Slowtown

             Чонгук всегда задавался вопросом, будет ли он когда-нибудь привлечен к ответственности за свои грехи. Несомненно, вход на небо был ему закрыт, если следовать религии его приемной семьи, — уже в четырнадцать он нарушил все заповеди, которые всемилостивый и всемогущий Бог на небесах навязывал своим последователям.       Эта мысль успокоила его. Ничто из того, что он натворил в этом мире, не останется скрытым, независимо от того, сколько денег и власти вы нажили в этом мире, там, в загробной жизни, счет был уже оплачен. Единственное, что беспокоило его в этом толковании всемирного и межвременного правосудия, тщательного подсчета всех грехов и благодеяний, это то, что его мать, без сомнения, вознеслась на небеса и с горькой безутешностью наблюдала, как он всё дальше и дальше отдалялся от неё.       Конечно, он понимал, что рано или поздно ему придется отвечать за свои злодеяния, которые он совершил во имя картеля, и за преданность Ким Тэхёну. Но никогда бы он не подумал, что это покаяние войдет в его дверь утром в День независимости с криком «Это полиция Нью-Йорка, руки вверх!», разрывая раннюю утреннюю тишину.       В полном замешательстве Чонгук успел лишь мельком взглянуть на дисплей своих электронных часов на тумбочке — 6:02, прежде чем несколько полицейских, одетых в темно-синие куртки спецназа, оказались у его кровати и вытащили его из нее на руках.       У него почти не оставалось времени на сонное, растерянное «Что?», как один из полицейских произнес стальным, равнодушным голосом: «Чон Чонгук, вы арестованы за торговлю запрещенными веществами. Вы имеете право хранить молчание, все, что Вы скажете, может и будет в суд–».       Чонгук, прекрасно знающий правило Миранды, продолжи: «будут использованы против меня, да-да, я знаю. Кроме того, я невиновен, а Вы стоите на тарелке с моей лазаньей».       Служащий, ранее читавший ему права, бросил раздражённый взгляд под ноги и отошёл на шаг, заметив, как ботинок прямо-таки утопал в остатках творения Вэйлы, смешивая итальянский яичный крем с банановым пюре. На вкус это было очень своеобразно.       Чонгук бросил быстрый взгляд на диванные подушки у изножья своей кровати, на которых Чуньян иногда дремал, когда они бухали вместе по ночам. В этот раз он, похоже, ушёл к себе, так как подушки были пусты, а плойка ушла в спящий режим.       В следующее мгновение его руки скрутили за спину, и он услышал щелчок железных наручников, раздавшийся по всей комнате, прежде чем холодный металл плотно сомкнулся вокруг его запястий. Он благодарил Бога за то, что прошлой ночью (скорее невольно) заснул в своей одежде, потому что быть выведенным на глазах у всех своих соседей в боксёрах звучало как опыт, от которого он бы предпочел отказаться.       — Уводите, — приказал стоявший впереди офицер двум спецназовцам, которые крепко схватили его за руки и поволокли парня по полу. Когда они проходили через входную дверь, Чонгук увидел, что она криво висела на петлях, а на месте замка была неприглядная выемка, которая могла появиться только от насильственных действий.       Он старался не проявлять беспокойства по поводу внушительных выражений на лицах, когда два офицера повели его вниз по лестнице, топая так громко, что двери соседних квартир приоткрывались, показывая закрытые и враждебные лица соседей.       Он не был полностью уверен, на кого выплескивалась эта враждебность, полиция никогда не любила бывать в этом районе, отчего Чонгук вмиг стал местной звездой. Только дверь Чуньяна оставалась закрытой, и Чон надеялся, что тот пребывает сейчас в глубоком сне и, пробегающего мимо стадо слонов, — он не услышит.       Внизу на улице их ждала колонна из трех полицейских машин: спецназа (Чонгук всё ещё задавался вопрос, зачем здесь спецотделение) и две обычные полицейские, которые он видел три дня назад перед участком.       Неприятное чувство охватило его, когда один полицейский отпустил его руки, позволяя другому усадить его на заднее сиденье машины. Всего несколько дней назад он впервые увидел, как вывешивают плакаты DEA, а теперь его уже арестовали? Действительно, оказалось, что агентство по борьбе с наркотиками, под руководством этого Дж.Бланкеншипа, смогло переплюнуть своих предшественников.       В любом другом городе арест в шесть утра был бы почти незаметным, но не в Нью-Йорке, где люди просыпались от первых солнечных лучей, тут же заполняя тротуары и улицы города, будто уже полдень.       Когда за Чонгуком захлопнулась дверь, а затонированное стекло заслонило вид на фасад его жилого дома, тогда он впервые осознал, что, возможно, столкнулся с тем самым возмездием, которого ожидал всю свою жизнь с напряженной нервозностью.       Всё, что он мог сделать, это наблюдать за полицией через металлическую решетку, когда они садились в машину, а тот, что сел в водительское кресло, повернул зеркало заднего вида и взглянул на Чонгука. Когда они выехали на проезжую часть, Чон откинулся на мягкое сидение, пытаясь облегчить боль заточенных рук, и повернулся к окну.       День независимости обещал быть солнечным.       Он быстро понял, что они направляются не в полицейский участок Клинтона, который он посещал три дня назад, а едут в противоположном направлении: в направлении магистрали ФДР, которая вела по кратчайшему пути к 1 Police Plaza — штаб-квартире полиции Нью-Йорка. Они пронеслись мимо нескольких уличных продавцов, прислонившихся к разнообразным парковым скамейкам и торговым автоматам и удивительно ловко нырнувших в ближайший подвал при виде полицейского эскорта.       В Нью-Йорке использование взрывных, снарядных фейерверков было запрещено более ста лет, всего несколько лет назад правила были смягчены до такой степени, что, по крайней мере, стали разрешены салюты. Тем не менее, это не помешало жителям Нью-Йорка отпраздновать День Независимости с разрешенным огоньком, который даже их более либеральные соседи в Пенсильвании вряд ли назвали бы законным.       Но эта конкретная полицейская колонна вовсе не была заинтересована в грядущих преступлениях против городских пиротехнических законов. (К большому сожалению Чонгука).       Адреналин удвоил частоту сердечных сокращений, а его дико крутящиеся мысли не хотели выстраиваться в последовательную идею о том, как выбраться из этой ситуации. Это было так, словно Чонгук впервые оказался в такой чрезвычайно опасной ситуации, и даже его пропитанный адреналином мозг должен был признать — это был первый раз, когда он имел дело с правоохранительными органами этого города.       У него не было с собой телефона, тот бесполезно лежал на кухонном столе под коробкой с пиццей, куда его положили вчера, привычно отчитавшись по телефону Тэхёну, — да даже если бы он каким-то чудом оказался в кармане брюк, то в любом случае со скованными руками было бы невозможно сделать больше, чем просто вытащить его величайшими усилиями. Ну даже если так, то кому бы он позвонил?       Тэхёну? Да никогда. Прежде чем дать полиции повод обвинить его лучшего друга в качестве сообщника, он скорее откажет ему. Кому-то из клана? Вонпилю? Киёну? Ан Чонсуку, всегда спокойному советнику Хёншика?       Он не мог рисковать тем, чтобы полиции Нью-Йорка по неосторожности, с его стороны, попала в руки информации, которую Чонгук должен был защищать ценой своей жизни. И ни Марию, ни Вэйлу не хотелось бы обременять его знанием того, что он действительно очутился в очень затруднительном положении.       Мысль о Тэхёне и Марии принесли ему такое утешение, что он почувствовал, как его сердцебиение медленно возвращается к обычному ритму. Теперь ему нужно было быть по-настоящему очень осторожным.       То, что полиция Нью-Йорка арестовала его за торговлю наркотиками — преступление, в котором он, честно говоря, даже не был по-настоящему виновен, — говорило о его своеобразном отчаянии. Если Бланкеншип и DEA действительно так же хорошо разбирались в иерархии картеля, как утверждал Диего, то они точно знали бы, насколько незначительным он был в большой структуре клана Ким на самом деле. Точно так же они могли бы поймать на дороге обычного курьера, для дел и продвижения вперёд Чонгук был просто бесполезен.       Хёншик никому бы не позволил раскрыть его карты, даже Сикарио его старшего сына. Каждый, кто обладал хоть одной извилиной, должен признать истину в этом факте. То, что его только что арестовали, говорило о двух возможных обстоятельствах: либо он был неосторожен, и его заметили, как он прятал тело одного из итальянцев в переулок, либо, этот вариант казался ему более правдоподобным, его арестовали по несчастливой случайности, потому что кто-то сообщил DEA, что тот был частью клана.       Чонгук, оперевшись головой о стекло, начал лихорадочно думать. Если бы его хотели арестовать за убийство, то почему в официальном заявлении госслужащего была торговля наркотиками? Он прекрасно знал, что полиция должна была представить достоверные факты для ареста, — право Миранды существовало не зря, — и то, что кто-то совершил ошибку, он исключил. Рассматривая второй вариант, Чон заподозривал кого-то в рядах DEA, вдруг представляя среди гневных мыслей обличье виновника: Диего.       Его приемный брат, по его же словам, очень близко сотрудничал с Бланкеншипом, и Чонгук понимал, что тот мог, особенно после их последнего противостояния, не моргнув глазом выдать брата своему боссу. Должно быть, личная вендетта резонировала: видеть Чонгука арестованным за преступления, которые, как он знал, не совершал, — триумф для Диего и закладка фундамента для силы, которая должна была сбить Кимов.       Чон глубоко задышал; должно быть, это Диего. Диего и Бланкеншип, которые, вероятно, были рады принять любую подсказку, которая приблизила бы их к цели.       А это, в свою очередь, означало, что у него есть шанс. Если бы он не потерял голову, не стал бы таким небрежным, то мог бы спокойно пережить сорок восемь часов, в течение которых полиция должна была задержать подозреваемого.       Диего и, вероятно, Бланкеншип тоже, полагались на него — возможно, поэтому он считал, что только так он мог уберечь Кимов от подобной участи. Если он ничего не скажет, если использует холодную апатию своим оружием, промолчит, то DEA не сможет причинить ему вреда. Их знания о нём и доказательства были очень скудными, ведь его величайшим преступлением было только то, что он был лучшим другом Ким Тэхёна.       Тем не менее, он не мог перестать чувствовать себя неловко, когда полицейская машина свернула с федеральной магистрали, и 1 Police Plaza фактически появилась перед его глазами. Бледно-красное квадратное здание было построено в стиле брутализма. Сотни маленьких темных окошек на фасаде, похожий на кусок бекона, смотрели на город, словно Аргус с его тысячей глаз, наблюдали и регистрировали каждое преступление, мелкое нарушение закона, чтобы одним прекрасным летним утром ворваться в квартиру, словно стервятник правосудия. Дорога, ведущая к подземной автостоянке, была вымощена аллеей берез, и Чонгук почувствовал, запястья саднили от сковывания металлом наручников.       Дневной свет внезапно исчез, когда машина въехала в гараж, и сменился хаотичной неоновой подсветкой на бетонном потолке. Прошла почти минута, прежде чем полицейская машина, наконец, остановилась, полицейские вышли из неё, и грубая рука схватила его, подняла на ноги и повела по гладкому полу гаража к двери, окруженной с обеих сторон вооруженными охранниками. Кроме него и двух полицейских никого здесь уже не было, и Чон интересуется сам у себя, куда ушла команда спецназа, которая выбила дверь с петель. Наверное, они понимали, что один девятнадцатилетний юноша вряд ли требовал специального оружия.       Чон сдержал слабую насмешку. Они что, действительно думали, что он прячет половину клана в своей квартире?       Они прошли несколько безлюдных, однообразных коридоров, которые, должно быть, находились где-то под огромным кварталом, который возвышался над городом как штаб-квартира полиции Нью-Йорка. Он даже не пытался представить себе, сколько тонн стали и бетона парило прямо над его головой, слившись воедино по плану какого-то архитектора, который, наверное, уже целую вечность лежал под землей. Мысли были тревожными.       Он повернул голову в сторону, чтобы взглянуть на полицейского, сопровождавшего его, — чуть на голову меньше его самого, что, принимая во внимание тот факт, что Чонгука вряд ли можно было назвать большим, внушало жалость, и кашлянул:       — Куда мы идём?       — В камеру, — ответили ему.       — Я невиновен, — недовольно повторил Чонгук. — Вы взяли не того.       Полицейский не ответил, смотрел прямо с явно апатичным настроем, руки вокруг плеча Чона неизменно жесткие.       — Окей, тебе всё равно, — выдохнул Чонгук, отвернувшись.       Они подошли к лифту, двери которого тут же раскрылись перед ними, пропуская внутрь. Он чуть испытал мгновенное облегчение, когда заметил, что они направляются снова наверх — ему было бы очень неприятно продолжать находиться в ловушке под землей. Однако его радость длилась недолго, лифт, наконец, остановился, распахнув двери, и им открылся проход, который, казалось, тянулся до бесконечности. Дверь за дверью вдоль бесконечной серой стены, освещенной только неоновыми лампами — ни окон, ни вентиляционных отверстий, которые хотя бы создавали впечатление, что воздух здесь не застаивался, начиная с пятидесятых годов.       Пахло чем-то искусственным, пылью и беспросветность, будто в течение многих лет здесь не было никаких признаков внешнего мира. Его вытащили из лифта, и они прошли первые десять дверей, каждая из которых напоминала предыдущую до последней детали.       В какой-то момент полицейский остановился и вытащил из кармана ключ, открывая одну из тяжелых металлических дверей. Чонгук вошел внутрь и теперь действительно оказался в комнате для допросов, какой он видел в одном из бесчисленных фильмов. Посреди комнаты стол единственный стол, рядом железный стул, на который его усадили силой, и снов обездвижили — руки в наручниках теперь лежали на столе. Дверь за офицером закрылась, и у него не оставалось времени, чтобы перевести дыхание, прежде чем он оказался совершенно один.       В правом углу на треноге стояла видеокамера, направленная прямо на него. Небольшой кружок красного цвета вспыхнул рядом с объективом в комнате с рассеянным освещением.       Через несколько минут он понял, что неизвестность — удивительно мощное оружие. Тот факт, что в любую секунду кто-то мог ворваться в комнату, что ему придётся обернуться, чтобы встретиться с ним взглядом, с каждой секундой становился все более и более неприятным событием, которое отражалось в его уме.       Чон запрокинул голову, представляя Тэхёна, и надеялся, что у него все хорошо, что он жив и на свободе, и что Чонгук был единственным, кого задержали DEA. Неудивительно, что одной мысли о Тэхёне было достаточно, чтобы заставить Чона прийти в себя — это уменьшило его страх, что кто-нибудь сейчас зайдёт к нему.       Чтобы отвлечься, он начал изучать углы комнаты, но это было сложнее, чем ожидалось, потому что свет от светильников был так ловко распределен, что края комнаты оказались почти полностью в темноте.       Когда он понял, что его мозг подшучивает над ним, было уже слишком поздно. В этот раз Слоутаун не появляется в поле его зрения отдельными, похожими на мираж пятнами, постепенными и осторожными, чтобы он мог понять, что произошло. За одну секунду комната заключения исчезла с глаз, сменяясь холмистым пейзажем. Белые полосы тумана ползли по пологим округлостям местного ландшафта, стекали вниз по холму, словно вода, чтобы объединиться в долине в белой ванне. Холмы, казалось, тянулись целую вечность, но чем дальше они отдалялись от него, тем более размытыми и беспокойными они казались.       — Это называется сфумато.       Чонгук удивленно повернул голову, чтобы увидеть Тэхёна. Лучший друг сидел на высокой городской стене, болтая ногами. Только сейчас Чонгук заметил, что он тоже сидит на выступе, правда, под прямым углом к другу. Небо над ними было затянуто облаками, и каждые несколько секунд солнечный луч выезжал из-за облачных башен и падал прямо на волосы Тэхёна.       — Да Винчи придумал это, — добавил Ким, указывая на холмы, которые под туманом, казалось, рябили, как волны. — В эпоху Возрождения художники допускали ошибку, не работая должным образом с перспективой и делая фон плоским и равномерным. Немного похоже на создание силуэта из разных слоев, просто наклеенных друг на друга. Он отвел взгляд от жуткого вида прибоя и задумчиво посмотрел на Чонгука.       — Да Винчи был первым, кто обнаружил, что человеческая восприимчивость просто ухудшается с увеличением расстояния. Поэтому он справился с тем, чтобы погрузить фон на своих портретах в лазурь, которая выглядит будто человеческий взгляд просто истончается, — он одарил его широкой улыбкой, и Чонгук почувствовал, что должен ответить ей взаимностью. — Гениально, не так ли?       — Неплохо, — уклончиво ответил Чон. — Хоть так по-новаторски, как другие его открытия и изобретения, но…       — Ох, Чонгук, — засмеялся Тэхён, и этот звук вызвал у него по спине приятную дрожь. — Не всё должно достигать этой цели. Иногда мы можем просто радоваться красивым вещам.       — Определенно, — согласился Чонгук.       — Здесь так захватывает дух, — сказал Тэхён после небольшой паузы, — я сидел на стене в течение трех часов, и туман уже дважды шел по разным маршрутам, чтобы спуститься вниз по склону с холма.       — Тэ? — спросил Чонгук, и лучший друг поднял взгляд. — Что с тобой в последнее время происходит? Я беспокоюсь о тебе.       — А что со мной? — он улыбнулся ему, темные глаза были такими же блестящими и живыми, как он привык. Чонгук должен был признать, что этот Ким, сидящий на стене, вряд ли похож на того, что был в тронном зале.       — Ты меняешься, Тэхён, и я не знаю, что делать с этим, как удержать тебя.       — Я меняюсь? — он удивленно приоткрыл губы и откинул золотую прядь со лба, глядя на Чонгука так недоверчиво, что тот почувствовал себя почти идиотом. — Ты уверен, что я просто не становлюсь тем, кем должен был быть?       Ответ был похож на удар в живот.       — Примерно как Сокджин?       — При чем тут мой кузен?       Чонгук был слишком уставшим и нервным, чтобы ответить. Сокджин не принадлежал к этому миру, даже не в форме мысли, и он, конечно, не был бы тем, кто вбил в этот город кол зла.       Тэхён снова смотрел на пейзаж, положив подбородок на поджатые колени и позволяя слабому ветру играть со своим браслетом.       — Тэ? — тихо спросил Чонгук, когда ветер набрал скорость, отчего его голос звучал отдаленно и хрипло. — Что такое Слоутаун?       Его лучший друг смутился от вопроса, и следующее, что Чон понял, было то, что он снова сидел на своем жестком стуле в камере, руки перед ним неподвижно прикованы к столу — любое слабое воспоминание о динамичном туманном пейзаже осталось невыразимо далеко.       Чонгуку вдруг стало не по себе, он съежился, когда увидел напротив себя, у стены рядом с видеокамерой, высокого мужчину лет тридцати, пронзительно смотрящего на него. Он обладал узким, изящным лицом, которое при других обстоятельствах наверняка считалось бы привлекательным, однако обстановка в комнате для допросов рисовала ему искаженные тени на скулах, создавая впечатление маски без глаз. Он был одет в темно-серый костюм, явно сшитый на заказ, напоминающий Чонгуку о Хёншике. Правда, его волосы были обычного коричневого оттенка, а не зачесаны назад гелем. Вид человека был бы достаточно тревожным, если б не его глаза. Его светло-голубые, ледяные, зловещие глаза, которые вызывали у Чонгука дрожь по коже, вдруг остановились на его лице.       Незнакомец плавным движением оттолкнулся от стены и сделал шаг в центр комнаты, пряча руки в карманы брюк. Он смотрел на Чонгука словно директор школы на непослушного мальчишку, требующего наказания за свои проделки.       — Итак… — наконец произнес он мягким, недружелюбным голосом, который беспокоил Чонгука больше, чем всё предыдущее. — Значит, ты… Чон Чонгук.       — А Вы?       — Джаред Бланкеншип. Я работаю в DEA, — он сделал еще один шаг вперед, выдвинул из-под стола стул и, прежде чем сесть, расстегнул свой жилет, сделанный из того же дымчато-серого материала, что и весь костюм, ровным, аккуратным движением разгладив ткань. Чонгук наблюдал, как тот садится на стул, немного отвернувшись от него, и скрестил ноги. Чон приподнял бровь. Этот Бланкеншип ожидает, что он сейчас что-нибудь ответит?       — Ты, конечно же, знаешь, по какой причине находишься здесь, — мужчина потёр большим пальцем свой подбородок, пронзительно глядя собеседнику в глаза.       Самоочевидность, с которой он принимал вину Чонгука, беспокоила его. Он решил искать вдохновение в настольной книге Ким Сокджина, храме непревзойдённой иронии.       — Это из-за моей просроченной метрокарты? — предположил он, склонив голову на бок. — Я только один раз пролез под турникетом, и это, вероятно, не приведет к разорению американскую систему налогообложения?       — Нет, но ты знаешь, что погубит её? — у мужчины даже не дрогнули ресницы.       — Стена на границе с Мексикой.       — Торговля наркотиками, — Бланкеншип проигнорировал каждое из его колких высказываний довольно профессионально. — Ты хоть представляешь, сколько денег нужно заплатить за ущерб, который каждый год наносят нашей системе наркотические вещества?       Чонгук растерянно молчал, глядя на тонко очерченное лицо Бланкеншипа. Был ли где-то рядом Диего? Подслушивал ли?       — Четыреста миллионов долларов, — ответил Бланкеншип на свой же вопрос, — в год. С 1999 года это десять миллиардов долларов, не считая инфляции.       Он по-прежнему упорно молчал, решив, что молчание — единственное, что сейчас могло ему помочь (не зря же говорят, что молчание — золото).       — Таким образом, вы должны американскому государству добрых двести километров стены на юге, если исчислять такой единицей.       — Тогда мне стоит начать строить, — ответил Чонгук, затыкая ему рот. Бланкеншип скривился, заметив, что Чонгук, похоже, совсем не воспринимает его всерьез.       — Ты считаешь себя неприкосновенным, не так ли? Что Кимы тут же вытащат тебя, когда тебе это будет нужно, не так ли?       — Кимы? — притворно переспросил Чонгук, не моргая, и смотрел на Бланкеншипа. К его большому неудовольствию, это, казалось, не произвело на него никакого впечатления. — Я не знаю, о ком Вы говорите, если честно. По-моему, здесь какая-то ошибка.       — Чонгук, прекрати. Я знаю, что ты являешься частью самого известного кокаинового картеля в Нью-Йорке. Твой лучший друг, с которым ты проводишь большую часть своего времени, является наследником этой многомиллионной конструкции, а ты — его правая рука.       — Я слышу это впервые за сегодня, — Чон склонил голову, пытаясь казаться удивленным. — Я знаю Тэхёна с пяти лет. Не думаете ли вы, что он когда-либо упоминал о чем-то подобном?       — Ох, ты действительно преданный, — рассмеялся Бланкеншип. — Я ценю это. Но знаешь ли ты, что, по моему мнению, выше слепого повиновения?       — Сшитый на заказ костюм из трех частей?       — Искусство выживания. Знать, когда корабль начнет тонуть, и вовремя покинуть его, — он поменял позу, выставив руки перед собой на стол. — Думаю, что ты мог бы сослужить хорошую службу. Кое-кто из моего подразделения очень уверен в твоих качествах и, вероятно, сделает многое, чтобы узнать тебя лучше.       — Вы хотите предложить мне работу?       — Я предлагаю договор о неприкосновенности. Если ты присоединишься к DEA и к нашему делу, мы искупим тебе все прошлые преступления, которые ты, без сомнения, нажил. Тебе просто нужно пообещать поделиться с нами всем, что ты знаешь о картеле Ким.       Чонгук почувствовал, как удивление промелькнуло в его мыслях. Он не ожидал, что власти предложат ему неприкосновенность — освобождение от прошлой жизни. Новое начало и на этот раз по другую сторону закона. Его колебаний было достаточно, чтобы Бланкеншип немедленно набросился на него зубами и когтями.       — Тебе даже не придется наносить визит в государственную тюрьму, и никто не узнает, что ты сделал, если ты не захочешь этого.       Это имело смысл. Если Бланкеншип действительно отправился в крестовый поход против наркопреступности, то ему нужны были инсайдеры. Люди, которые годами жили и работали внутри картелей и кланов — маргинальные фигуры, которые никогда не поднимутся слишком далеко к власти, их списали как побочных.       — Я действительно считаю, что Вы путаете меня с кем-то, — Чонгук наклонился вперед, чтобы встретиться лицом к лицу с Бланкеншипом. — Я не знаю, о чем Вы говорите.       Бланкеншип медленно кивнул, словно ничего другого и не ожидал, но Чонгуку показалось, что он увидел опасный, загадочный блеск в его голубых глазах, который в следующую секунду сменился равнодушным взглядом.       — Жаль, Чонгук. Диего делал ставку на тебя.       Он знал, что он действительно должен был заткнуться сейчас. Он не мог отрицать, что Диего не был его братом — любой, кто имел доступ к его регистрационным данным, знал, что он усыновлен Марией Эрнандес после смерти матери, и Бланкеншип напомнил об их связи, что была последней попыткой заставить Чонгука передумать. Он старался сделать дело более личным, чем Чонгук рассматривал его до сих пор, и ему ни в коем случае не разрешалось заглатывать наживку. Чонгук скрестил руки перед собой, уставившись на наручники, что врезались в его загорелую кожу. Периферийным зрением он увидел вставшего Бланкеншипа и задвинувшего за собой стул. Он скрипнул металлической дверью и вышел, погрузив Чонгука в совершенную тишину.       Он не знал, сколько времени безучастно смотрел на свои руки, в его мыслях настойчиво крутилось предложение, которое только что сделал ему Бланкеншип. Свобода, прощение, новое начало — райские понятия, всего лишь в нескольких шагах от него. Все, что ему нужно было сделать, это протянуть руку и сжать её, и все будет забыто. Дюжина мертвых, которые мучили его совесть, вызывали чувство горечи от того, что он никогда не был реальной частью картеля. Ненавистные Арым, Сокджин и Хеджин, эксплуатируемый Хёншиком и его братом. Всегда лишь шахматная фигура, пешка, которой играют, а не человек, стоящий за ней и выступающий против своих глубоких убеждений. А за что?       Лицо Тэхёна стоит перед глазами, даже когда отключается разум. Для него, и только для него. Он отдал бы за него всю свою жизнь, эту никчемную, использованную, востребованную вещь, которую он назвал своим существованием, — и контракт с неприкосновенностью был оскорблением серьезности этого обещания.       Время, из-за невозможности его измерить, прошло словно бесформенная жевательная масса, и вдруг снова раздался звук открывающейся двери, отчего сердцебиение Чонгука ускорилось. Он боялся снова столкнуться с Бланкеншипом, опасаясь того, что бы он мог ответить, сделав он ему такое предложение ещё раз. Но его беспокойство было необоснованным. Вместо Бланкеншипа вошел высокий долговязый молодой человек азиатского происхождения, который тут же закрыл за собой дверь. У него были грязные светлые волосы, выбритые в висках, создавая андеркарт, а также глубокие ямочки, которые видны даже тогда, когда он не улыбался, одетый в обычную темно-синюю полицейскую форму.       Чонгук был слишком удивлен, чтобы что-то сказать, поэтому просто наблюдал, как полицейский подошел к камере и закрыл маленький ЖК-дисплей, отчего мигание датчика мгновенно погасло.       — Ты собираешься сейчас выбить из меня признание и не хочешь, чтобы папочка штата увидел? — съехидничал Чон.       — Мне для этого не нужно выключать камеру, — усмехнулся полицейский, повернувшись к нему.       Чонгук съежился, осознав, что ему ответили по-корейски. Определенно, это было не то, что он ожидал.       — Окей, тогда чего ты хочешь? — поинтересовался Чон по-английски. Чем меньше этот язык ассоциировался с ним, тем лучше для него.       — Успокойся. Они абсолютно ничего не имеют против тебя. Ты здесь только потому, что Бланкеншип потерял терпение и теперь использует новый метод.       — Подкупать свидетелей нереальными заявлениями? — он склонил голову и посмотрел на своего коллегу, который сложил руки за спиной и смотрел прямо на Чонгука. Он не знал, что с этим делать — это мог быть еще один трюк Бланкеншипа по извлечению из него признания?       — Ты — молодец, что ничего им не сказал. Это сводит их с ума, что ты не клюнул ни на одну из их приманок.       — Их? — уточнил Чон. — Ты не один из них?       Незнакомец отдернул темно-синюю форменную куртку и издал фырканье.       — Впечатление обманчиво. Так легко притворяться, когда ты надеваешь форму. Тебя просто совершенно упускают из виду.       — Ты работаешь на…? — Чонгук не произносил фамилии просто потому, что не мог быть уверенным в том, что это не была одной из сложных ловушек Бланкеншипа.       — Кимов? — он покачал головой. — Нет, но очень скоро буду, если все пойдет по плану.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты узнаешь всё очень скоро, — очевидно, он не хотел даже продолжать эту тему, поэтому повернулся к Чонгуку и произнёс настойчиво: — Слушай, тебе в ближайшие минуты освободят. В клане уже знают о твоём аресте, и кто-то уже едет сюда, чтобы забрать тебя. За тобой следят, так что ни слова, пока ты не будешь уверен, что ты один.       — Да, — ответил Чонгук, и пульс его тут же участился. Картель узнал, что его арестовала полиция? Он должен был сказать, что эта мысль беспокоила его. Хёншик непременно захочет поговорить с ним, и Чонгук, честно говоря, не был уверен, насколько он ценен на самом деле для дела. Если в клане решат, что он представляет опасность для дальнейшего существования картеля, то он не знает, как долго еще сможет задержаться в этой жизни.       «Идиот», — прошипел голос в голове. — «А Тэхён допустит то, что от тебя избавятся? Он, скорее, умрёт».       Все еще пребывая в своих противоречивых мыслях, он не сразу заметил, что незнакомец повернулся к камере и снова развернул дисплей, уверенно перемещаясь за пределы радиуса съемки камеры. У двери он еще раз повернулся к нему и подмигнул, прежде чем бесшумно выскользнуть в коридор.       Мысли в голове бешено носились. Кто это был? Крыса в рядах полиции? Но кому он доложил, если не Хёншику? Кто еще мог извлечь выгоду из того, что картель не был демонтирован?       Через пару минут в камеру вошли двое неизвестных полицейских, а в дверях появился третий. Двое окружили Чонгука по сторонам, пока третий расстегивал цепь, приковывавшую его к столу. Второй освободил его от наручников, которые были надеты на него целую вечность назад.       — Я свободен и могу идти? — поинтересовался Чон, пытаясь показаться удивленным.       — Да, — ответил первый полицейский, — у нас есть приказ сопроводить тебя обратно в фойе.       С сердца словно упал огромный валун, когда металлические оковы освободили его запястья, и он с наслаждением проводил пальцами по покрасневшей коже, чтобы убедиться, что это никакая не иллюзия.       Полиция молча окружила его, едва он вышел за дверь. Плохо освещенный коридор, который раньше казался ему похожим на дорогу в ад, теперь пах чем-то сладким и многообещающим — Чонгук не мог сдержать эйфорической усмешки, направляясь к лифту.       Фойе для посетителей, казалось, находилось в противоположном конце штаб-квартиры, потому что Чонгук прошёл полдюжины этих бесконечных, однообразных коридоров, которых здесь, казалось, было больше тысячи — до тех пор, пока он не понял, что совершенно потерял ориентир.       Дневной свет казался ложью, слабо проникающий сквозь раздвижные двери. В воздухе в фойе парили тучи пыли под десятками светодиодных панелей на потолке, под одним из которых стоял эксцентрично одетый молодой человек и горячо беседовал с администратором. Его золотистые волосы красиво переливались под искусственным светом, он казался таким привлекательным, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание в лёгких.       Время, казалось, замедлилось в их пользу, когда Чонгук вышел за дверь. Он только успел заметить двух полицейских, окруживших его, когда Тэхён повернулся к нему, словно в замедленной съемке. Чонгук не смог прочитать выражение лица друга, который посмотрел на него и медленно опустил руку, которую он прежде поднимал в яростной жестикуляции, и неосознанно коснулся амулета, висевшего на цепочке у него на шее.       Полицейские отпустили его, исчезнув в дверях, из которых они только что пришли, и Чонгук осторожно шагнул к Тэхёну, который не сдвинулся с места, не делал никаких попыток хоть как-то поприветствовать его. Он был всего в полуметре от него, когда Тэхён развернулся на месте и направился к выходу, торопясь всё больше с каждым шагом.       — Рад снова видеть тебя на свободе, Чонгук, — иронично пробормотал себе под нос Чон и поспешил догнать своего друга, который направлялся к своей машине, припаркованной прямо у главного входа, несмотря на многократно обозначенный запрет на остановку.       Тэхён резко дернул ручку, сел в водительское кресло, сразу заводя мотор, Чонгук еле закрыл за собой дверь прежде, чем они сорвались с места.       — Мы можем успокоиться, сейчас, Тэхён? — ахнул Чонгук, нащупывая ремень безопасности, надеясь, что Тэхён тем временем не свернет на аккуратно подстриженную лужайку. — Лично у меня нет желания снова возвращаться в тюремную камеру только потому, что ты не можешь спокойно водить машину.       Сказать, что Тэхён не обратил на него никакого внимания, было бы бесстыдным преуменьшением — Чонгук вжался в сиденье, когда друг направил свой авентадор через заграждение прямо на федеральную магистраль, в направлении жилых кварталов к туннелю Квинс-Мидтаун. Если они покинут полуостров Манхэттен, это может означать, что они едут на Лонг-Айленд. Тэхён будто услышал его мысли, сказав в этот момент тихим голосом:       — Мы едем в Бэйвилль. Нужно поговорить.       Ким крепко сжал руль, и Чон понял, что ему лучше помолчать. Если Тэхён находится в таком апокалиптическом настроении, то лучше просто оставить его в покое до тех пор, пока он сам не заметит, что грубым голосом и сведенными бровями заходит очень далеко. Ист-Ривер был уже далеко позади, когда Чонгук, наконец, открыл рот.       — Послушай, Тэ, я понимаю, что ты злишься на меня, но я…       Тэхён недоверчиво повернул к нему голову, отчего Чонгука сразу же охватило беспокойство по поводу их дальнейшего успешного маневрирования на трассе.       — Злюсь… на тебя?       — Нет? — спросил младший. — Я думал, что ты…       — Ты думал, что тебя арестовали из-за меня, и что я буду сердиться на тебя из-за этого, — Тэхён глубоко вздохнул, и, к великому облегчению Чонгука, снова уставился на дорогу. Мимо них тянулся потрепанный ландшафт Куинса, как старые магазинчики вдоль федеральной автострады. — Неужели я настолько плохой друг, раз ты думаешь, что я злюсь на тебя в такой ситуации?       — Нет, — признался Чон. — Но в последнее время мне было трудно понять, что происходит в твоей голове. Эти слова, казалось, заставили задуматься Тэхёна, потому что тот молчал, проезжая мимо скоплений людей на разумной скорости, пока они не оставили Куинс позади.       — Я… — начал Ким после долгого молчания, — прости меня, Гук-и…       — Извинения приняты, — мягко ответил младший с легкой улыбкой, отчего Тэхён на мгновение оторвался от дороги, взглянув на друга. — Я знаю, что ты не хочешь говорить об этом прямо сейчас, однако ты должен знать, что сказали DEA, прежде чем узнает твой отец и другие.       — Ладно, — выдохнул старший. — Они хотели предложить мне неприкосновенность за то, что я предам вас и помогу поставить картель на колени.       — Ах, — старший сделал глубокий вдох, — это нехорошо.       — Совсем нехорошо, — согласился он. — Сам по себе тот факт, что они арестовали меня, говорит о нетерпении и беспощадности к этому делу. Я имею в виду освобождение города от наркокартелей.       — Ты прав. С неприкосновенностью в преступлениях нашего масштаба на самом деле редко делают такое выгодное предложение. И как ты отреагировал?       — Я притворился, что понятия не имею, о чем он говорит.       — Он?       — Этот Бланкеншип, который фигурировал на плакате, который я тебе прислал.       — Бланкеншип, — задумчиво пробормотал Тэхён, словно впервые за все время произнес это имя. — Мы должны поговорить об этом с моим отцом. Возможно, он уже провел над ним расследование.       — Думаю, его не нужно недооценивать, — Чонгук прислонился к двери и задумчиво посмотрел на друга, сердито глядящего на ехавший перед ними грузовик, не позволяющий обогнать его.       Чонгук никогда не замечал, насколько Ким похож на своего отца, когда тот сдвигал брови. Настоящая мягкость его черт казалась полностью утраченной, и в течение нескольких ужасных мгновений ему казалось, что он смотрит в будущее — Тэхён, лидер картеля, объявившего свою работу смыслом всей своей жизни и не находившего времени ни на что другое. Секундой позже старший заметил взгляд на себе и выдал что-то на подобие улыбки — стоило раз моргнуть и иллюзия исчезнет.       — Да, — задумчиво произнес Ким, — мы действительно не должны недооценивать его.       — И ты должен знать еще кое-что, — нерешительно продолжил Чонгук, — я наткнулся на полицейского, который работает в DEA, но… он на нашей стороне. По крайней мере, я верю ему. Он сказал мне, что у них нет ничего серьезного на меня.       — Крыса? — удивленно поднял брови старший. — Нужно спросить у отца, я не знал, что он проник в агентство по борьбе с наркотиками.       — Не он, — ответил младший. — Думаю, что этот парень не работает на картель. Он намекал на нечто подобное.       — И все-таки он тебе помог? Это странно.       — Я не знаю, окей? — пожал плечами Чон. — Я просто хочу рассказать тебе всё, что произошло.       Его собственная раздражительность по-настоящему поразила его только тогда, когда он осознал, насколько скупо отвечал на вопросы друга. Может быть, это было последствие напряжения, которое сейчас спадало с него, или тот факт, — Чонгук с трудом мог принять собственную жалкость, — что Тэхёна, похоже, мало интересовало, что сегодня утром он еле избежал ужасной катастрофы. Скорее, его мысли вращались вокруг картеля, его безопасности и заботе о его будущем в мире, где государство открыто прибегало к оружию.       Конечно, он знал, что не имеет большого веса в клане, и его освобождение было триумфом только потому, что им не удалось ни в чем обвинить картель, однако вряд ли ему удавалось вынести собственную горечь. Возможно, Тэхён готовился принять всю вину на себя, а возможно, осознавал, что в какой-то момент ему придется перестать считать Чонгука своим лучшим другом. Хоть эта мысль разбивала ему сердце, он пытался игнорировать боль именно в затылке.       Прошел почти час, прежде чем они съехали с федеральной автострады на Ойстер-бэй, и взбудораженное озеро начало прижиматься к скалам у обочины. Было уже почти половина восьмого, и солнце клонилось к синему, безоблачному небу на юго-западе. На песчаных пляжах вдоль проселочной дороги гуляли бесчисленное количество семей, собравшихся у километровой бухты, чтобы вместе отпраздновать День независимости Америки. Чон видел больше флагов, чем мог сосчитать, воткнутых в песок или на крышах автомобилей, припаркованных на обочине, развевающихся на морском ветру.       Поместье Бэйвилль также отмечало День независимости, за исключением матерей Тэхёна и Сокджина, которые имели американское гражданство, но не считали нужным, вспоминать об этом лишь раз в году. Как они превратились из нищих голодающих иммигрантов в одну из самых богатых семей в этом штате — просто из-за неуступчивости, которую каждый из Кимов впитывал с грудным молоком.       Это был праздник того, что Соединенные Штаты двести пятьдесят лет назад получили свою независимость от Великобритании, и тот факт, что звезда на небе, которую Кимы установили своей силой воли и упорством в течение прошлого века, была далека от того, чтобы погаснуть.       Тэхён прекратил посещать эти праздники много лет назад, как, соответственно, и Чонгук, который не мог назвать себя Кимом, но предпочитал проводить время с другом, лишь бы не столкнуться с Сокджином. Они добрались до особняка почти через полтора часа, в течение которых говорили они едва ли больше, чем это было действительно необходимо. Поместье в Бэйвилле было более впечатляющим при дневном свете, чем ночью, когда фасад был едва освещен. На этот раз на парковке не было машин, ибо в праздновании 4 июля принимали участие только самые близкие родственники, а также советники лидера картеля, которых, в принципе, можно назвать приближенными.       Тэхён припарковался наполовину на газоне, — он явно имеет что-то против правильных парковок, — наполовину на стоянке, и, не подождав друга, направился сразу на задний двор. Чон не торопился. Он захлопнул за собой дверь и окинул взглядом палисадник, за которым на мягком зеленом лугу цветы не росли словно сорняки: аккуратно отделенными камнями росли летние розы и кусты рододендронов, противостоя идеям ландшафтного дизайнера. Хорошо, подумал Чонгук.       Колонна вытекала в мраморный павильон, вокруг которого на ветру колыхались белые шелковые занавески. Чонгук поднялся туда по мраморным ступеням, заметив, что вокруг маленького деревянного столика стояли несколько пляжных стульев, а на нем — выигранная игра в шахматы, белые победили чёрных, а рядом — бокал с отпечатками красной помады, а это значило, что он принадлежал либо Арым, либо Ынджин, либо Сокджину.       Оставив павильон позади, он последовал за своим лучшим другом через колонну во внутренний сад. Шум моря заглушался только плеском бассейна, и когда Чонгук обогнул дом, то увидел надувной фламинго, плавающий на поверхности. На нем сидела Арым в модной соломенной шляпе и следила за тем, чтобы ее нежная кожа не загорела слишком сильно, а Ынджин, сидевшая на коленях на краю бассейна, наслаждаясь ликером, бросала ей вишенки. Очевидно, та не всегда успевала ловить, судя по пятнам на ее купальнике и фламинго.       К его удивлению, Ынджин, только увидев его, подскочила на ноги и бросилась ему навстречу, заключая в крепкие объятия. На самом деле, он знал, настолько она застенчива до тактильных контактов: Ынджин вздрагивала каждый раз, когда он касался ее плеча.       — Ох, Чонгук, — произнесла она тихим, взволнованным голосом, — я уже слышала, что произошло. Я так рада, что ты снова на свободе.       Он проигнорировал неприятный голос в голове, злобно издевавшийся над ним, говоря о том, что даже Ынджин больше радовалась тому, что его отпустили после ареста, чем близкий друг.       — Все хорошо, — заверил он ее, когда она робко отстранилась от него, — нет причин беспокоиться.       Краем глаза он заметил, что Арым подплыла чуть ближе к ним на своем фламинго, словно не хотела пропустить ни слова. Ын отступила от него с багровым цветом лица, словно ей было неловко выставлять напоказ свою излишнюю эмоциональность, и присела на один из лежаков, уткнувшись носом в первый попавшийся под руку журнал.       — Ну? — произнесла Арым, сдвинув шляпу назад, и гордо подняла голову. Чонгук не ответил и, вытянув шею, выглядывал друга, боясь выпустить его из поля зрения.       — Что тебе нужно? — вздохнул Чон, когда сестра друга перестала его рассматривать. Она придвинулась к нему еще ближе, и он старался не слишком открыто смотреть в ее сторону — несмотря на то, что он ненавидел ее, он не мог отрицать, что она выглядит потрясающе в своем бикини, и эта мысль заставляла его чувствовать себя неловко.       — Значит… ты был в тюрьме.       — Я был в кабинете допроса, а не в тюрьме.       Арым прислонилась к шее фламинго, и Чонгуку очень хотелось, чтобы он не выдержал веса и опрокинул ее в воду, но семнадцать лет занятия балетом привили ей умение держать равновесие, так что она и в самом деле выглядела впечатляюще. Внезапно он вспомнил то время, когда она пинала его по голени при каждом удобном случае.       — Эй, Сок-и! — вдруг воскликнула она, и Чон мысленно перекрестился семь раз, когда не кто иной, как Ким Сокджин, вышел им навстречу с наполовину наполненным бокалом мартини в руке, по крайней мере, судя по цвету. Лицо у него было красным, то ли от чрезмерно долгого нахождения на солнце, то ли из-за явно превышенного уровня алкоголя, но когда он увидел Чонгука, стоящего рядом Арым у края бассейна, на его губах мелькнула усмешка.       — Чон, вау!       Это… была новая реакция на него.       — Сокджин, — недоверчиво произнес Чон, когда любимый кузен Тэхёна встал перед ним, глядя на него с широкой усмешкой. Чонгук со злорадством заметил, что он действительно получил сильный загар, потому что кожа вокруг носа, казалось, уже начала отшелушиваться.       — Ты вернулся из мертвых! Добро пожаловать в нашу среду, в общество самых безнравственных.       — Единственная безнравственность, которую ты совершаешь, Сокджин, — это пить теплый мартини, когда солнце еще не зашло, — фыркнула Арым, элегантно пересаживаясь с надувного гигантского животного на мраморный край бассейна.       — Отец наступил на рака, — хихикнул Сокджин, размашистым движением руки указывая на пляж позади них, и Чонгук задумался, окончательно ли мир вышел из строя? С каких это пор эти двое относились к нему так… нормально?       — Тише, — прошипела Арым, вырывая у Джина бокал с мартини, чтобы сделать глоток, — иначе Ынджин снова начнёт рыдать.       — Неужели вы все настолько пьяны? — спросил Чонгук с болезненным интересом.       — Ага, — засияла Арым, делая то, чего она никогда раньше не делала: она обвила рукой его шею и прижалась к груди, в неудачной попытке обнять. Чонгук испуганно сделал шаг назад и с силой сбросил ее руку с себя.       — Окей, мне нужно найти Тэхёна, — пробормотал Чон и ретировался. Они, казалось, уже забыли о его присутствии, когда Арым со всей силы толкнула Сокджина в грудь, отчего тот рухнул в бассейн. С усмешкой он заметил, что Ынджин, которая все еще сидела на шезлонге, казалось, сняла все на видео, и Чон напомнил себе поискать видео в ее социальных сетях позже вечером. Обойдя бассейн, Чон вышел на пляж, шагая по белому песку и прокладывая себе путь через высокие травы, занимавшие большой кусок.       Ким владели двухсот метрами береговой линии, восьмую часть которой занимал причал и водный павильон. Там Чон увидел Хёншика, Чонсука, Ким Самюэля и еще два члена клана, имен которых он не помнил. Они курили и были глубоко погружены в разговор. Хёнсу, отец Сокджина, гулял вместе с женой вдоль линии воды. Джиын была облачена в длинное красное платье с сине-белыми звездами на подоле, и Чонгук усмехнулся при мысли, что она одна из немногих граждан Кореи в этой семье, кто приложил все усилия, чтобы отпраздновать праздник США в день своего рождения. Они выглядели счастливыми, Джиын, смеясь, положила голову на плечо мужа — и Чонгук подумал, что Хеншик, в отличие от своего брата, хотя и занимает высшую руководящую должность в картеле, но имеет несчастливый брак.       Будет ли когда-нибудь Тэхён так же бродить по берегу, с какой-нибудь женщиной рядом, которая, смеясь, прислонится к нему? И где будет Чонгук в это время?       Чон прошел мимо двух слуг Кимов, которые втыкали факелы тики в песок и заливали туда масло. Продвигаясь к лежакам, он чуть не споткнулся о работника, который собирал пустые бокалы на поднос. Чонгук усмехнулся, узнав его.       — Чимин-и!       Друг тут же вскочил на ноги, недоверчиво погладив свои черные волосы, и заключил Чонгука в крепкие объятия, которые выбили из его легких весь воздух.       — Чон Чонгук, ты — оправданный преступник. Я не верю в это!       — Неужели уже все об этом знают? — фыркнул Чон, когда Чимин отступил от него на шаг, глядя на него с блаженной улыбкой.       — После того, как Тэхён громко накричал на своего отца по телефону, это, скорее всего, знает весь Бэйвилль.       Сердце Чонгука вдруг замерло, пропустив несколько ударов, и не сразу пришло в себя.       — Он… был в ярости?       — Злость — это не просто выражений эмоций, — Чимин отвернулся, снова принимаясь складывать использованные бокалы на поднос. Чонгук заметил, как тот скривился, когда сказал: — Ты ведь знаешь, что ты — вся его жизнь, не так ли? Он совершил бы убийство ради тебя, только бы в смутной надежде оказаться в камере рядом с тобой.       — Настолько далеко заходить не стоит, — Чонгук уставился вдаль, на море, на плавную, почти нереальную линию горизонта, за которым уже был Коннектикут. Он должен был признать, что слова Чимина были бальзамом для его уязвленной гордости после того, как Тэхён весь день вел себя как полный апатичный идиот. Тот факт, что он поднял голос на отца из-за него, пробудил в душе странное чувство самодовольства.       — Говоря о Тэхёне, — произнес Чон спустя пару минут молчания, — ты видел его?       — Он ещё не выходил на улицу. Я встретил его на кухне, и, вроде, он собирался подниматься наверх, — он перевел взгляд в сторону усадьбы, которая теперь была наполовину сокрыта высокими травами, — да, точно, в его комнате горит свет.       — Ким ебанный Тэхён, — выдохнул Чонгук, — мы срочно должны поговорить с его отцом.       — Хёншик занят, — заявил Чимин, с тревогой смотря на друга. — Он прогнал меня, едва я принес ему новую бутылку солодового. Я не советую подходить к нему сейчас близко.       — Спасибо за предупреждение, — кивнул Чон. — Тогда я пойду искать Тэ.       — Только остерегайся Арым, — добавил Пак. — Она напилась так, что даже будет приставать к дереву, если Ынджин не остановит её.       Ну, это многое объясняет.       Он дружески похлопал Чимина по плечу на прощание, прежде чем снова повернуться спиной к пляжу, проклиная мелкий белый песок за то, что он проникал в обувь.       К его великому облегчению, у бассейна было пустынно, только покачивающаяся водная гладь говорила о том, что Сокджин, вероятно, вылез из него не так давно. Он как раз собирался войти в дом через дверь веранды, как вдруг его чуть не сбило с ног нечто, обрушившееся на него прямо сверху. Чонгук сделал шаг назад и поднял голову, глядя на край крыши над вторым этажом, как раз в тот момент, когда второй снаряд ударил его по плечу.       Там, наверху, прямо на краю, сидел Тэхён, невозмутимо лепя третий бумажный шарик.       — Ты знаешь, что я тебя вижу, а?       — Понятия не имею, о чем ты говоришь, — отозвался лучший друг, целясь ему в голову. Чону теперь было легко увернуться от пуль, когда он узнал, откуда они летят. — Угадай, что я только что нашел.       — Надеюсь, свое психическое здоровье?       — Мечтай об этом, — фыркнул Тэхён. — Неа, портебеллум.       — Что? — Чон скрестил на груди руки.       — Только не говори, что не знаешь, что такое портебеллум.       Он начал лихорадочно копаться в своей памяти. Что-то звучало в его голове, как будто когда-то это имело особое значение, но много лет назад. Через секунду младшего озарило.       — Блять, портебеллум, конечно же. Городская стена Слоутауна.       — Молодец, — хихикнул Ким, — они немного разрушились за столько лет, видимо, картон тоже имеет свой срок годности, но я все равно удивлен, что ее никто не выбросил.       — Никто, кроме нас, никогда не ступал на чердак.       — Ты прав, — Тэхён улыбнулся, и вдруг стал почти таким же, как и раньше.       — Подожди меня там, наверху, — велел ему Чонгук. — Я сейчас поднимусь к тебе.       Как только он вошел на веранду, бумажный шар ударился о поверхность бассейна, и в течение нескольких секунд полностью утонул, медленно опускаясь на дно. На лестнице, ведущей на второй этаж, были мокрые следы, и Чонгук подозревал, что они принадлежали либо Сокджину, либо Арым, голоса которых он слышал сквозь толстые стены.       Чердак выглядел так же, каким он его запомнил. Дюжина картонных коробок была сложена у задней стены, и пыль, которую он поднял, открыв дверь, затанцевала в темно-желтых лучах вечернего солнца, пробивающихся через мансарду. Его взору предстала гора чего-то, накрытая блестящей фиолетовой тканью. Это были городские стены Слоутауна, портебеллум, как назвал их Тэхён, перекосились от легких порывов ветра и местами объедены молью, отчего вообще невозможно было понять, что они из себя представляют. Сразу за ними стояла трёхступенчатая лестница, прислонившаяся к открытому окну.       Чонгук не колеблясь, обогнул портебеллум и поднялся на металлический каркас. Воздух на чердаке был настолько несвежим, что дышать душным летним воздухом казалось спасением.       Тэхён откинулся спиной на дымовую трубу на выступе и смотрел на море, когда Чонгук выбирался из окна. Вид с крыши был захватывающим. Можно было без труда миновать и бассейн, и внутренний сад, и всю широкую полосу пляжа, которая принадлежала Кимам. Он наблюдал в течение минуты, как парусник на якоре покачивался взад-вперед из-за взволнованной водной глади.       — Здесь так красиво, — сказал он, прислонившись к железной решетке, не наступая на крышу. — Трудно поверить, что город находится всего в часе езды отсюда.       — Чудо Лонг-Айленда, — медленно произнес Тэхён, — в детстве я никогда не понимал, почему мои предки построили дом здесь, а не в городе, как все остальные. Но всякий раз, когда я сижу здесь, наверху, и гляжу на залив, то понимаю ход их мыслей.       Они молчали, наблюдая за тем, как солнце все дальше и дальше опускалось за Коннектикут, окрашивая небо в темно-красный цвет, и приближалось к горизонту. В какой-то момент ноги Чонгука, которыми он опирался на решетку, начали болеть, и тогда он решил взобраться на крышу, останавливаясь на несколько секунд. Тэхён протянул ему руку, за которую Чонгук тут же схватился, и потащил его по наклонной крыше к небольшому выступу, на котором сидел сам. Там было очень тесно для двоих, и Тэхён, немного поколебавшись, закинул ноги на бедра Чонгука. Из-за давления на ноги кровь тут же отлила от них, но Чон предпочел умереть, чем жаловаться на это.       Волосы друга щекотали его щеку и подбородок, и Чон поднял руку, чтобы сдвинуть золотую прядь, но не решился, позволяя им гладить себя. Тэхён прислонился левым плечом к дымоходу и продолжал тупо смотреть на море, в то время как Чонгук давал имя каждому оттенку золота в его пропитанных вечерней рыжинкой волосах. Его имена варьировались от светлого пшеничного золота и тусклого пшеничного золота до ржавого, поэтому он сдался через несколько минут и осторожно обхватил пальцами прядку, которая все время его раздражала.       Ему показалось, что плечо Тэхёна немного соскользнуло по кирпичной стене дымохода, будто он внезапно напрягся, но Чон был слишком погружен в ощущения ласки мягкими волосами. Больше всего ему сейчас хотелось запустить руки в волосы друга, но против этого было более миллиона причин.       — Чонгук-а, — пробормотал Тэхён, убирая его руку с волос, виновато, словно его поймали на чем-то невыразимо интимном.       — А? — Чонгук опустил взгляд, наблюдая, как друг выдохнул через приоткрытые губы.       — Ты — это всё, что важно для меня…       При этих словах пульс младшего участился, он промолчал, затаив дыхание. Он хотел бы вечно жить этим мгновением. В той смелой очевидности, которой сквозили слова Тэхёна, что сгущала воздух в легких. Больше всего ему хотелось в этот момент увидеть перед собой не макушку, а лицо Тэхёна, его нежное, безупречное лицо, наблюдать, как его губы искривились в улыбке. Если бы он улыбался.       — Тэ, — пробормотал Чон в ответ, увидев, что пальцы Кима напряглись, лежа на краю наклонной крыши, на долю секунды, когда он позвал его.       Он хотел что-то сказать, да только язык его не подчинялся. Он никогда не умел самостоятельно справляться со своими чувствами, особенно, по отношению к лучшему другу. Они никогда вслух не говорили между собой, кем являются и что чувствовали друг к другу, — в это не было необходимости. Но в этом новом, пугающем мире, где Чонгук уже не мог в любую секунду понять то, о чём думал друг, было жизненно важно знать, что он хотел сказать.       Пока Чон отчаянно перебирал в голове слова, не давая ей покоя, с соседнего участка в воздух вырвалась первая петарда, поднявшись на двести фунтов вверх, и, наконец, взорвалась. Красные, белые и синие огоньки разлетелись по ярко-красному вечернему небу над тихо ликовавшим морем, наблюдая за шумным праздником.       — Счастливого Дня независимости, — прошептал Чон, наблюдая за затихшем Тэхёном.       — И тебе.       Теперь, когда молчание было нарушено, он почувствовал, как ему снова стало легче дышать, с томной улыбкой наблюдая, как из соседнего сада и пляжа, среди камышовых трав, в воздух поднимались ракеты, свистяще разрываясь на искры, и заглушали море, пока небо сияло, как американская гематома.       Чон рассмеялся, когда увидел, как две фигуры на их пляже пытаются зажечь петарду, которая в последнюю секунду взлетела, опрокинувшись в воздухе, и ударила в море, как винтовочная пуля. Она фигура, более крупная, была опрокинута второй на песок, пока третья спокойно стояла рядом с ними. Тэхён молча наблюдал, как его сестра и кузены пытаются втоптать друг друга в песок.       — Хотел бы я, чтобы Сора была здесь, — внезапно признался Тэхён, — но почему-то я рад, что это невозможно.       — Думаю, что наступило время, когда мы должны желать, чтобы она находилась как можно дальше отсюда, — согласился Чонгук, — просто представь ее в Париже, как она сидит со своими новыми друзьями в каком-то бистро и смотрит на ярко освещенную Эйфелеву башню.       — Иногда я завидую ей, — произнес Ким после нескольких мгновений промедления.       — Я тоже, — признался Чонгук. — Мы будем здесь всегда, Тэ. Вечно терроризировать этот город и его окрестности, пока он не станет нашим. Но ты свободен, можешь путешествовать и волен делать то, что тебе нравится.       — Она свободна и может выходить замуж за того, кого любит, — добавил Тэхён, и Чонгук понял, что никогда не слышал его голос настолько грустным. — Здесь я в ловушке. Мы оба.       По лицу Чона расплылась улыбка:        — Я действительно не чувствую себя так, когда ты рядом со мной.       Наконец он нашел слова, которые раньше так отчаянно искал в своем опустевшем уме.       — Я бы предпочел прожить остаток своей жизни в этом плену, наполненном обязанностями и правилами, чем быть разлученным от тебя хоть на день, — его пальцы автоматически опустились на выбившуюся прядь, что теперь щекотала его подбородок. — Ничто не имеет значения, когда тебя нет рядом.       И хоть до этого они не делали лишних движений, сейчас Тэхён вдруг поменял позу, повернувшись лицом к другу, отчего прядь выскользнула из пальцев Чона, и посмотрел на Чонгука так, словно они видятся в последний раз.       — Чонгук, — начал он, и теперь в его голосе была какая-то настойчивость: тревожная, жгучая срочность, которая совершенно его пугала. — Я должен тебе кое-что сказать. Я больше не могу держать это в себе. Я…       — Тэхён! — раздался крик, проникшийся к ним через чердачное окно, отчего Ким застыл, словно от удара током. — Чонгук! Вы здесь?       Секундой позже Чимин высунулся в окно и улыбнулся, увидев двух своих друзей на выступе крыши.       — Я так и знал, что вы здесь, наверху. Хёншик ищет вас. Он срочно хочет поговорить с вами, с обоими.       Через мгновение лицо Тэхёна стало невероятно сердитым, мрачным, и он глубоко вздохнул, закрыв глаза. Через пару секунд, снова открыв глаза, Ким выглядел снова очень апатичным.       — Сейчас придём, Чим.       — Он ждёт вас в своём рабочем кабинете.       Чонгук поспешно поднялся на ноги, протянув руку Тэхёну, который элегантно обогнул его, предпочитая самостоятельно на четвереньках ползти обратно к окну. Чимина на чердаке уже не было, когда Чон снова ступил на пыльный пол после Тэхёна, споткнувшись о портебеллум, беспорядочно стоявший у стены, как и раньше. Тэхён ждал его у двери, потянув её на себя, отчего деформированная древесина стонала и трещала.       — Так что ты хотел сказать мне? — спросил Чонгук, пока они спускались по узкой деревянной лесенке.       — Уже не важно, — равнодушно ответил Ким, — посмотрим, что там от нас хочет мой отец.       Кабинет Хёншика располагался на первом этаже за лакированной гладко деревянной дверью — единственной в доме, которую можно было запереть как снаружи, так и изнутри. За ней находилось просторное помещение, предназначенное в основном для посиделок за огромным деревянным столом, за которым разместились три человека, спинами к ним. Два окна располагались по обе стороны от серванта, открывавших вид на внутренний сад и море, а между ними, прямо над низким шкафом висел портрет прадеда Тэхёна, приехавшего в Америку молодым человеком из Кореи, дав картелю Бэйвилля свое начало. Остальная часть комнаты была заставлена высокими книжными шкафами, за стеклом которых находились серьезные и ценные книги — в основном оригинальные издания. Большая часть книжных переплетов были прошиты золотом на английском, корейском и японском.       Чонгук никогда не любил эту комнату, она была слишком холодной и безличной, несмотря на то, что Хеншик с советниками проводили в ней почти все время. Кроме того, в кабинете всегда пахло дымом толстых кубинских сигарет, которые они курили по самым торжественным случаям.       Когда Чон вошел в кабинет вслед за Тэхёном, он не удивился, увидев, присутствующих: Чонсука, Самюэля и Хенсу. Советник Хеншика стоял позади него, а адвокат, прислонившись к подоконнику, бросил на Чонгука пронизывающий взгляд. Отец Сокджина сидел на диване для посетителей, держа в руке стакан с виски, а Хеншик занял кресло за своим столом.       Тэхён присел на низкую лавку, а Чонгук позади него, подтверждая свою позицию, ведь он — его отражение. Лицо Хеншика было нечитаемым. Чонгук вовсе не пытался представить, что должен был сказать им лидер картеля, поэтому проглотил свое беспокойство, убедившись, что между ним и Тэхёном было столько места, чтобы мог в случае чего протянуть к нему руку.       — Чонгук, — приветливо начал Чонсук и кивнул сыну лидера. — Прежде всего, конечно, я должен сказать, как мы все рады, что сегодня вечером ты здесь, а не в тюремной камере на Манхэттене.       — Спасибо, — сухо ответил Чонгук, когда советник сделал паузу.       — Когда мы услышали, что тебя арестовали, мы, конечно же, сразу предполагали самое худшее, — продолжал Чонсук, — и тот факт, что ты так легко отделался, кажется чуть ли не даром богов.       — С уважением к Вам, — осторожно начал Чонгук, никогда не знающий, как формально он должен относиться к лидеру картеля. — Они арестовали меня, не имея в руках убедительных доказательств против меня. Новый глава DEA, очевидно, поставил перед собой задачу привлечь членов картеля, но не семьи, и предлагает им неприкосновенность, — он прочистил горло, переведя взгляд на лидера. — Они, очевидно, предполагали, что моя лояльность намного меньше, чем есть на самом деле.       Хёншик не проявил никакой реакции на то, что было сказано, поэтому Чонсук ответил за него:       — Неприкосновенность? Это значит, все преступления, которые ты совершил во имя картеля, должны будут отпущены тебе?       — Точно, — ответил Чонгук, — в обмен на инсайдерские знания о клане.       — А как зовут этого нового руководителя?       — Бланкеншип, — выдал Чонгук, словно выстрелив из пистолета. — Джаред Бланкеншип. И из того, что я узнал о нем, то не думаю, что он останавливается перед чем-то.       — Я провел по нему расследование, — впервые заговорил Самюэль, адвокат американского происхождения, который был советником Хеншика в юридических вопросах. — Бланкеншип сделал крутую карьеру в DEA за последние годы. Прежде всего, благодаря трудовой этике и бесстрашия для достижения успеха. Мой информатор утверждает, что он единолично несет ответственность за почти полный вывод российского картеля из строя на Статен-Айленд.       — Этот человек, кажется, умеет держать слово, и выполняет все свои обещания, — заметил Хенсу, сидевший в это время на диване, до сих пор вертя бокал с виски в руках, не сделав из него ни глотка.       — Не стоит его недооценивать, — настаивал Чонгук. — Он действительно хорош в том, чтобы поселить неуверенность в умах своих жертв. Несколько минут в его присутствии, и вы чувствуете, что уже не знаете, за что боритесь.       При этих словах Тэхён повернулся к нему, а Чонгук едва осмелился отвести взгляд от Хеншика, боясь, что в его взгляде появится немое обвинение.       — Сэр, — продолжил Чон, фиксируя взгляд на лидере картеля, который встретился с ним глазами, — это не единственная опасность, которая надвигается на нас. Едва ли не каждый день мне приходится изгонять каких-то итальянцев из домена Тэхёна, которых, согласно холодному миру, там вообще не должно быть. Я думаю, что итальянские семьи будут восставать. Может быть, потому, что они знают, что мы имеем дело с Бланкеншипом и DEA.       — Это уже не твоя забота, — холодно отрезал Хеншик, — пока ты держишь домен Тэхёна в безопасности, ты выполняешь все свои обязанности.       Чонгук сжал губы, стараясь не терять самообладание. Это был не первый раз, когда Хёншик ставил его на место, но ему всегда хотелось, чтобы тот перестал обращаться с ним, как с ребенком. Чонгук был единственным, кто смотрел Бланкеншипу прямо в глаза — один из тех, кто каждый день рисковал жизнью на улице, чтобы не давать итальянцам шанс попасть в зону картеля. Ему должно быть дозволено свободно говорить, но ему постоянно затыкали рот.       — Мальчик прав, — донеслось со стороны Хёнсу секунду спустя, — все проблемы, которые он нам описывает, очень и очень реальны. Кроме того, мой сын изо дня в день подталкивает меня предпринять некоторые меры против итальянцев, которые, похоже, больше не относятся с уважением к границам своего домена. Так не пойдёт, Хёншик. Мы не можем вечно закрывать на это глаза.       Чонсук как раз хотел открыть рот, чтобы поддержать Хенсу, когда раздался стук в дверь.       — Кто там? — недовольно воскликнул Хёншик, и Чонгук удивился, услышав голос Пака:       — Это Чимин, сэр.       — Твои услуги сейчас не требуются, Чимин. Мы на совещании.       — Сэр, я боюсь, это не может ждать.       Тэхён повернулся к другу, встречаясь с ним взволнованным взглядом. Что-то, казалось, было не так: голос Чимина звучал выше и резче, чем обычно, и только тот факт, что он постучал в дверь, хотя еще недавно предупреждал Чонгука об этом, говорил о многом.       — Заходи, — приказал Хёншик, и дверь тут же открылась.       Чимин стоял на пороге двери, прижимая к груди пустой поднос, и был сильно бледным, каким Чонгук редко видел его. Только когда Тэхён вздохнул, он понял почему. Ствол пистолета был приставлен к его виску, а чужая рука лежала на его шее, так что он едва мог пошевелиться. Чонгук почувствовал, как подгибаются его колени, когда взгляд упал на человека, приставившего пистолет к виску Чимина. Это было Чуньян.       Его сосед, ставший за последние недели чуть ли не другом, сделал шаг вперед и правой ногой захлопнул дверь, так что она бесшумно закрылась за ними. Если он и заметил Чонгука, то не показал этого, — его взгляд был устремлен только на Хеншика, который, как в замедленной съемке, поднялся из своего кресла.       — Кто Вы? — голос Хёншика словно гром прогремел по комнате, отчего Тэхён также подскочил с места, вслед за отцом. — Что Вам нужно?       — Я думал, меня уже объявили, — ответил Чуньян по-корейски, и Чонгук понимал, что сходит с ума, — три недели назад, на празднике, который был совсем не похож на этот.       Этот молодой человек, который стоял прямо перед ними с гордо поднятой головой, перед Хёншиком, не мог быть Чуньяном. Его голос был ленивым, медленным и немного насмешливым, — так, словно ему уже невероятно надоела эта ситуация. Казалось, он едва осознавал тот факт, что прижимал руку к горлу Чимина. Хёншик понял всё гораздо раньше Чонгука.       — Ты — мой сын, первенец, не так ли?       Чуньян издевательски поклонился, не отнимая пистолет от виска.       — И вот блудный сын возвращается домой.       Чонгук уже не мог больше сдерживаться.       — Но ты же Чжан Чуньян, — вырвалось у Чона. — Ты родом из Гуанчжоу и переехал сюда, потому что больше не мог жить в Китае.       Все головы тут же повернулись к нему, и Чон проклинал себя за то, что снова не смог заткнуться. Чуньян, напротив, подарил ему уставшую улыбку.       — Все это правда, Чонгук. Я вырос в Гуанчжоу у родственников, потому что в Корее думали, что я мертв. Вообще-то я должен был получить его имя, — он кивнул в сторону Тэхёна, который неподвижно смотрел на него, — но, поскольку тот, очевидно, уже забрал его себе, меня назвали Чуньяном. Или Юнги, по-корейски. Мин Юнги.       Какое-то время никто ничего не говорил.       — У меня к вам есть предложение, — наконец произнес Чуньян-Юнги, чуть ослабив хватку на шее Чимина, — клану, конечно же. Как я уже догадался, мое законное место по-прежнему занято самозванцем, — он сделал небрежный жест в сторону Тэхёна, — я не могу винить вас или его в этом. Но, тем не менее, я здесь, чтобы потребовать то, что по праву принадлежит мне. Я старший, законный сын нынешнего лидера картеля, и поэтому наследство должно достаться мне. Так почему же вы должны доверять мне? Вы ведь не знаете ни меня, ни моего образа мышления. Из всего, что вам известно, я мог прийти, чтобы уничтожить картель.       Чонсук медленно кивнул, словно эта мысль пришла ему всего секунду назад.       — Вот почему я решил появиться не с пустыми руками. Что касается Бланкеншипа, что ставит вам подножки, то он — мой самый близкий друг и доверенное лицо, который так усердно работал в DEA последние три года, что сейчас, наконец, явился перед вами. Он прекрасно замаскированная, обученная крыса, которая попала бы в картель, если б вы приняли меня в роли единственного наследника, — он снова взглянул на Хёншика. — И я присоединился к триадам в Нью-Йорке, и за два года подготовки я прошел очень, очень далеко. Мне было бы легко раскрыть DEA маршруты и обычаи итальянских и китайских картелей, если это даст нам преимущество.       Он закончил свою речь, бросив взгляд на своего младшего сводного брата, который стоял перед письменным столом отца и смотрел, как его будущее рассыпается в прах на его глазах.       — Я даю вам неделю, чтобы обдумать мое предложение, — сказал Юнги, ослабив давление на горло Чимина, когда тот начал хрипеть. — Тогда вам следует прийти к понимаю. Если вы решите что-то против меня, то хочу, чтобы вы знали, что ничего не произойдет. Я не собираюсь мстить или сдавать вас государству или другим картелям. Но без меня картель Бэйвилля не доживёт до конца года, став историей.       Он открыл дверь, на мгновение оторвав пистолет от виска Чимина. Никто не проронил ни слова, когда он, одарив всех последней насмешливой улыбкой, захлопнул за собой дверь и секундой позже исчез вместе с Чимином в темноте коридора.       Хеншик медленно опустился обратно в кресло, а Хенсу поставил свой стакан на стол и начал недоверчиво улыбаться. Через секунду Чонсук уже разговаривал со своим боссом, а Самуэль открыл окно, чтобы впустить в кабинет прохладный морской воздух. За окнами небо светилось всеми цветами радуги.       Во всем этом хаосе Чонгук искал только взгляд Тэхёна, который все это время смотрел на него. Он ожидал увидеть в его глазах отчаяние, всю гамму гнева, горя и разочарования. Но единственное, что он видел, была надежда.