которые свято соблюдаются в моей семье. А всё почему? Из-за… этого парня. Мафиозный отпрыск, который убивает свои ночи в ночных клубах в центре города, пока ты выполняешь за него грязную работу. Однажды, Чонгук, везение закончится, и тебя арестует полиция, думаешь, тогда Ким Тэхён будет тобой интересоваться?       — Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказал Чонгук, используя каждую унцию своего терпения, чтобы не собрать пальцы в кулаки и сломать челюсть брата одним нокаутирующим движением.       — Долго ещё будешь притворяться, что не знаешь, как семья Ким заработала свои сто хорошеньких поместий в этом городе?       — Может тебе стоит взять на работе тайм-аут, иначе ты так сгоришь от эмоционального выгорания, — продолжил гнуть линию Чон.       — Не беспокойся об этом, Чон, — Диего выплюнул слова, словно яд, прислонившись спиной к перилам, словно пытаясь установить как можно большее расстояние между ними обоими. — Не могу поверить, что когда-то видел в тебе брата и что верил, что смогу изгнать из тебя эту испорченность.       — Я не испорчен, — упрямился парень, словно он снова четырнадцатилетний подросток, — просто потому, что я выбрал что-то, чего ты не понимаешь.       — Жизнь в криминале? Ты прав, Чон, я действительно этого не понимаю. Мы много лет вместе ходили в церковь, посещали одну и ту же воскресную школу, я, Вэйла и ты. Я правда думал, что слова из Библии что-то значат для тебя.       — Это не так, — сказал он с горечью. — Я всё ещё верю в Бога так же сильно, как и ты, и ты не можешь пытаться изгнать это из меня только потому, что у тебя другое представление о добре и зле.       — Ты не веришь в Бога, — хмыкнул Диего. — Ты веришь только в то, что видишь. Ты эгоистичен, Чон, своенравен и толстокож. Тебя никогда не будут считать лидером, которого ты придумываешь себе.       Чонгук прикрыл глаза, стараясь не задумываться над словами брата. О том, что был эгоистом, что думал только о собственном благе, о том, что мог видеть только результаты своих целей.       — Мария действительно спасла тебя. Она знала, в какие обстоятельства ты попал, что твоя мать никогда не заботилась о тебе, а вместо этого ты попал в сомнительное общество таких людей, как отпрыск Кима. Он окунул тебя в мир зла, отчего ни моя мать, ни мы с Вэйлой, ни Бог ничего не могли с этим поделать.       — Моя мать работала день и ночь, чтобы растить меня, — сказал он негромко. — Как ты смеешь обвинять её в безответственности?       — Она работала на семью Ким, зная, что они — те люди, от которых нужно держать своих детей как можно дальше, — оскалился Диего.       — Диего, заткнись! Или я… — зарычал Чон, сжимая ладонь в кулак.       — Или ты что? — Диего оскалил зубы, мысленно поднимая над братом широкий меч. — Позовёшь Тэхёна и его семейку? Давай, малыш, сам убедишься во всём. DEA следит за картелем дольше, чем за кем-либо другим. Только подожди, и через месяц-два петля плотно затянется вокруг шеи Ким Хёншика, что даже твой ценный Тэхён не сможет убежать. А потом они падут. Они все. Вся их династия.       Только когда дерево перил позади Диего с оглушительным грохотом раскололось, Чонгук понял, что из-за его слов набросился на своего более крупного, широкого и сильного брата. Тот оттолкнул его от себя, чтобы через секунду схватить за воротник куртки и со всей силы ударить кулаком в живот Чонгука.       Чон захрипел, вырываясь из хватки брата, и замахнулся кулаком, перекашивая лицо Диего. Эрнандес схватил брата за руку, и, собрав всю свою злость, ударил коленом в живот. Чон упал на пол, ударившись спиной, и схватил брата за грудки, сжав ткань футболки. Тот гневно рычал и, не дожидаясь, пока Чонгук снова встанет на ноги, лупил брата кулаками по щекам, Чонгук видел пред глазами красные пятна.       — Ты жалок, Чон, — Диего сжал щеки брата со всей силы, заставляя младшего пробовать свою кровь. — Ты всегда будешь лишь шестёркой кого-то Большего, кому до тебя нет дела.       Зрение Чонгука расплывалось, когда слезы гнева хлынули из глаз. В присутствии Диего он всегда чувствовал себя маленьким, наивным братом, которого нужно было всему обучать. Был тем, кто шёл не по той тропе: но в этом не было ничего страшного, до тех пор, пока Диего был рядом, чтобы снова вправить ему мозги.       По крайней мере, так было когда-то. Но Диего никогда не поймёт, что Чонгук служил Тэхёну не из страха или чувства долга, или даже из-за того, что тот сделал его жизнь достойной. Он не понимал, что между ними была дружба, связь, выходящая далеко за пределы преданности телохранителя. Чонгук умер бы без колебаний за Тэхёна, потому что он любил его больше всех на свете. Потому что его лицо, появившееся перед его глазами, подарило ему силы, которые были ему сейчас очень нужны.       Он оттолкнул от себя Диего, который не ожидал внезапной вспышки гнева, и сделал несколько шагов назад. Правая половина лица Чонгука горела как огонь, но он сдержал слезы, — не мог себе позволить дать очередной повод для радости Диего, — и оттолкнул старшего ещё на шаг так, что тот во второй раз врезался спиной в перила.       Диего не успел сориентироваться, когда злость Чона обрушилась на лицо брата: кулак разбил ему губу и бровь, из ранок тут же хлынула кровь.       — Ты ничего не знаешь, Эрнандес, — прошипел он. — Ничего…       Из последних сил Диего поднял руку и перехватил кулак Чонгука в воздухе, обхватил его обеими руками и вывихнул с такой быстротой, что Чон не успел среагировать, взвыв от сильной боли.       — Эй! — выкрикнул третий, чужой голос с лестничной площадки, и Чонгук услышал, как быстрые шаги приближаются к ним, а с него стащили сопротивляющегося брата. — Вы с ума сошли? Вы хотите убить друг друга?       Чонгук моргнул несколько раз, ожидая, когда картинка перед глазами стала чёткой, и узнал в прохожем Чжан Чуньяна, который стоял перед ним на коленях и озабоченно разглядывал. Едва достигший двадцатипятилетия, китаец жил в квартире прямо под ним уже второй месяц, и Чонгук за всё это время перекинулся с ним только несколькими словами.       Диего застонал, вытирая кровь с лица, и теперь производил поистине страшное впечатление.       — Ты в порядке? — поинтересовался Чуньян с лёгким китайским акцентом. — Кто этот парень? Должен ли я позвать кого-нибудь? Полицию?       — Нет, — выдал Чон, закашливаясь, и бросил на Диего через плечо Чуньяна ненавидящий взгляд. — Он мой… брат. У нас было небольшое разногласие, но ничего серьёзного. Он как раз собирался уходить.       — Ладно, — ответил Чуньян, явно неудовлетворённый ответом. — Чонгук, ты уверен, что…       — Всё хорошо, — кивнул Чон, пока Диего поднимался на ноги. Он, очевидно, не рассчитывал на свидетелей, чтобы закончить драку до конца. В конце концов, он был полицейским, и это не производило хорошего впечатления о нём, когда ты валяешься в грязи с гражданским на полу.       Диего хотел ещё что-то сказать, но, когда Чжан окинул его пронизывающим взглядом, то положил руку на полуразрушенные перила и направился к выходу. Не прошло и пяти секунд, как его тёмные волосы исчезли между решётками перил, и Чонгук глубоко вздохнул. Чуньян протянул ему руку, помогая подняться на ноги. Китаец одарил его дружелюбной улыбкой.       — Точно всё в порядке, Чонгук? Тебя не хило избили.       Чон осторожно пощупал своё лицо. Наверняка он получил хорошенький синяк на пол лица и теперь ничего не мог с этим поделать.       — Ага, — протянул Чон, пытаясь подвигать рукой, чтобы определить степень своей травмы. Насколько он мог понять, то ничего не было сломано, однако, ушиб был сильным. — Нет ничего такого, с чем бы не справилась бутылка текилы.       — Похоже, ты привык к таким стычкам, — в темных глазах Чуньяна горело любопытство, и как бы Чонгук ни был благодарен ему за помощь, ему очень хотелось, чтобы он просто оставил его в покое.       — Не привык, просто все время к ним готовился, — пробормотал Чон, указывая на свою квартиру. — Я должен… переодеться и пойти в душ.       — Ты действительно думаешь, что это хорошая идея? — Чжан выглядел крайне взволновано. — У тебя такой вид, и я не знаю, точно ли ты в порядке? Вдруг, у тебя сотрясение мозга?       Чонгук рассмеялся, почувствовав резкую боль в голове, и схватился за неё. Его черепная коробка вот-вот лопнет. Он поднял на соседа испуганный взгляд.       — Ладно, малыш, — произнёс Чжан, пристально наблюдая за ним. — Ты сейчас точно не захочешь спать, поэтому мне следует проводить тебя в отделение скорой помощи.       — Нет, — яростно замотал головой Чон, тут же морщась от боли. — Я не пойду в больницу. Это мелочь. Я когда-то бежал через полгорода с простреленной печенью.       — Ничего себе хардкор, — удивился Чжан.       Чонгук пожал плечами и через секунду пожалел, что сделал это: каждое его движение отдавалось во всём теле невыносимой болью.       — Окей, знаешь что, малыш? — спросил Чуньян. — Я пронаблюдаю за тобой ещё часок и, если ты будешь продолжать строить из себя героя, я отведу тебя в больницу, если нет, то отпущу. Я не могу оставить тебя одного в таком состоянии.       Чонгук поморщился. Последнее, о чем он сейчас думал, — это разговор с почти незнакомым человеком, о котором он знал едва ли не больше, чем его имя. Чуньян искренне волновался за него, но Чонгук не мог и не хотел рисковать, привлекая к себе внимание кого-то, кому не было места во всей этой войне.       — Эй, всего час. Мы можем зайти в бар через дорогу и просто посидеть бок о бок за стойкой в молчании, если хочешь, — предложил сосед.       Напьётся ли он в своей квартире в полном одиночестве или в компании Чуньяна, было уже всё равно, ведь мысли о вражде с братом не отпустят его нигде, поэтому Чон пожал плечами.       — Ну что ж, всего лишь час.       Чун торжественно усмехнулся и поймал Чонгука, который чуть кувырком не упал с лестницы.       — Он и правда тебя сильно изувечил.       — Как всегда. Раньше он учил меня, как сломать кому-нибудь нос, но с тех пор, как я применил к нему свои знания, так… наша братская идиллия похоронена, — признался Чон.       Чжан обнял его за плечо в целях безопасности, и Чонгук поспешил вниз, следя за тем, чтобы не зацепиться ногой где-нибудь ещё раз.       — Вы же не родные братья, не так ли?       — Нет, — буркнул Чон, закашлявшись. — Его мать усыновила меня, когда… Она была подругой моей матери и чувствовала ответственность взять меня на воспитание. В противном случае я, вероятно, оказался бы в каком-нибудь приюте.       — И он не мог с этим справиться? Что у его матери вдруг появился ещё один сын?       — Нет, — Чонгук яростно покачал головой, игнорируя сильную боль. — Не в этом дело. Диего был лучшим старшим братом, какого только можно было пожелать. Заботился обо мне с первого дня: запугал моих одноклассников, если они осмелятся приблизиться ко мне. Это было меньшее, что мы сделали друг для друга.       Они спустились на первый этаж, и Чуньян оторвался от него, чтобы открыть широкую входную дверь. Солнце уже зашло за дома на другой стороне улицы, но последний золотой блеск все ещё был на неровных фасадах зданий, которые понемногу погружались во тьму.       Дневной зной всё ещё лежал на асфальте, однако спасительная прохлада наступающей ночи боролась с раскалённым жаром, поднимавшимся с дороги. Чуньян поднял голову, рассматривая тёмные тучи на другой стороне реки Гудзон.       — По-моему, сейчас начнётся гроза, — заключил Чжан.       — Надеюсь, — выдохнул Чонгук, — в такую жару уже невозможно дышать.       — Это точно, — поддержал его Чун, — я слышал, что если ты переживёшь лето в Нью-Йорке, то для тебя нет ничего непреодолимого.       — Твоё первое? — поинтересовался Чон. — Лето?       — О, да. И, судя по всему, я выбрал удачное место. Когда там на этой неделе было больше тридцати градусов?       — В воскресенье, по-моему, — усмехнулся он. — Но и за ночь всё не остыло.       — Я должен был переехать в Вермонт, — вдруг сказал Чжан.       — Вермонт? Ох, как скучно. Да, возможно, у них терпимое, умеренное лето, но разве можно променять этот город на любой другой? — Чон махнул рукой в сторону черных мешков с мусором, наваленных между улицей и тротуаром, на подъехавшее такси и машины, которые преграждали водителю узкую дорогу. Он также указал на полуразрушенные ряды домов, которые, казалось, простирались до бесконечности, телефонные и интернет-кабели, которые висели на столбах, как мишура.       — Очень мило, — сказал Чжан, прислонившись к металлическому столбу рядом с ним. Он перевёл взгляд на совокупность вещей, которые только что показал Чонгук. — Вы, жители Нью-Йорка, разочарованы. Вы живете в огромной свалке, но чувствуете себя выше других, только из-за популярности города.       — Свалка? — возмутился Чон. — Кто из нас двоих только что получил по голове? Какой город может быть более уникальным, чем Нью-Йорк? И я говорю уникальнее, а не красивее. Такой город, как Нью-Йорк, нельзя измерить в масштабах эстетики.       — Уникален, — рассмеялся Чуньян, перепрыгивая оставшиеся ступеньки. — Тот же склад ядерных отходов, но все равно я бы не хотел туда переезжать.       — Окей, — нахмурился Чон. — Где ты жил раньше?       — Гуанчжоу, — произнёс Чжан, получив в ответ чоново «Никогда не слышал», на что ответил: — И это, мой дорогой друг, называется американским гедонизмом.       С усмешкой Чуньян приобнял Чонгука за плечо, чтобы оттащить его с дороги сигналящего курьера на велосипеде, которого он даже не заметил.       — Почему ты здесь, раз так ненавидишь его?       В двадцати метрах светофор переключился на красный, и проезжающие машины на дороге наконец-то остановились, позволяя юношам перебраться на другую сторону дороги.       Почти напротив их дома находился бар, который Чонгуку уже не раз бросался в глаза, но он ни разу не посещал его. В отличие от Чуньяна, который был, похоже, завсегдатай этого места, и приветственно кивнул бармену.       — Наконец-то нашёл того, с кем можно просто напиться, да, Чжан? — ухмыльнулся бармен, наблюдая за матчем в Нью-Джерси. Он был потомком ирландца-иммигранта, который был в Америке слишком долго, чтобы акцент из речи исчез совсем.       — Тебе нравится футбол? — спросил его Чуньян, когда Чонгук опустился рядом с ним на один из высоких барных стульев. Бармен взял в руку бутылку сухого джина и до краёв наполнил ликёром один из зелёных стаканов.       — Неа, меня это не особо интересует, — ответил Чон.       — Вау, как некультурно, — Чжан посмотрел на него с негодованием. — И ты называешь себя жителем Нью-Йорка?       — Ты поддерживаешь Гигантов, — сказал бармен, подслушавший их разговор. — Если здесь кого-то и можно назвать бескультурным, то это тебя.       — А что я могу тебе принести? — поинтересовался бармен Чонгука, который изо всех сил старался не сползти со своего стула, и не обращал больше никакого внимания на возмущающегося Чжана.       Чуньян открыл рот, чтобы запротестовать, но Чон уже заказал виски со льдом. Стоило бармену отвернуться, как Чжан приблизился к нему, прошептав на ухо:       — Ты уверен?       — Я не собираюсь смотреть, как ты напиваешься до полусмерти, пока я сижу здесь по сухому, — щёлкнул Чон языком, — зато ты можешь посмотреть, как я понемногу теряю трезвость.       Чуньян, казалось, хотел запротестовать, но потом пожал плечами и посмотрел через плечо как раз, когда команда противника забила гол, прокомментировав его:       — Как жаль, нам далеко ещё до финала.       — У них есть ещё достаточно времени, чтобы наверстать упущенное, — бармен повернулся и поставил широкий стакан с виски на деревянную столешницу перед Чонгуком.       — Только в твоих снах, Макги, — усмехнулся Чжан бармену, который в ответ ему показал средний палец.       — Значит, не футбольный болельщик? — поинтересовался Чуньян у Чона, который отрицательно мотнул головой. — Хоккей? Футбол? Бейсбол, может быть?       — Как я должен сказать тебе сейчас, чтобы ты не опрокинул меня со стула в ужасе? — фыркнул Чон. — Я не люблю спорт. Он никогда не интересовал меня.       — Баскетбол? — не унимался Чжан.       — Ты отстанешь от меня, если я скажу, что да? — застонал Чон.       Чуньян молча смотрел на него целых полминуты. Задумчивый, любопытный взгляд всегда, казалось, был в его глазах, когда он смотрел на Чонгука, а тот не мог не сказать, что его это очень смущает.       Сколько он себя помнил, он всегда поддерживал связь с людьми вне клана просто потому, что ему было невероятно неловко от мысли втянуть кого-то в свою жизнь. И, вероятно, потому что он не хотел, чтобы его видели насквозь.       — Ты из Кореи, не так ли?       — Моя мать приехала из Кореи. Я родился здесь и ни разу не выезжал за пределы этого города, — он сделал ещё глоток и почувствовал, как обжигающий виски стекает по горлу. Его матери, вероятно, избили бы его тапками или полотенцем, если бы знали, что он только что выпил.       — И ты вырос в семье того мускулистого парня? — подытожил Чжан, получив в ответ согласный кивок от Чона.       Его голова запульсировала ещё больше, чем прежде. Может быть, алкоголь все-таки не был хорошей идеей. Ах, уже неважно. Хотя без него ему было бы также хреново. Он сделал ещё глоток.       — Значит, ты говоришь по-английски и по-испански, верно? Раз ты вырос в его семье, — Чуньян по-прежнему пронизывающе смотрел на него, и Чонгук добавил: «И по-корейски». — Из-за матери? Сколько тебе было, когда она умерла?       — Девять, — выдал Чонгук, смотря вдаль, и запивал чувства виски. Этот разговор стал ему ещё более неприятным.       Чжан, казалось, заметил, что терпение Чонгука почти исчерпано, и сделал глоток джина, барабаня пальцами по стойке. Чонгук воспользовался моментом, чтобы взглянуть на него в ответ. Он выглядел чуть младше своего возраста и был по-настоящему неочевидно привлекателен. Его волосы были немного короче, чем у Тэхёна, не так рассыпались по лбу, но темно-коричневый цвет напомнил Чонгуку о том времени, когда его лучший друг не пытался экспериментировать с причудливыми красками для волос.       — А ты зачем приехал в Нью-Йорк? — поинтересовался Чонгук, вступив в контратаку, и решил в ответ забрасывать его вопросами.       — В Гуанчжоу стало немного скучно, — сказал мужчина уклончиво.       — Тогда почему не Пекин? Разве это не самая большая, следующая альтернатива смене ежедневной скуки?       — Я не разговариваю на мандарине. Больше на английском, — пояснил Чжан.       — Чувствую, что ты недостаточно честен со мной. Не разговариваешь на мандарине?       — Что? — нахмурился Чуньян. — Моя семья — не консервативная. Кантонский — это единственное, что нам разрешено было изучать, а английский я учил сам по своим возможностям.       — Значит, — щёлкнул Чон языком, — ты сбежал и направился в Нью-Йорк?       — Это так странно? Я просто не понимал эти закоренелые, устаревшие принципы которые передаются у нас в семье, как украшения и драгоценности, — Чжан покачал головой. — С тех пор, как я услышал об Америке, я понял, что когда-нибудь останусь там. Страна возможностей. Свобода.       — Ага, свобода погибнуть в долгу перед больницей, — скривился Чон.       — Это лучше, чем в Гуанчжоу, Чонгук.       Он вдруг подумал о собственной матери, которая в двадцать лет уехала из Кореи, беременная, без семьи и родственников — только со слабой надеждой, что Америка окажется лучшим местом для неё и её будущего ребёнка, которому она хотела лучшую жизнь за пределами бедных кварталов Пусана.       — А потом? Ты принял решение, а как его реализовал? — поинтересовался Чонгук.       — Я собрал все свои сбережения и рванул в Шанхай, — выдохнул Чжан, играя со стаканом, — там я проработал год в сети быстрого питания, пока не накопил достаточно денег, чтобы пробиться в Гонконг. Оттуда я сел на корабль до Америки, и вот я здесь.       — Скажи честно, сколько тебе лет? — спросил Чон, получив в ответ короткое «двадцать три».       Чонгук медленно кивнул, делая последний глоток своего напитка, и задумчиво посмотрел на салфетку, на краю которой красовался тёмное пятно:       — Это звучит… очень целеустремлённо. Ты никогда не был удовлетворён одной из остановок на своём пути. Всегда помнил о мечте…       — Я часто был близок к этому, — признался Чуньян, помрачнев. — Но… да, целеустремлённость — это то, что распространено в моей семье. И прежде, чем я вернусь в объятия этих людей, которые не интересовались мной всё это время, я лучше утоплюсь в океане.       — Но ты не выглядишь так, будто достиг всех своих мечтаний и целей, — заметил Чонгук, — будто Америка для тебя стала такой, какой ты её представлял.       — Так ли это? — Чун махнул рукой бармену, который проворно взял с полки бутылку джина и налил ему ещё. Он бросил на Чонгука вопросительный взгляд, и тот кивнул.       Когда стакан Чона наполнился янтарной жидкостью, а Макги ушёл в другой конец стойки, чтобы перекинуться с двумя парнями словами о Нью-Йорк Джетс, Чонгук сказал:       — Не знаю. Я так и не понял, почему моя мать уехала из Кореи, где, в конце концов, была её семья, друзья и все, кого она знала. Как же сильно, должно быть, было её желание дать мне новую, лучшую жизнь…       — Или желание просто сбежать от чего-то, — добавил Чжан.       — Моя мама ни от кого не убегала, — Чонгук с сомнением посмотрел на него. — За исключением, может быть, отсутствия альтернатив там.       — Об этом уже, к сожалению, не узнать, — пожал плечами Чун.       При других обстоятельствах Чонгук оскорбился бы от этих слов и начал бы сторониться, но в словах Чуньяна была истина, которой он не мог противиться. Мягкая улыбка легла на губы Чжана, когда Чон отвернулся от него.       — Знаешь, — сказал он после короткой паузы, — ты противоречишь себе, Чонгук. С одной стороны, я чувствую, что ты хочешь быть типом, который никого к себе не подпускает, но потом в тебе появляются эти светлые, нехарактерные оптимистичные моменты, которые я не совсем понимаю. Как будто в тебе два человека.       — Ты раскрыл меня, — Чонгук поморщился, сделав ещё один глоток. — Через полчаса. Послушай, Чжан, тем самым ты ставишь новый рекорд.       — Ты же не хочешь сказать мне, что у тебя действительно раздвоение, — его новый друг снова усмехнулся и опрокинул стакан с остатками джина. Чон отмахнулся, бросив ему «Это сложно». — Тогда попробуй объяснить мне.       Чонгук вздохнул. При других обстоятельствах он бы махнул рукой и погрузился бы в молчание, испугавшись того, что кто-то смог прочитать его. Но алкоголь ослабил его язык. И любопытного взгляда Чуньяна было достаточно, чтобы немного разрушить его защитную стену.       — Мой лучший друг — это все хорошее, что есть в моей жизни. Он для меня бесконечный источник оптимизма, наверное, именно того, что ты наблюдал у меня. Он один способен убедить меня в обратном, независимо от ситуации. Он, безусловно, самый умный, самый образованный, самый красноречивый человек, которого я знаю, — он сардонически приподнял уголок рта. — Я знаю, что звучу как идиот, но если бы ты знал Тэ, то понял меня.       Он ожидал, что Чуньян будет издеваться над ним, смеясь над его пьяной верностью своему лучшему другу, но мягкая улыбка коснулась его губ.       — Ты можешь быть рад, что я слишком пьян, чтобы высмеивать это и, честно говоря, даже тогда я бы сделал это только потому, что просто ревную. Я был один всю свою жизнь и… думаю, я бы убил, чтобы оказаться в таком положении…       — Я думаю, что умру без него, — признался Чонгук, глядя сквозь стекло стакана, — думаю, что не выжил бы без него и два дня.       — Ничего себе, малыш, ты уверен, что он тебе просто лучший друг? — Чуньян приподнял бровь. Это было больше, чем удар ножом в веру Чонгука, но он был слишком пьян, чтобы понять это.       — Конечно, он больше, чем мой лучший друг. Ни в одном языке мира нет слова, которое могло бы описать, что это такое, — ответил Чон, когда его новый друг улыбнулся в свой пустой стакан.       — Ты становишься довольно сентиментальным, когда пьянеешь. Ещё один раунд?       Когда Чонгук кивнул, Чуньян подозвал бармена, который небрежным движением наполнил оба стакана, а затем он обратился к Чжану:       — Позаботься о своём новом друге, Чжан. Я не думаю, что его надолго хватит, он уже почти сползает на пол.       — Обычно я больше пью, — пробормотал Чонгук в свой стакан, — возможно, у меня действительно сотрясение мозга.       — Чепуха, — усмехнулся Чуньян. — Я сказал это только для того, чтобы мне не пришлось напиваться в одиночку. Ты в порядке и, возможно, немного смущён встречей с братом. После этого стакана я отведу тебя домой.       — Мой брат, — фыркнул Чонгук. — Он просто не мог смириться с тем, что я поставил Тэхёна выше него, выше всей нашей семьёй, если бы мне пришлось.       — Он ревновал? — усмехнулся Чжан.       — Я знал Тэ гораздо дольше, чем его. Он был моим старшим братом до того, как Диего даже узнал о моем существовании, — ответил Чон.       — Ох, Чонгук, — выдохнул Чжан, опрокинув в себя стакан с джином. — Ты должен подумать о своих чувствах, когда протрезвеешь. Тогда ты не будешь таким несчастным. Я серьёзно, малыш. Я не думаю, что кто-то из нас действительно хорош в работе над вещами, которые мы оба хорошо знаем.       Когда Макги подошёл в следующий раз, Чун с томной улыбкой отмахнулся, сказав, что он может поставить напитки на свои места. Чонгук хотел было возразить, но язык ему не повиновался, и поэтому он просто промолчал, а Чуньян спрыгнул со стула и через секунду подхватил Чонгука, когда тот сполз со стула.       — Надо повторить, — усмехнулся он. Сделав осторожный шаг вперёд, Чонгук повернулся к экрану, на котором только что высветилась финальная строка игры: Нью-Йорк Джетс проиграли со счётом 31:8, и затуманенный мозг Чонгука даже пропустил мысль о сопереживании команде.       — До скорого! — крикнул Макги им вслед. — Мы ещё обучим твоего друга выносливости, Чжан, не волнуйся.       Когда они вышли на улицу, город уже был погружен во тьму, и движение машин настолько сократилось, что юношам даже не пришлось ждать светофора, чтобы пересечь улицу. Входная дверь по-прежнему была приоткрыта: кто-то действительно должен был позаботиться о том, чтобы она не была всегда открытой. Чонгук почти без труда преодолел первые несколько лестничных пролётов, а Чуньян следовал за ним по пятам. Тот сопроводил его до двери квартиры и горестно вздохнул, когда Чонгук дважды выронил ключ:       — Ладно, малыш, позволь мне помочь.       — Я ненавижу своего брата, — признался Чон, прислонившись к стене рядом с дверью, которую только что открыл Чун.       — Ммм, — протянул Чжан, — я знаю это чувство.       — Он угрожал Тэ. Он угрожал Тэ и думал, что ему это сойдёт с рук, — прошипел Чонгук.       — Возможно, он угрожал твоему другу, потому что знал, как ты на него ответишь, — ответил Чун, перепробовав каждый ключ, и начал раздражаться. — Возможно, его гнев направлен скорее против тебя, чем против него.       — Ладно, спокойной ночи, Чжан, — буркнул Чон, прислонившись к двери, которая проворно распахнулась. — Увидимся, я думаю.       — Я рассчитываю на это, — Чун усмехнулся, растерянно глядя на блеклый свет лампочки на лестничной клетке.       Чонгук захлопнул за ним дверь и быстрым шагом пересёк крошечную квартирку прежде, чем метнуться к своей незастеленной кровати, задвинул открытое окно шторами. Что-то ткнулось ему в ребра, и когда он нащупал это, в руке у него вдруг оказался телефон, экран которого автоматически активировался. Экран осветил его комнату, с него на Чона смотрел Тэхён, сфотографированный где-то в прошлом месяце, с солнечными очками на носу, он стоял на коленях и гладил бродячую собаку, которую они встретили в адской кухне.       Чонгук почувствовал, как невольно улыбнулся, когда его глаза сфокусировались на фото, и с его сердца вдруг упал камень при взгляде на искреннюю, широкую улыбку, лежащую на губах Тэ. На фотографии он смотрел на Чонгука, и тот провёл пальцем по его лицу через дисплей, как будто на самом деле мог прикоснуться к нему. Как будто Тэхён был не на другом конце города.       Когда он, наконец, заснул, в его мыслях был только Тэхён.