Slowtown

             По мнению Чонгука, Тертл-Бей был, пожалуй, самым полированным пятном на всем полуострове Манхэттен. Квартал Мидтаун, простирающийся от Лексингтон-авеню до Ист-Ривер, был дипломатически бесспорно самым значимым местом города. Расположенная на высоте здания Крайслер-билдинг и зажатая между магистралью ФДР и пятой авеню, находилась штаб-квартира ООН — в сверкающем на солнце невысоком комплексе, окруженном ухоженным парком.       Авторитетный центр, который представлял из себя штаб-квартиру ООН, с недавних пор начал использоваться человеком, извлекшим из этого выгоду — престижные архитекторы всех времен и поколений поставили перед собой задачу спроектировать, спланировать и, наконец, построить декадентскую, чрезмерно роскошную высотку одну за другой во второй ряд за штаб-квартирой.       К такому капиталистическому, прославляющему капризу относили и 50 United Nation Plaza*, который был не достроен еще три года назад, и с тех пор возвышался над Тертл-Бей в кубистской элегантности и укрывал все это за своими бриллиантовыми, сверкающими окнами, которые имели ранг и имя.       Но даже Чонгук должен был признать, что само здание не выглядело таким экзальтированным, как могло бы быть; вырождение всех богатств было скрыто здесь в упрощении — и да, возможно, вам не нужно было выкладывать прихожую мраморными статуями и тщательно вырезанными буксировочными деревьями; возможно, здание было бы очаровательным, если бы его не поставили в золотую оправу, а прихожая вполне могла бы существовать без массивного фонтана, но он уже давно осознал, что богатые люди любят делать вещи, которые не были обязательными.       Избыточность большинства их владений, казалось, была им удобна, раз они могли просто держать ее так, как они хотели — не обращая внимания на релевантность. Как свободно они были от какой-либо прагматики.       Как и раньше, Чонгук получал неприятные, до отвращения, взгляды, когда входил в прихожую жилого комплекса через широкую распахнутую дверь в своей поношенной джинсовке и с заткнутыми наушниками ушами. Пару раз он был остановлен, и администратор держал его рядом с собой, не сводя с него угрожающего взгляда, разговаривая по телефону с жильцом самого дорогого апартамента, который уверял его, что Чонгук не является нежелательным гостем.       Чонгук каждый раз прислонялся к гладкой мраморной стойке цвета земли, и она казалась ему красной, как верхушка преувеличенной современности, в то время как голос его лучшего друга был приглушенно слышен из динамика телефона.       Тем временем ему было позволено пройти, и он, не вынимая рук из карманов своей джинсовой куртки, когда пересекает высокий светлый зал, с выстланным кварцем потолком и украшенным золотом. Подъемники к квартирам лежали за полой стеной со струящимся фонтаном, над которым шум воды танцевал так гипнотически, как будто им за это платили. На стене около лифтов висел струящийся фонтанчик, в котором вода танцевала и приковывала к себе внимание каждого прохожего.       Чонгуку редко приходилось ждать лифт; восемьдесят семь квартир в этом доме хорошо обслуживались десятью лифтами, отчего парень даже не успел прислониться к безукоризненно отполированной стене, как перед ним тут же открылись двери, приглашая в мир роскоши: стены цвета золота и большое зеркало словно открывали ему портал в другой мир.       Во всём этом комплексе в Тертл-Бей он ненавидел только одно место за его эксцентричное чувство преувеличения. Это была квартира №74 в здании с прекрасным названием 50 United Nation Plaza: люкс, простирающийся на весь этаж, из окон которого открывался вид на Тертл-Бей и лежащую за ним Ист-ривер. Сам люкс был так же отвратительно непропорционален и непрагматичен — в отличие от его владельца.       Ким Тэхён был ироничным элементом в этом прекрасном мире; сомнительный сын американской истории успеха — той, которая разыгралась в тени прошлого века. Родился и вырос он на равнинной земле, в нескольких сотнях миль к востоку отсюда, в Лонг-Айленде, где американские институты превратили его в беспрецедентного образцового ребенка — поэта своего собственного несчастья.       Таким образом, он был самым опасным интеллектуалом: достаточно несчастный, чтобы найти насмешливые, доведенные до крайности слова, и в то же время настолько красноречивые, чтобы быть по-настоящему несчастным. Словно Уроборос: змея, укусившая себя в хвост — несчастная и чрезвычайно умная.       Сам Чонгук таким не был. Его работа состояла в том, чтобы понять Ким Тэхена, как никто другой, и он, должно быть, был единственным, кто преуспел в этом.       Обычно лифту требуется менее десяти секунд, чтобы пройти сто пятьдесят шесть метров, которые лежат между прихожей и квартирой Тэхёна; и Чонгук провел своей читательской картой по считывающему устройству, прежде чем лифт начал двигаться с тошнотворным движением и толкнулся внутрь металлического и бетонного гиганта.       Всякий раз, когда открывались двери в квартиру Тэхёна, Чонгуку требовалось всего три секунды чтобы полностью оценить ее величину. У его лучшего друга был целый этаж — райская обитель из отделанных мрамором комнат: мерцающие в лучах солнца деревянные полы с тяжелыми грубыми коврами, стеклянные шкафы, полные дорогих тарелок и стаканов из Мурано, и ценное декоративное искусство на стенах. Всё это содержалось в строгом порядке: экономка (та, которую одобрил Ким Хёншик: не говорящую и не читающую на английском) приходила три раза в неделю, чтобы квартира не переставала блистать от чистоты.       Чонгук вынул из ушей наушники и убрал их, затем снял капюшон, проведя ладонью по черным волосам и приводя их в порядок.       В квартире стояла мертвая тишина, несмотря на то, что на часах почти одиннадцать, но Чон и не ожидал ничего другого. Он пересек просторный коридор и направился в большую гостиную, где ему пришлось перешагнуть несколько сложенных художественных каталогов. На стеклянном столике в гостиной стояло несколько винных бутылок; рядом с ними два изящных бокала, один край которых был замазан красной помадой.       Чонгук задумчиво прикусил нижнюю губу и вернулся коридор, чтобы направиться в спальню друга, когда услышал глухой звук из противоположной стороны квартиры: такой, словно кто-то скинул на пол стопку журналов.       Ему не пришлось долго искать источник звука; только он отворил приоткрытую дверь в кабинет Тэхёна, как увидел испуганные глаза молодой женщины, которая ему не была знакома, однако подходила под любимый тип друга: с пышными каштановыми волосами и такими же темными, большими глазами.       Она стояла за столом, на котором было несколько папок с секретными документами, которые Тэхён получил прошлой ночью из Бейвилля. Правда папки выглядели нетронутыми, но Чонгук не доверял невинности молодой женщины, которая тут же состроила обиженно-растерянное выражение лица.       — Я ищу свою космети…       — Нет, — прервал ее Чонгук, — оставь себе эти глупые слова и немедленно покинь эту комнату. Давай-давай.       Она не осмелилась возразить ему, лишь бросила надменный взгляд, когда проходила мимо него, смущенно остановившись. Чонгук заметил, что на ней была одна из больших рубашек Тэхена, которая доходила ей до середины бедер.       — Где твои вещи? — устало спросил Чон. Она указала в сторону гостиной. — Тогда переодевайся, забирай свои шмотки и вали. Обойдешься без завтрака.       Молодая женщина прошла мимо него, и он, прислонившись к дверному проему, вытащил из кармана мобильник, ожидая, пока она соберет свое платье, джинсовую куртку и сумочку. Вонпиль больше не писал ему, а сам Чонгук еще не успел подвести итоги событий и отписаться ему. Ему немного не хотелось признаваться тому, что он начал день с красивого двойного убийства — даже если Вонпиль был последним, кто бы осудил его за это.       Девушка уже накинула куртку на плечи, когда Чонгук оторвался от экрана, подняв на нее взгляд.       — Ты не знаешь, где я могу взять такси? — спросила она слегка раздраженно, спотыкаясь на своих красных лакированных туфлях.       — Выйди на магистраль ФДР и просто помаши, — пожал Чон плечами, чтобы показать ей, насколько он безразличен.       — Это автострада! — воскликнула она в ужасе. — Я так не могу.       — Тогда езжай на метро, как и остальные десять миллионов жителей этого города, — равнодушно предложил он. — Линия Е идет до станции Лексингтон-авеню, в трех кварталах отсюда.       Вместо того чтобы ответить ему, она вытащила телефон из клатча:       — Знаешь что, я вызову Убер.       — Но за дверью, — немедленно сказал Чонгук, указывая на лифт в конце коридора. Молодая женщина закатила глаза, когда подошла к лифту на своих безумно высоких каблуках.       — Ты его брат? — поинтересовалась она после того, как Чонгук проявил любезность, чтобы нажать кнопку вызова лифта.       На секунду он хотел солгать, однако раздражение брало вверх.       — Просто потому, что мы оба азиаты, это не значит, что мы родственники.       Она прикусила губу, и в этот момент двери лифта распахнулись, он кивком пригласил ее переступить за порог, где девушка больше не была его заботой.       — Ты не знаешь, как я могу с ним связаться?       — Напиши ему, — предложил Чонгук.       — У меня нет его номера, — тут же расстроенно отозвалась она, отчего Чонгук щелкнул языком.       — Ах, как жаль.       Двери лифта тут же закрылись за ней. Оставшись в одиночестве, Чонгук глубоко вздохнул.       Он любил Тэхёна каждой частичкой своего тела; и иногда задавался вопросом, почему он не сдался еще несколько лет тому назад.       Он понемногу сгорал от увлечения Тэхёном; он задыхался от всего, что связано с ним, от всего, что в конечном итоге заполнит его жизнь.       Дверь в спальню Кима была приоткрыта, из щели сочилась тьма. Чонгук толкнул дверь так, что полоска света из коридора упала на затемненную комнату; очевидно, недостаточно, чтобы разбудить тусклый силуэт в центре кровати.       Чонгук тихо вздохнул, проходя мимо широкой кровати в центре комнаты, умеренного беспорядка у его подножия и декоративной мебели в другом конце комнаты. Он быстро нашел панель управления занавесками (опыт как никак) и обнаружил золотую щель между двумя половинками ткани тяжелых штор, которая продолжала расти с каждой секундой, пока все пространство не погрузилось в солнечный свет, которая беспокоила остальную часть города уже почти шесть часов.       — Проснись, Тэ, — громко пропел он, потому что знал, что его лучший друг только сильнее вцепится в мягкость своей подушки.       Одного взгляда в его сторону было достаточно, чтобы на губах Чонгука заиграла первая за день улыбка; гарантированно непроизвольная — но все же она появилась так неожиданно, что это удивило его самого.       Золотистая кожа Тэхёна мерцала в свете полуденного солнца, а его светлые, спутанные волосы обрамляли его голову, как непокорный нимб. Он не носил ничего кроме боксёров, и поэтому солнце выражало свое восхищение этим безупречным, неповторимым телом на каждом квадратном сантиметре его чистой кожи.       — Утро, — раздался по комнате глубокий, сонный голос Тэ, который звучал хрипло и зловеще.       — Утро? — фыркнул Чонгук, бросая взгляд в окно, открывающее вид в сторону Ист-Ривер, на город. Вдали он мог разглядеть здание Крайслера, чья всемирно известная чешуйчатая корона башни отражала свет солнца, которое выглянуло через три часа после его маленького приключения в Адской кухне. — Уже почти полдень, Тэ. Но да, утро. Раз ты так хочешь.       Его лучший друг лениво перевернулся на спину, медленно отодвигая подушку, которой он накрыл лицо в надежде защититься от солнца.       — Должен ли я выслушать то, что ты уже сделал сегодня, пока я лежал на гнилой шкуре?       Чонгук оторвал глаза от серого лабиринта улиц под ним и пересек комнату, прежде чем упасть на широкую кровать рядышком с Тэхёном, вызвав у него глубокий, гортанный смех.       — Только если ты захочешь это услышать.       Его лучший друг повернулся к нему так, что их лица оказались на одном уровне — тонкие золотистые волосы Тэхёна падали на его темные, почти черные глаза, в то время как он смотрел на Чонгука сонным, напряженным взглядом, захватывая его своим вниманием. Чонгук всегда считал, что сонный, несколько беззащитный Тэхён был слишком красив, чтобы его можно было разделить с этим миром. Что-то возбуждающее было в нем, в его ленивых движениях и хриплом голосе, что-то, что во всех отношениях очаровывало Чонгука.       — Я очень хочу послушать, Гук-и, — пробормотал Тэ, на что Чон еще крепче сжал губы. Ему не хотелось портить эти несколько идеальных минут утра рассказами об убийстве, как ему обычно приходилось это делать. Кроме того, он ненавидел то, что ему нужно в очередной раз признаться в том, что он убийца.       — Кто та девушка, что была здесь? — Чонгук решил пойти на контратаку, отчего Тэхён тут же перевернулся на спину, устремив пристальный взгляд в потолок.       — Саманта, — ответил он, задумчиво нахмурив лоб, — или Самара? Что-то я забыл…       Чонгук неодобрительно покачал головой:       — Тебе лучше быть начеку, Тэ. Когда я вошел в квартиру, она рылась в документах, которые твой отец прислал вчера вечером курьером.       — О, черт, — застонал он, проводя рукой по лбу. — Вчера вечером я забыл запереть дверь. Прости, Гук.       — Не извиняйся передо мной, — пожал плечами Чон. — Это твой домен, твоя возможность проявить себя перед своим отцом. И ты несешь ответственность, если DEA или кто-то еще собирают конфиденциальную информацию.       — Конечно, Гук. Это было глупо с моей стороны. Я буду более осторожным, — он поднялся на локтях, а затем с глубоким стоном откинулся на подушку. — Боже, моя голова убивает меня.       — Я принесу тебе аспирин, — произнес Чонгук, поднимаясь на ноги. Пальцы Тэхёна скользнули по его куртке.       — Нет, подожди, Гук-и, это не твоя забота, — он заскулил, словно ребенок, но Чонгук уже пересек комнату к двери.       — Но это не так, мне не сложно, — ответил Чон, повернувшись уже около дверного проема. — Вставай. Иди, прими холодный душ или сделай еще что-нибудь, что запустит твой организм. Я пока приготовлю нам что-нибудь поесть. Поздний завтрак, ранний обед, что угодно.       Чон уже направлялся на кухню, как услышал любимый голос:       — Чонгук-и!       — Это называется бранч, дурачок ты необразованный, — засмеялся Тэхён, прижав к груди подушку.       — У американцев на всё есть свое слово, не так ли? — ответил Чон, провожаемый смехом Тэхёна до самой кухни, которая, как всегда, блистала и была нетронутой. На каменной столешнице лежал художественный журнал, завернутый в пластиковую пленку, и Чонгук бросил быстрый взгляд на заголовок первой страницы — «Джексон Поллок: между похотью и жизнью», — и он закатил глаза, снимая куртку и вешая ее на одно из кожаных кресел.       Холодильник был полностью заполнен — каждая полка предлагала разнообразный выбор овощей, молочных продуктов, яиц и фруктов, а в мясном лотке он нашел завернутые в бумагу стейки с ребрами, антрекот, какой только можно было пожелать, и задумчиво постучал пальцем по губам, размышляя, на что хватит его скромных умений.       Для приготовления дак гальби у него не было времени для маринования, а пулькоги просто доставлял ему слишком много хлопот, даже если конечный результат обычно был впечатляющим.       Когда он искал в кухонном шкафу сковороду, ему на глаза попалась кастрюлька, которая безупречно подходила для одного из самых простых, но лучших блюд, которые он умел готовить, и поэтому он решил заполнить рисоварку водой и рисом до самого верха, прежде чем заняться чисткой и нарезкой овощей.       Через несколько минут в кухню зашел уже одетый Тэхён с влажными после душа волосами; он расстегивает верхнюю пуговицу своей рубашки, позволяя Чонгуку разглядеть тонкую золотую цепочку, на которой висела эмблема его духа-покровителя.       — Что готовишь? — поинтересовался Ким, разрывая упаковку журнала и быстро перелистывая страницы.       — Бибимбап, — ответил Чон, глянув на друга через плечо, — а твой аспирин на столе.       — Спасибо, Гук, — Тэхён взял блистер и бросил таблетку в стакан с водой, который поставил Чон.       — Дикая ночь вчера была? — с усмешкой спросил он, на секунду оторвавшись от пучка зеленого лука, который он ранее нарезал узкими кольцами. Тэхён, державшийся за свою голову, наблюдал за растворяющейся таблеткой в стакане.       — Ты понятия не имеешь, — фыркнул Ким, — я действительно не должен больше выходить на улицу.       Чонгук рассмеялся, зашумев посудой, и налил в кастрюлю нехилое количество кунжутного масла.       — Есть причина, по которой я держусь подальше от таких мест.       Позади него Тэ опрокинул в себя весь стакан — его навык, который он получил за бутылками соджу и водки с тоником, — отчего Чон усмехнулся, вернувшись к разделке овощей.       — Я хотел бы, чтобы ты держал себя в руках, Гук-и.       Не прошло и секунды, как Тэхён преодолел между ними расстояние и прижался к его спине грудью, сомкнув руки на животе, серьезно мешая другу резать морковку, чуть не попав по пальцу. Тэхен пах дорогущим гелем для душа, а влажные волосы щекотали висок, а Чон, усмехаясь, убирал их.       — Ты либо помогаешь мне, либо отходишь, но я не могу позволить тебе находиться рядом с моим ножом.       Тэхен прислонился к раковине, наблюдая за Чонгуком.       — Что-то случилось, Гук-и? Ты выглядишь… рассеянным.       А правда заключалась в том, что Чонгук уже не задумывался о том, что еще несколько часов назад он убил двоих, а затем выбросил их тела в мусорный ящик. Он думал лишь том, о чем говорили эти два итальянских бандита перед своей кончиной. О том, что они собирались начать свой собственный бизнес в области, которая в течение нескольких десятилетий была частью картеля Бейвилля, и его покровителей — семьи Тэхёна.       — Поговорим об этом позже, ладно?       Чон продолжил резать оставшиеся овощи на мелкие кусочки, и Ким ему уже не мешал; хотя он прекрасно чувствовал взгляд друга и то, что он хотел ему этим сказать. Тэ снова взял в руки журнал, нашел интересную статью, читая Чонгуку вырезки, которые он находил особенно забавными или интересными. Большинство отрывков начинались с вопроса «Ты знал?» и нет, в основном Чонгук не знал ни одного из них.       — А ты знал, что Поллок получал напитки еще до того, как он врывался в бары, потому что людям нравились его сумасшедшие выходки, которые он выдавал, когда был пьян?       — Так похоже на тебя, — заметил Чон. — Только по сравнению с Поллоком ты мог получить весь бар.       — А еще, по сравнению со мной, он был одаренным визионером в области современной и абстрактной живописи.       Чонгук фыркнул и взял стеклянную бутылку с острым соусом чили, прежде чем отвинтил крышку и встряхнул бутылку над кастрюлей три раза, оставляя красные пятна на готовящихся овощах.       — Потому что он делал это так? — фыркнул он. — Только с краской вместо соуса чили?       — Все дело в том, кто сделал это первым, — терпеливо ответил ему Тэхён.       Казалось, он не хотел принимать неприязнь Чонгука к изобразительному и абстрактному искусству, мстил ему при любой возможности и апеллировал по любому вопросу.       — Конечно, эти пятна на холсте больше не являются чем-то новым в наши дни, потому что Поллок уже сделал это. Но он сам был первым. Он вырвал из умов людей идею о том, что искусство всегда привязано к материи. Вот почему, в общем-то, к нему относятся с таким обожанием.       Чонгук развернулся к Тэхёну, который опирался о стойку локтями так, что золотая цепочка выскользнула из-под его рубашки; журнал в его руках был прочитан на половину, не прошло и получаса.       — Окей, это значит, что, если бы я был первым, кто сделал фотоссесию моделей, которым, скажем так, брызнули соус чили в глаза, тогда я стал бы знаменитым, богатым, и попал на первую страницу одного журнала?       — Ага, в процессе издеваясь над людьми, — добавил Тэ. — Но это дает дополнительные плюсы. Чем тупее, тем популярнее. Особенно, если относишься к искусству перфоманса.       — Хорошо, Тэ, я подаю заявление об увольнении, чтобы реализовать себя в искусстве, — Чонгук, ухмыляясь, повернулся к нему, все еще держа в руках нож. Его лучший друг только что подарил ему одну поистине невозмутимую усмешку, что озарила все его лицо, а глаза превратились в маленькие полумесяцы. Чонгук знал, что он переоценивает себя в этом вопросе, но иногда он чувствовал, что Тэхён показывает эту улыбку только ему — и, возможно, Соре, когда он был действительно мягок к ней.       Настало время обеда; Тэхён высоко оценил скромные кулинарные способности Чонгука, несмотря на то, что рис частично подгорел, и им пришлось вытаскивать горелый рис из овощей. Чонгук тогда только начал мыть посуду: какой бы прекрасной не была посудомоечная машина, промыть тяжелую кастрюлю ей довольно-таки проблематично, — когда услышал звук о прибытии лифта. Он обменялся с другом удивленным взглядом.       — Кто?       Ответ тотчас же прозвучал в виде стука туфель на высоком каблуке по мраморному полу прихожей — и Чонгук застонал, осознавая, какое зло к ним направляется.       — Тэхён-а, — протянула Ким Арым; ее пронзительный голос мгновенно разнесся по коридору, отталкиваясь от стен квартиры. Тэхён тяжело вздохнул.       — Мы на кухне, Арым.       Через секунду старшая сестра Тэхёна появилась в дверном проеме; и, как и каждый раз, когда она выходила из вечерних серий о разочарованных, скучающих, но бесконечно стильных домохозяйках, которые скрывали свою слепую мстительность и чрезмерную самоуверенность за приталенными платьями Prada и красной помадой. Она выглядела на двадцать сантиметров выше, чем была на самом деле, и ее черные лакированные сапоги клацали по полу, когда она появилась в дверях, словно она была здесь, чтобы возвестить о гибели Запада. Ким Арым, наверное, была самой красивой женщиной из всех, кого знал Чонгук, — в общем потому, что была сестрой Тэхёна, — и вдобавок отличалась бесконечным умением подчеркивать свою красоту так, чтобы всегда выглядеть сногсшибательно. Как это часто бывает, она красилась красной помадой, которая подчеркивала ее большие губы, а черные прямые волосы ниспадали на плечи, как и челка, которая как раз закрывала ее темные, вечно изогнутые брови.       В правой руке она держала белый бумажный пакет с наклейкой одной из очень дорогих пекарен, где можно было купить булочку за двадцать долларов.       — Доброго дня, братишки, — прощебетала она, бросив укоризненный взгляд на Чона. Он, отвыкший от нее, проигнорировал ее и вернулся к своему занятию.       — Арым, привет, — произнес Тэхён, заключая сестру в объятия. — Чем я заслужил твоего визита?       Она протянула ему бумажный пакет, и ее красные губы скривились в улыбке, которая, возможно, была бы даже искренней, если бы не ее темные и холодные глаза.       — Я хотела принести вам пару эклеров и, возможно, обсудить последнее издание Aesthetica, — Арым выдвинула стул из-под стойки и присела рядом с братом.       «Aesthetica» — журнал об искусстве, который ранее читал Тэхён и, соответственно, это была единственная точка соприкосновения интересов брата и сестры.       Пока брат с сестрой обсуждали статью о Поллоке, Чонгук заполнил посудомоечную машину, почистил плиту, игнорировал девушку и вообще делал вид, что ее не существует. Он уже давно следовал этой стратегии по отношению к Арым. Старшая сестра Тэхёна с того самого дня, как она вошла в их жизнь, обрекла его на стойкое отвращение к себе, и даже если Чонгук терпел ее снобизм, или то, как она грубо насмехалась над его низменным происхождением, то за пятнадцать лет их знакомства произошло многое. Многое из того, что Чон не мог бы простить никому, даже сестре Тэхёна.       Он прислушался к разговору только тогда, когда услышал:       — Не хочу слушать про бизнес. В твоем домене все в порядке?       Чонгук напрягся. Конечно, причина тому, что Арым вдруг навестила своего брата, была. Арым ничего не делала без скрытых мотивов, которые были направленны на ее собственное благо.       — Ты же знаешь, что я не могу говорить с тобой об этом, — Тэхён смотрел на нее, извиняясь, и откусил эклер.       — Да ладно тебе, — проворковала Арым. Ее узкие кошачьи глаза выражали что-то вроде дружеского интереса. — Мы же всегда так делали: если у тебя проблема, то мы вместе находим ее решение.       Но это не поколебило решительность Тэхёна. Чонгук внутренне злорадствовал, полируя раковину с присущей ему дотошностью, иногда бросая взгляд на брата с сестрой.       — Арым, ты не часть картеля, — отрезал Тэхёна, съев последний кусочек эклера. — Я имею в виду влиятельность. Отец не вовлекает тебя в дела, и я не собираюсь этого делать.       Старшая сестра разочарованно поджала нижнюю губу, и Чонгук почувствовал что-то вроде жалости к ней, по крайней мере, пока она не посмотрела на него, отчего ее нос насмешливо сморщился. Он тут же отвернулся, вцепился пальцами в край серванта и пожелал перенестись сейчас же в другое место.       — Но ты же представитель нового поколения, Тэ. Ты не из этих старых сексистов, что считают женщин только красивой вещью, рожающих и вступающих в брак, — она раздражена, однако, не растеряла своей красоты. — Ты знаешь, я всегда могу тебе помочь.       Но Тэхён был неприклонен.       — Спроси у нашего отца.       Арым, казалось, знала, что проиграет. Чонгук видел, как упала тень на ее лицо, однако, губы ее изогнулись в усмешке, но все равно злорадствовал.       — Я надеюсь, мне не придется напоминать тебе, что сегодня вечером Сора празднует свой день рождения. Ей восемнадцать. Большой барьер, который она переступает. Большой праздник.       Тэхён замер на мгновение, будто его ударили током; Чонгук улыбнулся, повесив тряпки на крючки. Конечно же, Тэхён забыл.       — Сегодня вечером в поместье Лонг-Айленд. У Соры восемнадцатый день рождения. Конечно. Я все время это помнил.       — Ну, вот и здорово, — засияла Арым, словно не понимая, как ее только что обманули. — Что подаришь?       Тэхён бросил через стойку умоляющий взгляд, ожидая от друга помощи.       — Мы собирались в Fifth или Macy's, — ответил Чон вместо друга, и Арым повернулась к нему с таким взглядом, словно он жалкий кретин.       — Macy's, — пренебрежительно сказала она, скривив свой красный рот. — Мне совершенно понятен твой ценовой диапазон, Чон.       Затем она снова повернулась к брату, словно уже потратила на него достаточно своего драгоценного времени:        — Что ж, желаю тебе успехов в том, чтобы превзойти мой подарок.       Тэхён фыркнул, с улыбкой встречая взгляд друга.       — Спасибо, Арым, думаю, я справлюсь с этим. Увидимся вечером. Чуть позже, когда я вручу Соре лучший подарок.       Ее злость была ощущаема физически. Чонгук видел ее напряжение, разлившемуся по всему ее изящному телу, но улыбка, адресованная брату, была шутливой.       — Удачи, Тэ.       Когда раздался глухой стук дверей лифта после ухода Арым, Чон повернулся к Тэхуну, лицо которого было озадачено.       — Чонгук…       — Не будь таким серьезным.