Slowtown

             — Джингу!       Громкий взволнованный голос Камиллы разносился по всему коридору, когда Мария даже не открыла дверь полностью. Должно быть, она слышала его голос через домофон, потому что, широко ухмыляясь, Мария сделала шаг в сторону, девочка бежала ему навстречу по ковру — прямо в руки, которые он протянул ей.       Она сразу начала болтать: быстро и радостно на своём детском итальянском, который не был ему понятным.       — Значит, ты меня помнишь, — заметил он по-испански, весело поглядывая в сторону Марии, которая закрыла дверь на замок и прислонилась к ней спиной с мягкой, ласковой усмешкой.       Когда Камилле надоело щупать своими маленькими руками ткань его кожаной куртки, убеждаясь, что это та же самая, которую он надевал на её маленькую спасательную операцию, то помогла парню снять верхнюю одежду, и Чонгук осознал, что девочка выглядит намного здоровее, чем несколько дней назад.       И хотя раньше это ему не бросалось в глаза, однако, сейчас щеки девчушки не такие впалые, как раньше, а бледный цвет кожи уступил место более розовому оттенку.       Бросив быстрый взгляд через плечо, он заметил, что квартира была безопасной для детей — большинство цветочных ваз, которые Мария нашла на блошиных рынках или получила в подарок от Чонгука и Вэйлы (они делали их сами на уроках искусства), исчезли точно так же, как кружевные салфетки, которые Чонгук всегда считал вершиной безвкусицы.       — Квартира слишком мала для нас, — пояснила Мария, заметив его взгляд. — У неё действительно слишком много энергии.       В её голосе звучала усталость, которая не ускользнула от Чонгука. Он знал, что сейчас Мария прикована к дому и к костылям, прислонёнными в коридоре рядом с гардеробом, и Чон не в первый раз задавался вопросом, может быть, Диего и прав.       — Мария… — начал он, не зная, как сказать, а женщина, знавшая его лучше, чем кто-либо другого в этом мире, пресекла его плохо спланированное оправдание в зародыше и прикоснулась рукой к его щеке.       — Мы как раз собирались есть пирожные, — она была уже на полпути к кухне, повернувшись к нему с доброй улыбкой. — Меренда, как называет это Камилла. Она настаивает. Это итальянская вещь культурного значения, и, видимо, гнев нации должен поразить тебя, если пропустишь его.       — Меренда? — удивлённо спросил Чонгук, глядя на Камиллу, которая прислонилась к дверному проёму кухни, и теперь, когда она поприветствовала его, начала страдать от острого приступа смущения, хихикала, бегая под ногами Марии, и врезалась в кухонную мебель. Взбираясь на стул у стойки, она, по-видимому, объявила его своим.       — Послеобеденный перекус. В основном фрукты или пирожное, — Мария потянулась к дверке духовой печи. — В случае с Ками, это пирог.       Они говорили на испанском языке, как и в его детстве: с лёгким колумбийским акцентом, который он никогда не понимал, пока однажды не попал в группу своих сверстников-мексиканцев. Камилла, казалось, явно чувствовала себя комфортно в этой атмосфере, потому что напевала себе под нос, рисуя жёлтым карандашом на белой бумаге, лежавшей на кухонной стойке.       — Я дала ей это, — сказала ему Мария приглушенным голосом, но её слова тонули в грохоте противня духовки. — Вдруг она нарисует что-то, что мы сможем понять? Что-то, что сможет нам помочь?       — И? — напрягся Чонгук, проходя на кухню, к Камилле, которая поняла, что он интересуется её рисунком.       — Пока ничего, — призналась Мария. — Но она очень любит рисовать тебя. И Та. Даже больше, чем тебя.       — Та? — переспросил непонимающе Чон, через секунду озаряясь догадкой. — Ох, Тэхён!       Он только произнёс имя друга, как Камилла перестала рисовать и повернулась к нему с широко раскрытыми глазами:       — Та? Он здесь?       — Нет, милая, — вместо него сказала Мария, — Тэхён сегодня не пришёл, но он был вчера и позавчера.       У Чонгука внезапно возникло ощущение, будто из-под его ног резко вырвали землю, и он держался за кухонную стойку, глядя в недоумённые лица Марии и Камиллы:       — Тэ… был здесь?       — Мальчик мой, — Мария вдруг улыбнулась лукаво, совсем не так искренне, как раньше, — надо сказать, я поспешила со своим мнением.       — Что ты имеешь в виду? — Чон почувствовал застрявший в горле ком.       — Он, черт возьми, самый вежливый, добрый и красивый человек, которого я когда-либо видела в своей жизни. Просто мечта для любой тёщи, — проворковала Мария, выкладывая фруктовый пирог на фарфоровую тарелку.       — Думаешь?       Мария достала из ящика нож и принялась резать пирог на узкие ровные кусочки, провожая его долгим, испытующим взглядом: — А ты так не считаешь?       — Я имею в виду, что он мой лучший друг. Конечно, я считаю его самым лучшим из всех, но я думал, что он тебе не нравится…       — Как я уже сказала, я признаю свою ошибку и говорю, что моё мнение было опрометчивым, — её улыбка сошла с губ. — Он носит Камиллу на руках — это невероятно.       Как будто он нашёл своё призвание в том, чтобы сидеть часами с ребёнком на ковре и слушать её, не понимая ни слова.       Чонгук не мог удержаться от улыбки, представляя своего всегда элегантно одетого друга, который сидел на выцветшем ковре в квартире площадью сорок квадратных метров в центре Манхэттена с маленьким итальянским сорванцом и слушал каждое сказанное ею слово. Однако этот безупречный, непорочный образ был ложью. Стоило только закрыть глаза, как он тотчас же видел его перед собой: ангельский, как всегда, но с полуавтоматикой в нежных длинных пальцах, которые никогда не должны были держать что-то большее, чем шариковая ручка.       — Знаешь, редко можно встретить человека, который внимательно честно выслушивает другого. Даже ты и твой брат, — её усмешка на мгновение погасла, но в следующую секунду вернулась снова, — даже у вас двоих есть привычка выключаться и тупо пялиться на лоб собеседника.       Он даже не замечал, что Тэхён был таким хорошим слушателем. Чонгук не был хорошим оратором, поэтому способность друга прошла мимо него. Но это его устраивало. То, что он мог слушать, ещё больше осложняло его кроткое, великодушное существо — существование которого он мог, вне всякого сомнения, подтвердить.       — Он был здесь? — снова спросил он. — Честно? Несколько раз?       — Почти каждый день с тех пор, как Ками живёт здесь.       — Он не говорил мне об этом…       Эта мысль заставила его чувствовать себя более неловко, чем хотелось бы признать. Тот факт, что он узнал секрет друга, пусть даже безобидного характера, был непривычен.       — Позволил мне немного послушать его. Совершенно незаметно, конечно.       — Мария, — простонал Чонгук, — ты такая же субтильная, как ручная граната.       Она шутливо ударила его первым, что попало под руку — лопаткой для пирога, отчего Камилла одобрительно рассмеялась, когда Чонгук отскочил на шаг назад.       — Я очень субтильная, сынок, зачем ты несёшь глупости?       — Ах, так? — Чон начал контрнаступление. — А помнишь, когда моя учительница английского постоянно побуждала меня бросить школу, потому что «старшая школа не входит в рамки возможностей моего происхождения»? Разве не ты говорила, что пойдёшь поговорить по-родительски, чтобы тонко намекнуть ей, что я единственный в своём классе, кто умеет хорошо бегло читать?       — К чему ты клонишь? — поинтересовалась Мария, точно знающая, что сын хотел сказать.       — Спустя всего две минуты в классный кабинет ворвался директор, чтобы оторвать вас друг от друга после того, как вы, похоже, начали драться над учительским столом.       — Послушай, — произнесла Мария, но уголки её губ дёрнулись. — Ты меня в чём-то обвиняешь?       — Нет, Мария, — ответил Чон. — Просто давай без субтильности. Ты же знаешь, что я люблю тебя за это по сей день.       — Эта старая летучая мышь получила то, что заслужила.       — Хук справа от мамы-латиноамериканки, — засмеялся Чонгук.       — Она всегда говорила, что однажды я окажусь на улице, занимаясь наркотиками, — в ответ засмеялась Мария, присаживаясь на стул рядом с девочкой. — Может быть, мне стоит послать ей цветы с извинениями и признанием того, что она была права.       — Если бы ты только могла упомянуть о том, что я в синдикате наркотиков занимаю значимое место.       — Не хотелось бы путать тебя с обычными наркокурьерами, — она улыбнулась ему через кухонный стол, но усмешка таила в себе печаль, которую он никогда себе не простит.       Внезапная трезвость опустилась на кухню, оставив без внимания только Камиллу, которая продолжала жужжать над своим рисунком.       — Изменит ли это что-нибудь, если я скажу, что мне жаль? — он не знал, звучало ли это хоть немного извиняюще, но вдруг ему показалось, что мрачность покинула черты Марии. Женщина, которая сделала все, чтобы обеспечить ему беззаботное детство после смерти матери, и в результате сделала для него больше, чем мечтала Чеён.       Диего был прав: его ненависть к Чонгуку не была ошибочной, если учесть, сколько горя и беспокойства он причинил этой замечательной женщине.       — Ничего, Чонгук-а. Это ничего не изменит, — тихо ответила она. — Ты принял это решение, и тебе не нужно извиняться за это.       — Но… Диего, — сглотнул Чонгук, и внезапно в желудке загорелось чувство вины, как никогда раньше. — Я убедился, что он повернул на сто восемьдесят градусов, повесив свою футбольную карьеру на гвоздь в пользу становления в DEA.       — Нет, Чонгук, нет, — Мария обошла стойку и взяла голову Чона в ладони, прижав к себе. — Неужели ты думаешь, что это твоя вина?       — Он… недавно появился на моем пороге, — пробормотал он. — Сказал что-то о том, что не успокоится, пока Тэхён и его семья не окажутся за решёткой. Вышло не очень хорошо. Мы избили друг друга.       — Ну, конечно, вы подрались, — фыркнула Мария, ущипнув его за щеку, — но, пожалуйста, не думай, что он из-за тебя в DEA.       — Тогда почему? — он вряд ли хотел, чтобы она успокоила его. Какая-то часть его питала ненависть к себе и к Диего. — Он делает это ради личной вендетты. Сколько у нас близких родственников, которые по колено в наркотическом болоте?       Он ожидал, что Мария рассмеётся, и заверит его, ведь он — единственная паршивая овца в их семье, но на её лице внезапно появилось беспокойное выражение, и она выдвинула стул из-под стойки, прежде чем медленно опуститься на него.       — Чонгук, — сказала она напряжённо, — мне кажется, пришло время рассказать тебе об отце Диего и Вэйлы.       — Я думал, что он вернулся в Колумбию, когда ты была беременна Вэйлой, потому что он больше не хотел жизни в Америке.       — Нет, — выдохнула Мария. — Я солгала. Просто потому, что мне было стыдно, что человек, с которым я на самом деле хотела провести всю свою жизнь, с отцом моих детей, был значимой шишкой в медельинском картеле.       — Да ты шутишь, — Чон подавился собственной слюной и ахнул. — Отец Диего был одним из людей Пабло Эскобара?       — О, да. Тот, кто погиб вместе с ним, потому что у него никогда не хватало мужества расстаться с ним, когда дело летит на ветер. Один из тех многих безымянных, которых можно увидеть на печально известных снимках в Хасьенда Наполис. Сикофанты его жестокого Преосвященства.       Никогда её голос не звучал так горько, как сейчас, когда тень прошлого второй раз притаилась над кухней, заставляя признаться себе в том, чего она никогда не рассказывала своим детям.       — Как будто нас было трое в этом проклятом браке: каждая его мысль была о нём, об Эскобаре, каждый шаг должен был быть согласован с ним, каждый проклятый час был лишь данью великому Лорду, который одаривал нас таким богатством, если у него был хороший день.       — Ты была знакома с ним?       — Видела один раз. В одном из его выдающихся декадентских спектаклей, которые он проводил в своём поместье. Мне этого было достаточно. Эти люди находятся за пределами добра и зла, Чонгук. Ценностей не существуют в вашем мире. Они утверждают, что не чтут ничего больше, чем семью и сплочённость, но я знаю, знаю, что каждый из них отдал бы своего брата за приемлемую сумму.       Чонгук подумал о Сокджине, которого он ненавидел больше всех в своей жизни. Как далеко бы пошёл Сокджин, чтобы продать Тэхёна ради своей собственной выгоды? Чонгук многое приписывает ему, но не безмозглое предательство. В конце концов, однако, он мог многое сказать, чего не знал, — но Ким Сокджин навсегда останется для него тайной.       — Это невероятно, Мария, — Чонгук почувствовал, как у него сжалось горло, — воспитывать сына в этой среде, всегда зная, что он будет полностью подчинён Эскобару и его приспешникам, когда вырастет.       — Однажды Матео пришёл домой, когда должен был отвести Диего к своим родителям, сияя от радости, и он сказал, что Эскобар взял нашего сына на колени и заверил его, что предоставит ему особое место в картеле, — она вдруг побледнела, — я была так зла. Наш сын, мой сынок, должен был стать не просто марионеткой для богатых и сильных мира сего. Поэтому я спланировала наш побег. Я хотела быть с ним, однако со временем я поняла, что ничто не сможет отделить его от этого человека. Ни я, ни Диего, ни наша ещё нерождённая дочь…       Она сделала паузу, очевидно, подбирая слова для того, что она, вероятно, сказала только один раз — Диего вскоре после того, как Чонгук покинул эту квартиру навсегда.       — Открылось окно для нашего побега — моя подруга владела лодкой, и она хотела создать переправу для меня и моих детей, вероятно, из жалости к моему положению. Поэтому я поставила Матео ультиматум: новая жизнь в Америке, с нашими детьми, или остаток декадентской жизни на стороне Пабло Эскобара. Он даже не сделал вид, что это решение стоит ему даже унции раскаяния. Я точно знаю одно: его застрелили в Медельине за два дня до самого Эскобара — очевидно, он всё же передумал и попытался сесть на контейнеровоз во Флориду.       — А ты с Диего и Вэйлой переехала в Нью-Йорк? — уточнил Чон.       — Точно. В порт Стейтен-Айленда, если быть честным. Подруга высадила нас там, со ста долларами в кармане и наилучшими пожеланиями. В первую неделю я чуть не было выпотрошила придурка, который хотел прогнать меня, не выплатив недельную зарплату. Но один замечательный, смелый ангел из моих коллег заступился за меня и, кроме того, дал мне жилье рядом.       — Мама, — улыбнулся Чонгук. Он знал эту часть истории.       — Твоя замечательная мама, Чонгук, точно, — она никогда не упрекала его в том, что он звал Чеён по имени, и вспоминала женщину с мягкой улыбкой.       На кухню опустилась тишина, сквозь которую доносился только немелодичный шум от восковых карандашей Камиллы, которая всё это время корпела над своим рисунком.       — А ты рассказала об этом Диего?       — К сожалению, я никогда не была настолько смелой. Он сам всё узнал. Он всегда хотел разыскать Матео, я точно знаю. Вероятно, хотел помириться с ним и не идти по жизни так горько, как я, но ему потребовалось немного времени, чтобы осознать, что мои побеги все дальше и дальше ведут в небытие. По-моему, это была случайность, что он, в конце концов, наткнулся на него. Какой-то юбилейный отчёт, опубликованный американцами в «Таймс», о том, как им удалось вывести из строя самого гнусного наркоторговца всех времён и народов. Черт. Обычная американская самоуверенность.       — Он узнал имя своего отца как родственника Пабло Эскобара? — его желудок судорожно сжался. Такого горького периода взросления не заслуживал никто, даже Диего.       — После этого все стало по-другому. Будто он стал другим человеком. Как тот, кто всю жизнь верит в то, что кто-то жив, и в конце концов испытал обратное, — Мария смотрела не на него, а на свои руки, которые она скрестила перед собой на столешнице. — Работать с DEA он твёрдо решил ещё до того, как он узнал, кто Тэхён. Ты не виноват в его изменениях. Я хочу, чтобы ты это знал.       — Мария, как ты все ещё принимаешь меня под свою крышу, если я делаю именно то, за что ты ненавилела своего мужа? — спросил Чонгук спустя минуту молчания.       — Я не ненавидела его, Чонгук. Я любила его. Но для безопасности своих детей я приняла решение, которое встало выше этой любви, — она протянула руку через стол и крепко обхватила ладонь сына. — И тебя люблю, Чонгук-а. Очень сильно. Ты мой сын так же, как и Диего. И если мне пришлось покинуть картель ради одного, не значит, что я буду участвовать в интригах для другого.       — Мне очень жаль, Мария, — произнёс Чонгук, но голос его уже не дрожал, — что я не ухватился за все возможности, которые ты мне дала, что не оценил твой хук справа и что я стал тем, за кого ты боролась с когтями и зубами.       — Чонгук, — сказала она в своей колумбийской вариации его имени. — Ты заставляешь меня гордиться тобой каждый день. Ты самый смелый, самый храбрый молодой человек, которого мне когда-либо доводилось встречать. И ты не отказался от важного послания, которое я тебе передала, и о котором Диего, кажется, забыл. Ты действуешь из самых хороших побуждений и безусловной любви. Так же, как я бежала из Колумбии из любви к своим детям, ты бежал из любви к Тэхёну на его сторону, — она провела пальцем по тыльной стороне его ладони и, несмотря на своё напряжение в данный момент, он не мог не улыбнуться от этого крошечного, милого жеста. — Смотри, сынок, я наконец-то поняла. Матео встал на сторону Эскобара, потому что ему нравилась сила, исходящая от него — гнусность, с которой он судил о мужчинах. Но ты, ты на стороне Тэхёна, потому что ему нет места в этом мире, и ты это знаешь. Ты хочешь спасти его жизнь и хочешь быть в его жизни ради него самого, а не ради власти.       — А это лучше?       — Ох, Чонгук-а, — рассмеялась Мария, — речь идёт о намерениях, а не о результатах, по моему мнению. О мотивах, о принципах. И твои чисты, как и твоё сердце.       Довольно долго они сидели друг напротив друга, переплетя пальцы, а улыбка Марии заполнила комнату, а вместе с ней и всё его сердце.       — Мария! — вдруг воскликнула Камилла. — Я хочу кушать!       — Мой итальянский уже устарел, — Мария ласково закатила глаза и поднялась со стула, — но я знаю наверняка, что эта девчушка в принципе никогда не использует вежливость, когда она чего-то хочет.       Спустя пятнадцать минут Чонгук сидел перед пустой тарелкой с крошками, когда как Камилла — маленькая, хрупкая девочка — просила уже третий кусок яблочного пирога. Он мог только смотреть на неё, качая головой, и она ловила его взгляды с нахальной усмешкой на губах, набивая рот так, что её щёки становились круглыми, как у хомяка.       — Осторожно, — фыркнул он, — лопнешь, принцесса.       Не понимая ни языка, ни слов, она удобнее села на стул и всеми силами пыталась прожевать и проглотить пирог. После перекуса они вернулись в её новую комнату, Мария вернулась на кухню, чтобы забрать ноутбук.       — Что ты рисуешь всё это время? — поинтересовался Чон, фыркнув и пододвинув свой стул поближе к ней, чтобы взглянуть на её картину.       — Мне тоже интересно, — бросила Мария, только что вернувшаяся из кухни, держа ноутбук на руке. — Можно подумать, что она страстно любит времена средневековья, раз столько городских стен и крепостных рвов рисует. Посмотри сам. Только стены и рвы. И два одиноких человека, стоящих у стены. Может быть, они в изоляции.       Действительно, на белой бумаге тянулась песчано-жёлтая городская стена, построенная из отдельных камней аккуратными квадратиками. На голубом небе развевался флаг: змея, обвившая шею журавля, на белом фоне. Прямо под ним, держась за руки, стояли две человеческие фигуры. Один был блондин, другой черноволосый.       — Что это, Камилла? — шокировано прошептал Чонгук.       — Джингу, — сказала она с детской серьёзностью. — Ta.       Она указала сначала на черноволосого персонажа, который свёл брови и носил меч на бедре, затем на блондина, завернувшегося в пурпурный плащ, который улыбался красными губами на бумажно-белом лице.       — Нет, что это за место, где они стоят?       — Это Читталента, — ответила Мария, не отрываясь от ноутбука. — Ками говорит только об этом. Тэхён насел ей на уши. Должно быть, какой-то воображаемый город.       — Читталента?       — Я точно не знаю, но, на самом деле, это просто медленный город. Медленный город, если верить ей.       — Так же, как Слоутаун?       — Да, по-английски будет Слоутаун, — она в замешательстве оторвалась от своего ноутбука. Только сейчас она заметила, как сын сжал губы и побледнел. — Что-то не так?       Поскольку он действительно не знал, как объяснить весь этот медленный город, который приобрёл важность и глубину за эти годы, не создавая видимости полного безумия, он слегка покачал головой:       — Всё в порядке. Я просто потрясён её художественными умениями. Как будто я всегда бегаю по окрестностям с таким зловещим выражением лица. Это клевета.       Правда заключалась в том, что его внезапно охватила волна паники, которой он не нашёл объяснения и сил, чтобы избавиться от неё или выплеснуть в прибой рациональности. Он откинулся на спинку стула, медленно и глубоко вдохнул и выдохнул, в то время как Камилла невозмутимо продолжала таращиться на рисунок.       Мария была поглощена просмотром прямой трансляции CNN на своём ноутбуке. Она не очень хорошо разбиралась в технологиях, поэтому не раз в месяц случалось так, что она сбрасывала настройки Интернета. Чаще всего кто-то из детей мог выполнить перезагрузку — и в этот раз такая честь выпала Чонгуку. Она пододвинула ноутбук — древнее устройство с вентилятором каменного века, с которого он когда-то писал и звонил Тэхёну, а тот отвечал в интернет-кафе рядом со своей школой-интернатом. При виде ноутбука он испытывал что-то вроде любовной ностальгии, отчего справился с просьбой за пару минут.       Он открыл новое окно браузера, когда случайно закрыл страницу с теленовеллой, и наткнулся глазами на картинку, с которой на него смотрело бородатое мрачное лицо одного из ведущих мафиозных гигантов Нью-Йорка в секторе Коза Ностра, отчего Чон чуть не рассмеялся. Он хотел было пустить комментарии Марии, как увидел Камиллу, которая вдруг застыла, держа в пальцах мелок так крепко, отчего тот сломался. Её взгляд был прикован к экрану, она находилась на грани с панической атакой.       Его мысли крутились только около Слоутауна, когда он смотрел на девочку, которая теперь прятала лицо в ладонях, что-то выкрикивая на итальянском.       — Вот дерьмо, — выругалась Мария. — По-моему у неё приступ паники.       Действительно, в этот миг Камилла соскользнула со стула и с придушенным криком бросилась к кухонному столу, под которым спряталась так, что Чонгук мог разглядеть только её носки.       — Она его знает, мам, — сразу ответил Чонгук. — Винченцо Бонанно. Глава клана Бонанно из Коза Ностра. Она откуда-то знает его, но очень не любит.       Мария, не колебаясь ни секунды, проскользнула под стол и обняла Камиллу руками, которая неподвижно сидела на полу, раскачивались взад-вперёд. Она смотрела в одну точку.       Тихий, успокаивающий итальянский донёсся до его ушей как отголосок тысячи ночей, которые Мария провела у его постели, держа его за руку и напевая ему на колумбийском испанском. Мария не требовала ответа, она успокаивала её, пока ребёнок не заплакал, её рыдания эхом отражались от стен, словно раненое, испуганное животное. Женщина подняла ребёнка на руки и отнесла обратно в комнату, закрыв за собой дверь. Чонгук как раз собирался вытащить из кармана свой телефон, чтобы написать Тэхёну, как дверь снова открылась, и Мария вернулась. Она приложила палец к губам и закрыла за собой дверь на кухню, прежде чем прислониться к ней спиной.       — Этот Боннано ответственный за её похищение, — наконец выдала она. — Она опознала его, но не знает его имени.       — Значит, действительно похищение, — пробормотал Чонгук в ответ.       Честно признаться, он и не ожидал ничего другого. Найти ребёнка без родителей в логове итальянских мафиози вряд ли говорили о законных сделках, но тот факт, что пустил свои руки в действие, шокировал его.       Ему это имя было знакомым. Как и Хёншик, Винченцо Бонанно был уважаемым гражданином Нью-Йорка, которому ФБР просто ничего не могло предъявить, и поэтому он по-прежнему занимал свой высокий пост, хотя каждому ребёнку было известно, что способ получения денег не был законным.       Он также, был из тех, кому двадцать пять лет назад Хёншик в конференц-зале протянул руку для заключения холодного мира.       — Ты знаешь его, да? — поинтересовалась она, побледнев от беспокойства.       — Лично — нет. Но много слышал о нём, — Чон пересёк кухню, чтобы схватить со спинки стула свою куртку. В последний раз его взгляд упал на рисунок Камиллы: на знакомые стены, которые тянулись вокруг его города, на знамя, поднятое над стеной. Но всё это сейчас не имело смысла. В данный момент речь шла только о том, чтобы сообщить Тэхёну.       — Мне нужно идти, Мария, — сказал он на полпути к двери. — Тэ должен узнать об этом. А ещё я должен проверить в полицейском участке, нет ли её на плакатах среди пропавших без вести.       — Береги себя, ладно? — остановила его мама. — Я чувствую, что это намного больше, чем то, с чем должен справиться сын лидера картеля и его лучший друг.       — Я буду осторожен, ты же знаешь, — он небрежно поцеловал её в щеку. Ещё до того, как она начала бы протестовать, дверь за ним закрылась, и Чон снова стоял на лестничной площадке, пытаясь привести в порядок свои мысли.       Он бросился вниз по ступенькам, а его пальцы, обхватив телефон, судорожно набирая номер Тэхёна, и ещё до того, как он снова оказался на улице, друг ответил на звонок.       — Гук-и?       Они не разговаривали с момента их последней совместной ночёвки у Чонгука. Когда Чон проснулся этим утром, Тэхён исчез, только холодный отпечаток на правой половине кровати свидетельствовал о чьём-то раннем присутствии. Сейчас голос Тэхёна звучал хрипло, будто он только недавно проснулся.       — Я только что был у Марии, — сказал Чон без приветствия. — Камилла наконец заговорила. Ну, почти. У неё есть–       — Она в порядке? — обеспокоенно поинтересовался друг.       — Да, она в порядке, — Чонгук прочистил горло, направляясь в центр города. — Послушай, Тэ. Именно Бонанно отвечает за её похищение. Мария в этом уверена.       Тэхён не ответил, отчего Чон подумал, что тот бросил трубку, но потом услышал тихое глухое блять.       — Да, хрен с ним, хён, — фыркнул Чон, никогда не называя так его, и не понимал, почему сейчас так сказал. Может быть, он хотел подчеркнуть его значимость, что Тэхён — только его хён, и никто не может целовать кровь на его руках. Если Тэхён и был озадачен непривычным обращением, то никак на это не отреагировал на это.       — Этот мудак… Я поклялся лично отправить в ад того, кто отвечает за это, но…       — Но Бонанно неприкосновенен, — вздохнул Чонгук. — Я знаю. Мы нарушаем соглашение, потому что также держим Камиллу под стражей.       — Эх, черт с этим соглашением, — фыркнула Ким. — Эта несуразная дипломатия сгнила изнутри ещё до того, как была закрыта.       — Я думаю, что твой отец смотрит на это по-другому.       Чонгук остановился на углу улицы и смотрел, как мимо него проносятся жёлтые такси. Он был достаточно далеко от даунтауна, чтобы они могли достигать такой скорости, отчего перед глазами машины сливались в одну череду.       — Давай не будем подвергать сомнению уставы твоей власти, — добавил Чон, на что Тэхён лишь фыркнул. — Я сейчас пойду в полицейский участок и еще раз посмотрю, может быть, уже вывесили листовки. Если здесь замешана Коза Ностра, вполне возможно, что этому будет отведено больше внимания.       — Это навряд ли, — ответил Тэхён. — Боннано только что показывали по новостям, потому что мэр одобрил его безумный проект строительства в порту, который, как мы все знаем, является просто прикрытием для какой-то сложной формы отмывания денег.       — Может, таким образом он хочет получить больше имущества? — предположил Чонгук. — Используя такие угрозы, как похищение, вынуждает своих врагов продавать или отдавать всё.       — Вполне возможно, — Чонгук слышал, как Тэ вздохнул и начал листать какие-то бумаги.       — Не мог бы ты найти фотографии детей мэра, вдруг где мелькнёт Камилла, — озвучил Чонгук первую мысль.       — Нам мэр — американец, как минимум в третьем поколении. Я сильно сомневаюсь, что у него есть дочь-итальянка.       — А близкие родственники?       — Я посмотрю, — выдохнул Тэхён без особого энтузиазма. Чонгук собирался повесить трубку, как снова услышал голос друга. — Гук-а… Мне так жаль, что пришлось уйти утром, ничего тебе не сказав. Арым разозлилась на что-то и названивала мне по семнадцать раз. Я хотел разобраться с этим как можно скорее.       — Не волнуйся, — ответил Чонгук. — Я выгнал достаточно девушек из твоей квартиры, чтобы понять, что утреннее исчезновение — это нормально.       — Что ты имеешь в виду? — холодно спросил Тэхён, и Чон понял, что попал в самое чувствительное место.       — Забудь, это шутка.       — Я твой лучший друг, Чонгук, не сравнивай меня ни с одной из этих девушек.       Чон закатил глаза. С каких пор Тэ стал настолько чувствительным? Обычно его не беспокоило даже то, что он шутливо высказывался о его распущенности.       — Ладно, хорошо, я… — начал Чонгук, услышав лишь неприятный писк завершенного звонка. Он долго недоверчиво смотрел на экран телефона, а потом убрал его в карман.       — Ох уж эта королева драмы.       Только когда он уже прошел половину улицы, ему пришло в голову, что он вообще не расспрашивал Тэхёна о Слоутауне — и о том, что он рассказал об этом Камилле. Своеобразная ревность овладела им. Никто никогда не слышал об этом городе. Он существовал строго между ними — тайна вселенского масштаба, которую он когда-либо хранил. Конечно же, Камилла в этом не виновата, она с радостью принимала слова и впечатления, которые Тэхён передавал ей, но вдруг Чонгук почувствовал жгучий страх, что это осквернит их город и что он вдруг увидит в нем странные картины и впечатления, и уникальность их мысленного города будет потеряна.       Полицейский участок Северного округа Мидтаун находился в запущенном сероватом четырехэтажном здании, на стенах которого были огромные водяные разводы. Флаг Соединенных Штатов, к сожалению, висел на ржавом флагштоке и наполовину скрывал надписи, которые указывали на расположение и название участка. На обочине дороги перед ним выстроились в ряд синие полицейские машины, в которых сидели копы с опущенными окнами, устраивая себе послеобеденный перерыв. Чонгук прокрался мимо них к главной двери, встречаясь с американским воздухом, продуваемый потолочными вентиляторами. В полицейском участке царила оживленная суета. Широкая тюремная камера тянулась вдоль всей задней стены, а перед ней, за почти геометрически расположенными столами, сидели пишущие быки, которые либо путались в горах документов с мелкими правонарушениями, либо записывали показания в дела. Присутствие Чонгука оставалось в значительной степени незамеченным, и поэтому он быстро свернул к черной доске, которая была увешана фотографиями пропавших без вести. Он глубоко вздохнул, заметив, что большинство объявлений уже переклеены другими. Это действительно может занять некоторое время.       Изучив уже более половины фотографий, Чонгук наткнулся на то, что совсем не соответствовало другим, — это был официальный пропагандистский плакат DEA. Кровь в венах Чонгука мгновенно закипела, и он остановился перед ним, чтобы присмотреться. Он был выдержан в простых сине-серых цветах полиции Нью-Йорка, но логотипа агентства по борьбе с наркотиками в углу было достаточно, чтобы сразу же испортить весь вид. Кричащим желтым шрифтом на простом фоне красовались следующие слова: «Нужно не просто смотреть».       Чонгук невольно сделал шаг назад, когда агрессивность заявления ударила его по сетчатке, затем снова подошел ближе, чтобы расшифровать разборчивый мелкий шрифт под ним.       «Слишком долго картели и мафия терроризируют наш город, подвергая при этом опасности жизни гражданских лиц ради их жажды наживы. Управление по борьбе с наркотиками под руководством Дж. Бланкеншипа намерено ликвидировать все картели к концу следующего года. Нужно не просто смотреть, а помогать».       Под кричащими заголовками был номер телефона, и Чонгук, вытащив свой сотовый из кармана, сфотографировал плакат, и, не завершив свое расследование, как можно быстрее вышел на улицу.       Сердце билось у самого горла. Конечно, DEA все это время представляла серьезную опасность: не зря они были теми, кто сверг неприкосновенную империю Пабло Эскобара, но то, что они высказывали столь конкретные перспективы, беспокоило его больше всего на свете. Ему вдруг пришлось думать о словах Диего, об угрозе, что петля на шее Хёншика скоро затянется настолько, что вся картель падёт. Он отправил фотографию Тэхёну без комментария, прежде чем вытащил наушники из кармана и набросил капюшон на волосы. Сейчас было бы лучше, если бы он пошел домой. Было почти восемь часов, и прошедший первый день июля обещал жаркую и душную ночь, которую он, по возможности, не собирался проводить на залитых теплом улицах города. Недолго думая, он решил пройтись пешком до Нижнего Ист-Сайда, но когда после полминуты ходьбы в нужном направлении наткнулся на метро, остановившись прямо перед входной дверью, решил все же сократить свой путь на добрый час.       По дороге на станцию он заметил, что вся стена была вымощена плакатами DEA — с ярким желтым шрифтом. Большинство жителей Нью-Йорка, казалось, почти не обращали на них внимания, но Чонгук все равно чувствовал себя неуютно, когда входил в метро в центре города.       Солнце как раз зашло за ряды домов, когда он снова выбрался на поверхность в своем квартале. Воздух был настолько сухим от пыли, что дышать было почти больно, а жара, которая пыталась растопить тротуар улиц, еще больше усугубила ситуацию. Однако это не мешало подросткам скользить по обочине на своих скейтбордах и слушать хип-хоп через дешевые колонки.       Дома, перед дверью квартиры на коврике стояла посудина, накрытая алюминиевой фольгой, и Чонгук, улыбнувшись, сорвал желтый стикер.       «Моя попытка сделать веганскую лазанью с кимчи. Пожалуйста, оцени от 1 до 10. — V».       — Ох, Вэйл-и, — усмехнулся он, открыв дверь, и поднял форму с лазаньей, поставив ее на стол в крошечной кухоньке. Его младшая сестра в настоящее время работала барменом в районе Уолл-стрит. Каждый день она тренировалась готовить, мечтая открыть колумбийский веганский ресторан, постоянно уверяя его в том, что в нем также должны быть некоторые корейские штрихи — своего рода слияние лучших блюд азиатской и южноамериканской кухни.       Всякий раз, когда на коврике его ожидало блюдо, он почти чувствовал, что его старая жизнь вернулась к нему, словно он с Вэйлой снова на крошечной кухне Марии, где сестра пыталась учиться готовить.       Не успел он закрыть входную дверь, как та снова отворилась, пропуская широко улыбающегося Чуньяна, держащего в одной руке бутылку вина, а в другой водку Смирнова.       — Всё хорошо? — поинтересовался Чонгук.       — Хочу напиться, но не в одиночестве. После нашей экскурсии две недели назад ты в верхней части моего списка потенциальных товарищей по несчастью, — его сосед захлопнул за собой дверь, и, когда его внимание привлекла лазанья, тогда взгляд осветился. — Ах, ты приготовил нам поесть, Чонгук-а, в этом не было необходимости!       — Ха-ха, — съехидничал Чон, доставая из кухонного шкафа две тарелки. — Поскольку я не смогу справиться с этим веганским монстром в одиночку, предлагаю обменять вино на лазанью.       — У тебя случаем нет пары свечек, ну так, чтобы сделать ужин ещё более романтичным? — Чуньян многозначительно поднял брови, поставив на небольшой кухонный стол свою добычу.       — Кому нужен ужин при свечах, если можно поужинать с мобильным телефоном? — Чонгук вынул из кармана мобильник, активируя экран.       Им пришлось разрезать лазанью на четыре огромных куска, чтобы разогреть их подряд в старой микроволновке, к тому времени Чун уже выпил половину принесенного вина прямо из бутылки.       Поскольку у Чонгука был только один стул, ужин они переложили на ковер около кровати, а бутылку вина, увы, бокалов также нет, поставили на пол. Они решили по очереди сыграть в Overwatch на плэйстэйшн, что привело к тому, что тот, кто не играл, пил больше водки, что было полезно для обоих.       — Это кимчи? — поинтересовался Чуньян в какой-то момент, вытаскивая из-под лапши маринованный капустный лист.       — Неплохо, — сказал Чонгук, высоко оценивая его знания корейской кухни, — да, это так. Моя сестра любит экспериментировать.       Он прислонился спиной к кровати, наклонив голову вбок, когда персонаж Чуньяна, D.Va, только что погиб.       — Тэ всегда играл за D.Va, — пробормотал Чон, не в силах помешать подъему уровня алкоголя в крови.       — Она лучший персонаж, — ответил Чун, пожимая плечами и пряча персонажа за выступ какой-то стены. — Но у этого Тэ есть вкус, нужно отдать ему должное.       — Точно, — пробормотал он себе под нос. Он поднял с пола пустую бутылку из-под вина и принялся царапать этикетку, пытаясь вылить свое общее недовольство ситуацией в слова, которые не прозвучали бы такими жалкими. — Но в последнее время я все больше и больше чувствую, что он ускользает от меня…       Чуньян хмыкнул, принявшись без разбора стрелять из своей суперской пушки, затем поднялся с пола, чтобы поймать бутылку водки, скатывающуюся с подушки рядом с Чонгуком.       — Что-то не так с ним? Или это из-за тебя?       — Это, конечно же, не из-за меня. Он просто стал таким обороняющимся. Как будто он должен защищать всё, что у него есть, при этом забывая, что это не имеет значения.       — Что не имеет значения?       — Не имеет значение то, что словно весь мир сошёлся на том, чтобы отстранить его от престола или что-то в этом роде. Он всё ещё Ким Тэхён, самый великолепный и самоотверженный человек, которого я знаю. Было бы преступлением не видеть этого. Действительно удивительно, как он вырос в такой семье таким добрым.       — Может быть, потому, что у него был ты? — осторожно предположил Чжан. — Ваша дружба звучит очень неподдельно. Ты всегда говоришь так, будто он был тем, кто дал тебе всё и кто является для тебя всем, и я верю, что это так. Тэхён нуждается в тебе, а ты годами даешь ему силу, которая ему необходима.       — Как ты это понял? — пробормотал Чонгук, уставившись на соседа, который был всё ещё занят игрой. Чжан лишь пожал плечами.       — Я столкнулся с вами вчера вечером на лестнице, помнишь? Вы оба казались немного пронизанными ветром, но он прислонялся к тебе так, будто тебе это было нужно, чтобы не развалиться на месте, — он поднял взгляд, одарил его искренней улыбкой.       — Поговори с ним, Чонгук, и не позволяй случиться чему-то плохому. Думаю, он всегда тебя выслушает.       — Да, — Чон прислонился головой к кровати и уставился на пустую стеклянную бутылку в руках. — Может быть, я это сделаю. Завтра. Или в скором времени.       — Не пускай всё на ветер, — Чжан смотрел на него с легкой грустью, лениво насмехаясь. — Ты действительно не хочешь потерять его.