Slowtown

             Всякий раз, когда он возвращался в город после пребывания в Бэйвилле, у него возникало ощущение, будто он вынырнул из-под водной глади — спасительное ощущение возможности снова втянуть воздух в легкие: чистый, прохладный, что давал облегчение его почти разбитой голове, каждый раз спаривался с уверенностью, что только что едва избежал смерти.       Конечно, Бэйвилль ему не был смертельно опасным, но поскольку он много лет назад объявил Нью-Йорк своей лужайкой для игрищ, то при возвращении сюда дыхание выравнивается, появляется чувство умиротворения, а асфальт родных улиц под подошвами ботинок успокаивал любое раздражение, которое Бэйвилль мог оставить в нем.       Прошло уже пять дней с празднования Дня независимости, и каждое утро, когда Чонгук просыпался, ему казалось, что он видит обратный отсчет огромными цифрами, парящий над городом, медленно отсчитывающий дни. Сегодня утром он увидел число «два», отчего внезапная дрожь охватила его тело, поэтому поднялся с постели еще до рассвета.       Его связь с Тэхёном сократилась до минимума со времени происшествия в Бэйвилль-Мэнор, но он знал, что друг, пустившись в глубокие размышления, сидел в своей квартире и никого не пускал к себе. Его шок от объявления своего сводного брата был слабее, чем неверие в то, что отец и его советники всерьез подумывали о том, чтобы принять предложение Юнги.       Они с Тэхёном не обсуждали эту тему с тех пор, как вернулись в город поздней ночью четвертого июля, — точнее, они вообще не разговаривали, пока старший гнал по федеральной магистрали, словно ограничения скорости существовали только для забавы городской администрации. Чонгук не видел его с того дня, так же, как и Сокджина с Арым. Вскоре он надумал позвонить Соре и спросить, не слышала ли она что-нибудь о брате, но при более тщательном раздумывании решил отказаться от этой идеи. Было бы лучше, если б она ничего не знала о беспорядках, которыми занимался картель изо дня в день с момента ее отъезда в Париж.       Однако последние дни Чонгук провел отнюдь не без дела — он поставил перед собой задачу привить каждому отдельному, столь незначительному курьеру уважение к своему вождю, которое также должно было свидетельствовать о возможном, надвигающемся чужеземном захвате.       Чон выследил первого курьера в шесть часов тридцать четыре, когда тот как раз шел по своему обычному маршруту в Клинтон, и тут же подошел ближе, прислонившись к уличному фонарю:       — Йоу, малыш.       Курьер испуганно подскочил на месте, ошалелым взглядом метался по сторонам, пока не увидел Чонгука, оторвавшегося от столба и подошедшего к нему.       — Ах, э-это В-вы, С-сэр…       На лице мальчишки появилось облегчение, однако его рюкзак казался подозрительно громоздким для старшеклассника, и он тут же схватился за него.       — Сэр? — Чонгук рассмеялся. — Я всего на два года старше тебя, Мейсон.       Он сам завербовал мальчика после того, как вступил в оживленный спор с двумя сотрудниками правоохранительных органов возле Бэттери-парка. Очевидно, они хотели заставить его опустошить рюкзак, но Чонгук вмешался, отвлекая их на вора велосипедов, за которым он наблюдал некоторое время. В этом волнении они совершенно позабыли о напуганном мальчишке, последовав за Чонгуком, подавшим ему знак.       Едва они свернули за угол, как Мейсон уже начал безутешным, жалобным голосом рассказывать о том, как к нему подошли двое полицейских из-за того, что он слишком долго находился на одном и том же месте, и что он не имеет ничего общего с наркотиками. Чонгук молча протянул руку, и Мейсон неохотно раскрыл рюкзак, вынув сверток с марихуаной, завернутый в газетную бумагу. Мальчишка выглядел так, будто его собирались казнить. Вместо этого Чонгук спросил, сколько он зарабатывает на траве. Мейсон назвал смехотворно небольшую сумму, и Чон предложил ему в четыре раза больше, если отныне он будет выполнять его поручения.       Мейсон, не задумываясь, согласился, и менее чем через два дня Чонгук уже видел его с рюкзаком на окраине адской кухни, который передал двум смеющимся проституткам несколько маленьких белых пакетиков.       — Прошу прощения, Сэр, то есть, Сокджин.       Чонгук ненадолго смутился, прежде чем вспомнил, что использовал имя Сокджина на публике, особенно когда занимался незаконными махинациями. Он сомневался, что из-за этого у Джина будут проблемы, но мысль о том, что однажды на его пороге появится полиция, чтобы расспросить того о самозванце, который использовал его имя, забавляла Чона больше всего на свете.       — Мы не виделись целую вечность, — дружелюбно произнес Чонгук, идя шаг в шаг с мальчиком, который с ухмылкой взглянул на него. — Как дела в школе?       — Бросил её, — без сожаления ответил Мейсон, пожав плечами, — я заработал достаточно денег на своих заказах, поэтому не вижу смысла в ней, — он остановился, указывая Чону на свою белую обувь, выглядывающую из-под синей джинсовой ткани.       — Посмотрите, мистер Сокджин, я смог себе позволить Yeezys, потому что Вы предоставили мне эту возможность!       Он взглянул на Чонгука, который внезапно пожалел о том, что вообще подошел к этому мальчику. Конечно, он знал, что этими убийствами на каждых выходных делал достаточно, чтобы поддерживать свою душу угольно-черной и проклятой, но Мейсон лежал на его душе словно камень. Возможно, он оказал ему кратковременную услугу, избавив его от заключения под стражу полицией, но в данный момент ему казалось, было бы лучше, если б он провел несколько часов в полицейском участке и получил отметку о судимости — это было бы ему отличным уроком.       — Ох, чувак, — выдохнул Чонгук. — Не делай этого. Я имею ввиду, не бросай школу.       Мейсон смотрел на него неуверенно; Чонгук часто замечал, как этот американец с корейскими корнями с восхищением смотрел на него каждый раз при встрече, и это дало свои плоды: раньше Мейсон носил спортивные куртки, когда сейчас на нем была кожаная куртка.       — Нет?       — Я закончил школу, Мейсон, — сказал Чонгук, — и не жалею об этом. Если однажды эта работа перестанет давать мне прибыль, я смогу поступить в колледж, понимаешь?       Это была откровенная ложь. У Чонгука всегда будет Тэхён, и, следовательно, он всегда будет иметь работу в этом картеле, независимо от того, какие взгляды будет отстаивать его друг. Но Мейсон не был им — поэтому он мог, по крайней мере, создать хорошее впечатление, раз появилась такая возможность.       — Но… я совсем не хочу поступать в колледж, — возразил Мейсон. — Студенты Колумбии всегда выглядят так, как будто их оставила последняя искра жизни. Зачем мне пять лет надрывать задницу, чтобы потом оказаться на малооплачиваемой работе, если я могу продолжать работать так?       Понять его он не мог, с каких сторон бы не рассматривал эту ситуацию. Мейсону было всего шестнадцать, и он считал, что жизнь будет вечно тянуться по одной траектории, пока не придут инопланетяне и не уничтожат этот мир.       — Потому что твои желания однажды могут измениться, — начал Чонгук. — Когда-нибудь ты можешь познакомиться с девушкой, которая, в отличие от тебя, окончила колледж и собирается пройти стажировку в New York Times, и она просто великолепна, умна и красива, и от каждой встрече с ней у тебя будет сердце пропускать удары. Вы хорошо понимаете друг друга и однажды вечером идете ужинать, и тогда она спросит тебя о твоей работе, и ты ей солжёшь, скажешь, что разносишь пиццы, и да, вероятно, она немного разочаруется этим, потому что считала, что ты должны быть, по крайней мере, адвокатом, таким же умным. Но ты вдруг почувствуешь себя вдвойне плохо, во-первых, потому, что солгал, а во-вторых, потому, что запаникуешь. И тогда уже станет поздно получать свидетельство об окончании школы. Время летит, и ты становишься кем-то более серьезным, конечно же, переезжаешь в ее квартиру, потому что не хочешь мириться с той дырой, в которой живешь. Она все чаще спрашивает тебя о твоей работе, и ты даешь все более уклончивые ответы. У нее плохое предчувствие, в конце концов, она не дура, поэтому однажды вечером она ждет тебя дома с нахмуренным лицом, потому что нашла твой мобильник и обнаружила, что ты имеешь дело с наркотиками. Она не знает, что делать, потому что любит тебя, открыто и искренне, но эта жизнь пугает ее. Она не заслуживает того, чтобы ее хоть как-то это коснулось, и ты это знаешь. Внезапно лучшим решением твоей жизни стал крест, который ты должен нести на себе все остальное время. Вы расстаетесь, и это разбивает тебе сердце. Два месяца спустя ты видишь ее, держащуюся за руки с адвокатом в Центральном парке, и вспоминаешь тот день, когда бросил школу, и, полный горечи, хочешь, чтобы время вернулось назад. Ты, возможно, будешь думать обо мне и проклинать тот миг и меня за то, что втянул тебя в это.       Мейсон, словно рыба, хлопал ртом, уставившись на Чонгука, словно у него выросла вторая голова. Все это время он молчал, впитывая слова Чонгука и теряя дар речи.       — Что… — начал мальчик, тут же прервавшись. — Всё в порядке, Сокджин?       — Да, — ответил Чон, пожав плечами. — Просто думал, что расскажу тебе обо всех непредвиденных обстоятельствах, прежде чем ты сожжёшь все мосты, которые все еще открыты для тебя в данный момент.       — Спасибо, — ответил Мейсон, одарив его смущенной улыбкой. — Но я все равно считаю девушек глупыми, не думаю, что когда-нибудь найдется та, что сможет заставить меня пойти на такое.       Чонгук знал, что не сможет достучаться до малыша, поэтому скрестил руки на груди и наклонил голову.       — Хорошо. Только не приходи ко мне потом и не говори, что я тебя не предупреждал.       — Не волнуйся, Сокджин, не буду, — Мейсон широко и беззаботно улыбнулся, что сделало Чонгука невероятно грустным, — с тобой случалось что-то подобное? Или почему ты так говоришь?       — По сравнению с тобой у меня есть оконченное школьное образование, — Чон недовольно щелкнул языком, — кроме того, мне девятнадцать, Мейсон, и это не совсем тот возраст, когда начинают сожалеть о решениях.       Но мальчик казался невозмутимым, улыбаясь ему робкой улыбкой.       — Ладно, спасибо за предупреждение. Если это всё, то мне нужно идти, сделаю ещё один круг.       — Сделай это. На самом деле я просто хотел передать тебе, что за безупречную работу в картеле ты заслужил забрать бонус у своего работодателя.       — Бонус? — глаза Мейсона загорелись от его слов. — Для меня? Честно?       Идея Чонгука заключалась в том, чтобы перераспределить последние лишние деньги с удачной сделки так, чтобы каждый в домене Тэхёна получил в качестве бонуса не менее тысячи долларов — и это при том, что сейчас соседние домены были беднее. Чонгук хотел, чтобы они знали и ощущали доброту и щедрость Тэхёна — и это желательно во всех отношениях, чтобы тот оставался у власти как можно дольше. Не только курьеры получили колоссальную сумму, но и сами дилеры и киллеры, которые должны были знать имя Тэхёна, чтобы в случае необходимости они могли связаться со своим лидером. Это было единственное, что Чонгук мог сделать для него, поэтому проинструктировал Вонпиля и Киёна, чтобы те убедились, что все эти бонусы были розданы.       — Да, для тебя, — ответил Чонгук. — От нашего руководителя домена, который, кстати, тоже хотел бы, чтобы ты окончил школу.       Мейсон был вне себя от радости, он подарил Чонгуку последнюю улыбку, прежде чем снова взвалил на плечи свой рюкзак и, очевидно, сделал ставку на продолжение своего маршрута. Он махнул ему рукой, и сердце Чонгука вдруг стало тяжелым, когда он увидел, как черная шевелюра курьера исчезла за углом. Он искренне надеялся, что малыш прав, и что через несколько лет он будет жить с уверенностью, что все сделал правильно. Больше он ничего не мог сделать, кроме как просто помолиться, чтобы его эгоизм и лояльность к картелю не стоили чужой жизни.       Чон продолжил свой путь, встретив еще семерых курьеров, что были в его списке. Одного все еще не было, и Чонгук всем сердцем надеялся, что тот просто изменил свой маршрут, а не попал в роковую стычку с итальянцами в период его отсутствия.       Когда он только собрался написать сообщение все еще несловоохотливому Тэхёну, чтобы попросить его зайти, тогда заметил, что находится всего в двух кварталах от квартиры Марии — и так как друг все равно проигнорирует его, он решил вместо этого нанести визит матери и Камилле.       Как и ожидалось, оба были вне себя от радости, когда он, наконец, оказался в коридоре и обнял сначала Марию, а потом Камиллу. Маленькая итальяночка, казалось, полностью оправилась от своего приступа паники несколько дней назад, и неизменно широко улыбалась, когда он снова опустил ее на пол.       — Как поживает моя дорогая маленькая принцесса? — спросил он по-испански, и она, казалось, поняла его, потому что повернулась к нему, пытаясь скрыть охватившее ее смущение. Мария пробралась мимо него на кухню, из которой доносилась тихая музыка. Казалось, у нее что-то было на сердце, потому что в ту секунду, как взгляд Чонгука скользнул по ней, ее улыбка снова погасла и уступила место озабоченному выражению лица. Он сразу насторожился, но не хотел говорить при Камилле то, что Мария, возможно, скрывала от нее. Поэтому он повел девчушку на кухню, где она с гордостью продемонстрировала ему свои рисунки, нарисованные в последние дни.       Очевидно, его интерес к ее каракулям, казалось, так мотивировал девочку, что в его отсутствие она нарисовала более пятидесяти рисунков мелками, которые она теперь демонстрировала ему.       Самой важной вещью был портебеллум — он не мог понять, как мог забыть название городских стен, которое они придумали вместе десять лет назад. Теперь, когда он снова вспомнил об этом, то все чаще это название вертелось в его мыслях, сопровождая в течение нескольких минут, словно эхо, прежде чем оно снова погружалось в глубины его подсознания.       Она комментировала каждый рисунок на своем итальянском языке, и он кивал, делая вид, что понимает каждое слово. На каждом эскизе был Slowtown, — то есть Cittàlenta, как она его называла, — и Чонгук отметил, что её знание этого города не выходило за пределы городских стен. Он почувствовал огромное облегчение, когда, наконец, понял, что Камилла не могла видеть город, по крайней мере, не во всей полноте и широте, в которую знали они с Тэхёном. Скорее, она рисовала город так, словно только копировала его, и когда через четверть часа они достигли дна стопки, он понял почему. Самый нижний эскиз во всех отношениях отличался от остальных — потому что его нарисовал Тэ. Чонгук без труда узнал его стиль, даже если с помощью восковых карандашей он испытывал большие трудности с отображением теней и глубины полей. Чонгук сидел на стене, скрестив ноги, в то время как другая фигура, похожая на Тэхёна, сидела рядом с ним, свесив ноги со стены. Его лицо было трудно узнать, Тэхён использовал несколько грубых штрихов, чтобы подчеркнуть его черты — в отличие от изображения, которое Чонгук нашел в своем дневнике. Однако фигура, изображающая Чонгука, была проработана до последней детали: от линии подбородка до темных глаз, которые почти спрятались под челкой волос, которые Тэхён раскрасил черным цветом. Нарисованный Чонгук смотрел на своего зрителя, а за ним наблюдала невозмутимая фигура Тэхёна, который чуть заметно улыбался.       Наконец, Чонгук понял, что он видел на ее рисунках несколько дней назад и что его неизмеримо беспокоило. Камилла видела только рисунок Тэхёна, его и Чонгука на городской стене — и, возможно, Тэхён написал название города, которое она переняла.       Она никогда не бывала в Слоутауне. Тэхён позволил ей лишь мельком взглянуть на него, и она рисовала его со своеобразной одержимостью все последующие дни, пока не создала более пятидесяти различных рисунков.       — Ты знаешь, что это? — спросил он ее по-испански, когда Мария вышла из комнаты, и Камилла взглянула на него. — Это Слоутаун, город, который Тэхён создал для меня, когда мне было столько же лет, сколько тебе. Я не был там целую вечность, пока Тэхён однажды упомянул его снова. Теперь он снова повсюду.       — Город, — медленно повторила она на испанском. — Город Та и Джингу.       Он улыбнулся ей, и она ответила тем же, обняв стопку рисунков, будто они были самым ценным, что у нее было, прежде чем девочка вытащила рисунок Тэ и протянула его ему.       — Твой, — сказала она на смеси обоих их языков. — Возьми.       — Я… — начал он смущенно, возвращая ей рисунок. — Это твой, Тэ нарисовал его для тебя.       Она наклонила голову, словно хотела возразить, но не находила слов — поэтому снова взяла рисунок и положила под стопку, как раз когда Мария снова вошла на кухню, но на ее лице по-прежнему было выражение беспокойства.       — Чонгук, можно тебя на минутку?       — Конечно, — тут же ответил он, бросив на нее обеспокоенный взгляд поверх головы Камиллы, которую она смерила хмурым взглядом. — Что случилось?       — Кажется, я догадываюсь, кто ее родители, — сказала она, встав напротив него у кухонной стойки и задумчиво глядя на Камиллу, которая с довольной улыбкой раскладывала свои рисунки.       — Что, извини? — Чонгук был поражен, будто его ударило током, и вскочил со стула, чтобы догнать Марию. — Ты узнала? Как?       — Разговор о Бонанно навеял на меня одну идею, — призналась она, смущенно проводя рукой по волосам. — Если она проявила такую сильную реакцию на того, кто ее похитил, то она должна отреагировать на тех, кто ее родители.       — А у тебя уже был план, кем они могут быть?       — Не совсем, — ответила она. — Но потом я кое-что вспомнила, что Эскобар делал, чтобы заставить своих союзников замолчать, когда ложь и взятки уже не оказывали должного эффекта. Он просто похищал их детей и удерживал их до тех пор, пока они не соглашались на его условия. В полицию они пойти не могут.       — Значит, ты сделала вывод, что ее родители занимаются тем же бизнесом? — подытожил Чон, на что Мария кивнула.       — Ками — итальянка, скажи-ка мне, кто из союзников Бонанно до сих пор испытывает к нему сильное отвращение?       — Одна из четырех других семей Нью-Йорка, — выдохнул Чонгук, проклиная себя за то, что не пришел к этому выводу раньше. — Бонанно сделал то, на что у него не было согласия.       Ответ был прост. Только деспот поставил бы под угрозу шаткий холодный мир, чтобы расширить свою территорию — и если Винченцо Бонанно был одним из них, то, по крайней мере, один из остальных глав семей им не были. Отец Камиллы, должно быть, настроен против безумия Бонанно и в отместку потерял свою дочь — она настолько далеко от зоны его досягаемости, что отныне он будет делать то, что прикажет Бонанно.       — Остальное было сделать легко. Я искала в интернете фотографии нынешних лидеров и показывала их ей, и она положительно отреагировала на Джакомо и Маргериту Луккезе и опознала их как своих родителей, — Мария сглотнула и сунула ему свой ноутбук, где на экране была открыта страница википедии семьи Луккезе. Там же была фотография генеалогического древа, в котором указаны все нынешние члены семьи. Младший ребенок родился всего пять лет назад и носил имя Камилла Серена Лукеезе.       — Это она, — без тени сомнения произнес Чонгук. — Она — Луккезе. Я не могу в это поверить.       — Не правда ли? — Мария склонила голову. — То, как она спокойно сидит и рисует, вряд ли говорит о том, что когда-то она возглавит клан, как Тэхён.       — Она не станет, — заверил он Марию. — Она девушка. Она ничего не значит в этом деле.       Мария выглядела так, словно не знала, радоваться ей или огорчаться. Чонгук, напротив, вытащил из кармана мобильник.       — Я должен позвонить Тэхёну, — сказал он. — Чем быстрее мы вернем Камиллу к ее родителям, тем лучше. Я не хочу рисковать и навлекать на нас гнев семьи Луккезе.       Он только собирался выйти из комнаты, как Мария схватила его за подол куртки и нерешительно позвала его по имени. Чонгук снова повернулся к ней:        — Да?       — Чонгук, с Тэхёном все в порядке? — осторожно поинтересовалась она. — Он не был здесь уже три дня. Мне кажется, сердце Камиллы разрывается с каждым часом все сильнее, когда он не появляется здесь.       — Не знаю, — честно признался Чонгук. — В картеле происходят такие вещи, которые приводят к невероятным переменам.       — Но ты в порядке, не так ли? — спросила Мария и положила руку на его плечо, тревожно глядя на него. — Ты и Тэ, вы в порядке?       — Мы, Мария, в порядке, — мягко ответил он, и его сердце пропустило несколько ударов, когда она назвала его лучшего друга по имени, которым называл его только он. — Не волнуйся.       Он высвободился из ее объятий и вышел из комнаты, прижимая к уху мобильник, едва набрав номер Тэхёна. Он не знал, выдержит ли его друг, чтобы не разозлиться, но после того, как телефон зазвонил семь раз, наконец, раздался треск и грубый голос Тэхёна:        — Да?       — Хэй, Тэ, — осторожно начал Чон.       — Чонгук. Что случилось?       — Всегда должно что-то случаться? — спросил он, фыркнув. — Разве я не могу позвонить просто так, чтобы поинтересоваться, как у тебя дела?       — А как у меня могут идти дела? — скучающе протянул Ким. — День как день.       — Ты знаешь, что это не так.       — А также я знаю, что ты обычно звонишь мне из-за чего-то, — вздохнул Тэхён. — Дай угадаю, Сокджин прострелил себе ногу?       — Нет! — воскликнул Чонгук, покачав головой, будто Тэхён мог это видеть. — Да даже если бы это случилось, я бы этого не знал. Нет, речь идёт о Камилле.       — Хорошо, — он услышал, как Тэхён глубоко вздохнул, — я готов. Каков вердикт?       — Что?       — Кто её родители? Из-за чего-то другого ты вряд ли позвонишь мне.       Это был упрек? Обвинение в том, что Чонгук в последнее время отдалялся от своего друга? Скорее он чувствовал, что делает одолжение Тэхёну — ему нужно время побыть наедине. Пришло время признать, что все, что сказал Юнги, было очень, очень реальным. Чонгук решил долго не ходить вокруг да около, раз у Тэхёна не было особо настроения общаться.       — Её родители — Луккезе. Джакомо и Маргерита Луччезе, причем первый — нынешний глава одной из пяти семей Нью-Йорка.       — Ничего себе, — удивился Ким, — она прям как я.       Этот ответ был последним, чего ожидал Чонгук.       — Как ты?       — Потомок лидера синдиката, — он глубоко вздохнул, и Чонгук услышал, как стул скрипел по полу, будто Тэхён прибирался в своей гостиной. — Я имею в виду, что вроде как понял ее с самого начала, но теперь это имеет смысл.       — Только если вся ее семья вдруг не поддастся огню или чему-то в этом роде, но пока у нее нет никакой возможности, чтобы прийти к власти, — напомнил он Тэхёну, который только фыркнул.       — Совсем как у меня.       — Тэ? — позвал Чонгук. — Мы можем поговорить об этом, пожалуйста?       Его друг глубоко вздохнул:        — Мне совсем не до этого.       Дело не в этом, но Чонгук предпочел не давить больше на него. Дело не в том, что ты пытаешься игнорировать проблему. Если ты не поговоришь со мной об этом, то кто еще сможет тебе помочь?       — Хорошо, — сказал он вместо этого. — Но Камилла?       — Я иду к Марии, — ответил его друг, и Чонгук цинично отметил, что это было первое, что он сделал в их предыдущем разговоре. — Жди меня.       Еще до того, как Чонгук успел что-то ответить, Тэхён повесил трубку, и он остался в коридоре один. За приоткрытой кухонной дверью он услышал, как Мария тихо разговаривает с Камиллой, и ему было интересно, объяснит ли она ей, что та скоро снова увидит своих родителей. Он не знал, как на это отреагирует Камилла, но страстно надеялся, что за этот день ему удастся хоть что-то исправить. Когда он вернулся на кухню, Мария спросила:        — Ну?       — Он скоро придёт, — он не замечал, как измученно звучал его голос, и Мария бросила на него подозрительный взгляд.       — Чонгук, пожалуйста, скажи мне, все в порядке? — она схватила его руку через стол и слегка сжала ее, так что на его губах появилась крошечная улыбка.       — Наверное, нет, — тихо ответил он. — По-моему, он мне больше не доверяет. Он больше не говорит со мной о вещах, которые раньше без колебаний доверял. Мне нужно расшифровать его, но я ошибаюсь большую часть времени.       — Ох, Чонгук, — Мария коротко улыбнулся ему. — Такое обычно бывает в дружбе. Я думаю, что Тэхён просто переживает этап своей жизни, когда он хочет всего, кроме одиночества. Но тебе от этого будет нелегко. Он предпочитает отстраняться, чтобы соответствовать образу, который имеет в данный момент.       — Но таким он раньше никогда не был. У него были периоды, когда он, я думаю, был действительно, несчастен, но он никогда не отдалялся от меня, — Чонгук искал в лице Марии какую-то каплю понимания, которая могла бы дать ему понять, почему Тэхён все дальше и дальше уходит из его жизни. — Это всегда было частью нас. Мы все рассказываем друг другу, и нет ничего, о чем мы не могли бы поговорить.       — Нет, — отрезала Мария. — У вас всегда были секреты друг от друга. Ты никогда не рассказывал ему о жестокостях его семьи, о том, что тебе пришлось пережить во время обучения, не так ли? Ты думал, что должен был быть сильным, когда он не хотел ничего, кроме как не позволять никому видеть свои самые уязвимые места.       — Я… — начал Чонгук, тут же прервавшись. Она была права. Наверное, прошло десятилетие с тех пор, как он в последний раз был по-настоящему честен с Тэхёном.— Откуда ты все это знаешь? — спросил он вместо фырканья, на что Мария рассмеялась.       — Чонгук, я знаю, что ты никогда не видел меня такой, но я твоя мать. Я почти в любой момент имею представление о том, что происходит в твоей голове. Точно так же я знаю, что ты любишь Тэхён больше всего на свете. А такие вещи просто случаются.       Чонгук закусил губу, раздумывая над ее словами. Мысль о том, что Тэхён впервые промолчал, пока он со своей стороны был нечестен в течение многих лет, мучила его нечеловечески. Он не знал, как возместить утраченное доверие между ними после всего, что произошло. С другой стороны, эта дружба была намного сильнее, чем ее низменности, намного надежнее, чем все остальное, что он когда-либо знал.       Мария довольно скоро уговорила малышку идти собирать вещи, та молча последовала за женщиной, оставив Чона на кухне в одиночестве.       Ему потребовалась минута на то, чтобы найти адрес штаб-квартиры Джакомо Луккезе — тот владел компанией, импортирующей итальянские национальные блюда, базирующейся в Трибеке, — еще одним прикрытием, как предполагал Чонгук. Это была их единственная зацепка, им повезет, если получится найти Луккезе там.       Юноша нервно расхаживал по коридору, когда услышал трель звонка. Не убедившись, что это и правда Тэхён, он распахнул дверь, увидев стоящего за ней своего лучшего друга, запыхавшегося и покрасневшего от летнего зноя. Он был одет в кимоно с орнаментом Пейсли-оптика, из-под которого выглядывала простая темно-синяя футболка, натянувшаяся на мощной груди. В противовес этому, на Тэхёне были джинсы и кроссовки, что вместе на общем фоне выглядело довольно гротескно.       — Привет, — прервал тишину Чон, замечая, как Тэхён пытался преодолеть расстояние между ними и обнять друга, но лишь кивнул и прислонился к стене, одновременно снимая очки с волос. — Ты… в порядке?       — В полном, — коротко ответил Тэхён, выдавив улыбку. — А ты?       Он подумал о своем разговоре с Марией, о Мейсоне и Камилле, обо всех этих жизнях, которые он разрушил или направил на верную гибель, — и не мог чувствовать себя более несчастным, чем сейчас.       — Тоже хорошо.       — Скоро снова начнется дождь, — произнес Тэхён через несколько минут молчания.       Чонгук удивленно раскрыл глаза. За все те года, что они знакомы, он не помнил, чтобы друг хоть раз жаловался на погоду. Однажды он сказал, что нет смысла расстраиваться из-за тех вещей, которые нам неподвластны. Если шел дождь, он не смотрел на стянутое облаками небо все утро с раздраженным хмурым взглядом. Чонгук всегда восхищался его прагматизмом.       — Ты едва сможешь дышать воздухом, — небрежно бросил Тэхён. — Скоро пыль поднимется с дорог и соединится с жарой.       — В таком случае, гроза — это лучшее, что может с нами случиться, — ответил Чон, бросив взгляд через плечо, убеждаясь, что Мария и Камилла еще не вышли в коридор. — Просто хотя бы смыть всё накопившееся.       — Если бы всё было так просто, — устало улыбнулся Тэхён.       В этот миг дверь бывшей комнаты Чона распахнулась, выпуская в коридор Камиллу. На её плече весел небольшой рюкзачок, в котором лежали все её вещи: рисунки, которые она создала за все время нахождения здесь, а также некоторые детские вещи Вэйлы, которые она носила, а теперь не может с ними расстаться. Она держала Марию за руку и выглядела крайне неуверенной.       Однако когда девчушка увидела стоящего у двери Тэхёна, все её проблемы, казалось, вмиг растворились, она издала радостный крик и отпустила ладонь Марии. Камилла маленьким ураганчиком пронеслась мимо Чонгука, прыгая прямо в раскрытые для объятий руки; Ким поднял девочку на руки и прижал к себе, и она мигом обвила руками его шею, показывая всем, что больше не отпустит его. И спорить бесполезно, она предпочитала его Чонгуку каждый день.       Ребенок начал играть с волосами, делая Киму прическу на свой вкус. Он снисходительно наклонил голову, позволяя большее, чем вызывал у девчушки счастливую широкую улыбку.       — Добрый день, миссис Эрнандес, — вежливо обратился к женщине Тэхён, которая в ответ махнула рукой. Она встала рядом с Чонгуком, с умилением наблюдая за сценкой.       — Тэхён-а, — дружелюбно ответила Мария, — мы скучали по тебе последние дни.       — Знаю, — извиняющее пробормотал Ким, — мне очень жаль, мне помешали.       Он осторожно опустил Камиллу на пол, встречаясь взглядом с Чонгуком на долю секунды, который покачал головой, понимая, что это — ложь.       — Ничего страшного, — отмахнулась Мария. — Не вини себя, я прекрасно знаю, сколько у вас двоих много дел.       — Нам пора, — прервал их Чонгук, — я не знаю, сколько времени Луккезе обычно находится в офисе, если он вообще сегодня там. Это наш единственный шанс переговорить с ним.       Мария кивнула и наклонилась к Камилле, пробормотав что-то на итальянском, отчего малышка расплакалась, обхватывая руками Марии и сжимая ее так сильно, как только могла. Миссис Эрнандес успокаивающе погладила девочку по спине и шептала ей что-то успокаивающее. Девчушка вырвалась из объятий, взяла за руку Тэхёна и повернулась к Чонгуку, показывая ему, что она готова.       — Идём, — произнес Чон, на прощание быстро обняв мать, и вышел из дома, обернувшись к ней в последний раз. Она прислонилась к двери, на ее лице появилась печаль, какая, наверное, должна быть у матери, отправляющая сына на войну. Они, Тэхён и Чонгук, предпочли бы остаться и сказать ей, чтобы она не волновалась — но было поздно, Мария уже закрыла за ними дверь, словно не могла больше видеть его. Тэхён вопросительно изогнул бровь.       — Трибека, — пояснил Чон, — нужно ехать в Трибеку.       — На метро? — уточнил Тэхён. — Я сегодня не на машине.       Чон молча кивнул, спускаясь по лестнице последним, и, добравшись до тротуара, почувствовал, что снова может спокойно дышать. Он ни разу за жизнь не видел, как кто-то о нем так сильно беспокоился, как Мария несколько секунд назад. Он не знал, почему это так беспокоило его, возможно, потому, что после матери Чимина она была вторым человеком, показывающим сильное беспокойство.       Секундой позже он не почувствовал себя идиотом. С каких это пор он стал прислушиваться к тому, что другие рисуют в черном цвете? Он был последним, кто верил в эти пророчества гибели, и даже Мария, которой он доверял целиком и полностью, была лишь матерью, которая хотела лучшего для сына.       Тэхён, спустившийся за ним, взял ребенка за руку, вызвав невольную улыбку у младшего, и направился в сторону ближайшей станции метро, которая проходила под старым мостом в двух кварталах к северу. Тэхён торопился. Девчушка не успевала за скоростью взрослого парня и в какой-то момент начала задыхаться, тогда Ким взял ее на руки, позволив ей удобно охватиться за шею.       — Как ты сюда добрался, если не на машине? — поинтересовался Чонгук, обернувшись к другу через плечо. — Только не говори, что на метро.       — Ага, — ответил Тэхён, ухмыльнувшись.       — Ух ты, ты смог? Смог просто приехать на метро? — Ким изогнул бровь, раздражаясь от слов друга.       — Для этого не требуется докторская степень.       — Что же еще мне придется пережить за этот день?       Тэхён открыл было рот, вероятно, чтобы сказать что-нибудь обидное, но потом, похоже, все же сообразил, что не стоит, и спросил:       — Что с тобой?       Чонгук ускорил шаги, норовясь обогнать друга, однако тот был не доволен этим раскладом и, крепче ухватившись за ребенка, пустился в бег. Спустя секунды они достигли станции, и Чонгук не успел даже обдумать ситуацию, как Тэхён и Камилла оказались уже по ту сторону турникета.       — Ты серьезно не хочешь поговорить о том, что произошло? — прошипел он другу, пока они вместе прокладывали себе путь сквозь ожидающие толпы людей, ожидающих на платформе поезда, ведущего в центр города.       — Ты имеешь в виду то, что ты знаешь его? — холодно бросил Ким, избегая в разговоре имя Юнги любой ценой.       — Я уже объяснял и твоему отцу, и тебе, — ответил Чон, громко вздыхая. Он даже не заметил, как они оба разозлились, пока Камилла слушала их с раскрытым ртом. — Он был моим соседом, я подружился с ним. Понятно дело, что он сблизился со мной, только чтобы плотнее приблизиться к картелю.       Мысль о том, что Чуньян только притворялся другом, чтобы побольше узнать о Тэхёне и его семье, пульсирует в голове, вызывая муки совести. Ему правда нравился Чуньян, китаец был открыт в общении, и он был действительно честной компанией для Чонгука. Всё это сплошная ложь, от его национальности и имени до истинного настроения, и это причиняло больше боли, чем он признавал. Он ненавидит Юнги, но Чуньян… Чуньян ему действительно нравился, серьезно.       — Кроме того, сейчас не время перекладывать вину на кого-то, Тэ, — выкрикнул Чон через шум подъезжающего поезда, со скрипом тормозов остановившегося перед ними.       Толпа тут же пришла в движение, едва не рассоединив их друг с другом, когда они вошли внутрь.       — Я ничего ни на кого не перекладываю, Чонгук-а, — Ким пожал плечами, останавливаясь у поручня около двери, — ведь так оно и есть. Так оно и есть. И сколько бы я ни говорил об этом, это обсуждению не подлежит.       И вот снова он: тот прагматизм, который Чонгук еще несколько минут назад объявил мертвым. Только на этот раз они говорили не о таких пустяках, как погода, а о своем будущем. О чем-то гораздо более долгосрочном, чем любой ливень: и ложь, что это дело не подлежит обсуждению.       Чонгук хотел дать длинное объяснение того факта, что его пассивность в данной ситуации была более чем контрпродуктивной, но вместо этого он ограничился тем, что сердито уставился на табло над их головами, наблюдая за станциями, мучительно медленно проходящих мимо окон.       Когда, наконец, станция Чемберс-стрит материализовалась перед глазами, Чонгук коротким кивком дал понять другу, что им нужно выходить, и тот отошел от стеклянного заграждения, прежде чем они снова оказались на платформе. Ориентир по Трибеке не сильно затруднял Чонгука, даже если эта территория не принадлежала клану, он провел большую часть своего детства в этом южном районе, потому что здесь находилась начальная школа, которую он когда-то закончил. Тэхён по-прежнему безмолвно следовал за ним, и в какой-то момент Чонгук остановился перед элегантным высотным зданием, на первом этаже которого было отделение банка, а над ним узкими серебряными буквами фамилия, которую, предположительно, носила Камилла.       — Мы здесь, — негромко произнес Чон. — Должен признаться, что я не знаю, как нам теперь действовать дальше. Вероятно, нас не пустят прямо к Луккезе.       — Ты прав, — кивнул Ким, — но ведь у нас есть Камилла.       Девчушка ободряюще улыбнулась при упоминании своего имени, словно хотела сказать, что с ними ничего плохого не случится. Чонгук решил, что стоит попробовать — в любом случае идей получше у него не было.       Они вошли в высотное здание через застекленный вход для посетителей и сразу оказались в отделанном мрамором вестибюле, который ничем не уступал 50 United Nation Plaza. Однако весь интерьер был выдержан в современном, вневременном белом цвете, который буквально через полминуты уже раздражал Чонгука, которому тут же захотелось, чтобы солнцезащитные очки Тэхёна оказались на нем.       Тем временем Ким остановился у стойки регистрации, за которой сидели несколько служащих. Тот, к которому направлялся Тэхён, только что закончил телефонный разговор и посмотрел несколько удивленно на посетителя.       — Да, сэр? Чем я могу вам помочь?       — Мы хотим поговорить с Джакомо Луккезе, — прямо сказал Тэхён, забивая на свою обычную дипломатию, — это срочно.       — Синьор Луккезе сейчас занят, — слова администратора звучали так, словно он действовал на автомате. — Могу ли я передать ему сообщение от вас?       — Послушайте, — прошипел Тэхён и наклонился на стойку, едва не сметая с нее стеклянную вазу с тюльпанами. — У нас нет времени на такое. Либо вы немедленно проводите нас к Луккезе, либо я позабочусь о том, чтобы вы потеряли работу.       — Тэхён, что ты делаешь? — испугано прошептал Чонгук, но Ким его будто не слышал. Камилла вопросительно взглянула на Чона, который растерянно пожал плечами. Администратор, очевидно, понятия не имел, как обращаться с разъяренным корейцем, облаченным в кимоно, поэтому медленно, но верно тянул руку к телефону.       — Сэр, я должен попросить вас уйти.       — Я никуда не пойду, — холодно отрезал Тэхён, легко перевоплощаясь в свою роль деспота. — Вы тратите мое время, — он поднял Камиллу на руки и поднес ее к лицу портье. — Этот ребенок должен немедленно отправиться к Джакомо Луккезе. Это его похищенная дочь.       Администратор наконец схватился за телефонную трубку, и Чонгук сделал торопливый шаг вперед.       — Не мы её похитили, — быстро объяснил он. — Мой друг, — он бросил на Тэхёна уставший взгляд, — просто хотел сказать, что дело не терпит ожидания. Пожалуйста, позвоните мистеру Луккезе и спросите его, является ли наша история правдой.       Портье, обескураженный этой ситуацией, набрал на телефоне код 001, смотрел на приблизившегося к трубке Чонгука, наконец, слыша голос по другую сторону провода.       — Синьор Луккезе, сэр, — произнес мужчина дрожащим голосом, нервно поглядывая на парней, в руках которых была девочка. — Здесь двое утверждают, что у них ваша похищенная дочь. Они выглядят… очень угрожающе. Должен ли я вызвать охрану?       Мужчина на другом конце линии ответил что-то, что застало администратора врасплох.       — Правда? Отправить наверх? Сэр, вы действительно… — он прервался, когда с другой стороны раздался резкий ответ. — Хорошо, синьор. Как пожелаете.       Администратор положил трубку на месте и повернулся к посетителям.       — Хорошо, вас пропустят. Пожалуйста, направляйтесь к лифту 3, я отправлю вас наверх, — он указал на ряд лифтов позади них.       Тэхён снова опустил Камиллу на пол, и Чонгук поспешно поблагодарил портье, прежде чем последовать за своим другом в сторону лифтов.       — Очень тонко и элегантно, Тэхён-а.       — Заткнись.       — Ты действительно дипломатичен. И ничуточки не страшно. Всегда можно поднять маленького ребенка и помахать им перед лицом людей.       Тэхён обернулся и осмотрел друга сверху донизу, пока тот в открытую насмехался и явно забавлялся:        — Ты противный.       — Я и в самом деле более проворнее, чем ты, — усмехнулся Чон, — хоть в это и трудно поверить, Мистер Я-произнесу-для-вас-прощальную-речь.       — Правда, замолчи уже.       Они зашли в лифт, и Тэхён был вынужден помешать Камилле тыкать во все кнопки, схватив ее за ручки, после чего она начала возмущенно пыхтеть. Друзья обменялись быстрыми взглядами — никто из них толком не знал, что их ждет, и Чон задумался о том, что уже поздно, и ему не следовало брать с собой Тэхёна в логово одного из своих самых ожесточенных врагов.       Двери лифта раскрылись, впуская их в кабинет, больше похожий на апартаменты. Живописный вид тянулся вдоль западной стеклянной стены, погружая офис в естественный свет, подхваченный и отраженный зеркальными и стеклянными поверхностями столов и полок. Эффект был несколько смягчен бежевым ковром, словно дорожкой, ведущей к рабочему столу из дуба, на который опирался черноволосый мужчина, осматривающий гостей с нескрываемым высокомерием.       Он был одет в белый костюм и розовую рубашку, которая контрастировала с цветом его волос и придавала вид преступника, которым он предположительно и являлся.       Как только Камилла увидела этого человека, она вырвалась на свободу из объятий Тэхёна и побежала к нему по светлому ковровому покрытию.       — Папà!       Мужчина, которым, как предполагал Чонгук, являлся Джакомо Луккезе, на его глазах совершил безупречную метаморфозу из опасного преступника в обычного счастливого горожанина. Услышав восклик Камиллы, он стал ни кем иным, как отцом. Отец, который смотрел молча и неверующе на единственное, что важно в его жизни.       Он обнял маленькую девочку, которая смеялась и плакала, уткнувшись в его шею, в то время как Луккезе лихорадочно поглаживал ее по спине, повторяя движение тысячу раз, как будто боялся, что она — лишь иллюзия, которую он сам себе придумал. Но Камилла в его руках была настоящей, обоняемой и осязаемой, и когда Луккезе это осознал, то не сдержал всхлипа.       Тэхён позволил себе раскрыться, показывая свои истинные эмоции, и улыбки, которую он подарил Чонгуку, было достаточно, чтобы сердце Чона замерло.       Камилла говорила быстро и по-итальянски, но Луккезе терпеливо слушал ее, гладя по волосам, которые Мария утром заплела в две косы, и его лицо мрачнело с каждой секундой. Некоторые произнесенные слова Чонгук понимал, однако, из-за отрыва от контекста, не смог их связать в один осмысленный текст. В какой-то момент в ее речи начали проскальзывать «Джингу» и «Та», и тогда Луккезе поднял глаза на гостей, мнущихся около двери лифта.       Он осторожно опустил Камиллу на пол и направился навстречу посетителям. Выражение его лица было нечитаемым, и Чонгук на автомате встал на полшага впереди Тэхёна, который, однако, мягко оттолкнул его со своего пути.       — Я… не знаю, чем смогу отблагодарить вас, — сказал в этот момент Луккезе хриплым от эмоций голосом. — Я не все понял из того, что сообщила мне моя дочь, но теперь знаю, что вы оба в значительной степени причастны к тому, что она вернулась ко мне.       Тэхён пожал протянутую ему руку Луккезе, а затем произнес:       — Сэр, пожалуйста, не благодарите нас. Мы с моим другом сделали то, что сделал бы каждый в этой ситуации.       Чонгук согласно кивнул, добавив:       — Самое главное, что Камилла благополучно вернулась домой.       — Как я понимаю, вы не причастны к ее похищению шесть недель назад, верно? — уточнил Луккезе.       — Нет, сэр, — ответил Чонгук, когда Тэхён сделал паузу, чтобы дать ему возможность высказаться. — Я нашел ее в пустой квартире в Клинтоне. Ее похитил один из ваших союзников.       — Мне доложили, что за похищением стоит Ким Хёншик, — озадаченно ответил Луккезе.       — Мой отец? — удивился Ким. — Никогда. Я бы знал об этом.       — Вы Ким Тэхён? — Джакомо сделал резкий шаг назад.       — Сэр, — поспешил разрулить ситуацию Чон, — Винченцо Бонанно похитил Камиллу. Мы нашли ее в одном из его владений, и она очень недвусмысленно отреагировала на его фотографию.       Луккезе выглядел так, словно уже не знал, чему верить:       — Бонанно был тем, кто сказал мне, что он разоблачил Хеншика как виновника в похищении Камиллы. Вот почему я…       — Вот почему вы встали на его сторону, чтобы принять меры против Хёншика, — закончил за него Чон, и вдруг всем всё стало ясно. — Он похитил вашу дочь не для того, чтобы иметь над вами рычаг давления, а потому, что хотел объявить картель Ким общим врагом.       — О господи, — взмолился Луккезе, — я был единственным из верха, кто искренне опасался игнорирования холодного мира. Бонанно должен был знать со своей стороны, почему он… Ками… — он прервался, повернувшись к дочери, которая забралась на его рабочее кресло, обняв свой рюкзачок. — Я ни на секунду не усомнился, даже не предполагал, что Винченцо будет тем, кто…       — Нам очень жаль, — произнес Тэхён. — Предательство со стороны союзника очень горько.       — Нет, это моя вина. Я знал, что Винченцо нельзя доверять после всего, что произошло тридцать лет назад. Он ненавидит Ким Хёншика больше, чем кто-либо другой в этом мире. Я должен был догадаться, что он не остановится ни перед чем.       Друзья обменялись быстрым взглядом, в то время как Луккезе, очевидно, думал, как ему теперь поступить дальше.       — Если я столкнусь с Винченцо, тогда… это может закончиться войной между семьями. И я не знаю, сколько семей присоединятся ко мне. Большинство из них были охвачены жаждой крови и… они, вероятно, останутся на стороне Бонанно.       — Почему итальянские семьи так стремятся нарушить мир? — интересовался Тэхён. — Мой отец и картель всегда были против этого.       — Потому что после перемирия в 1993 году картель Бэйвилля захватил те части города, которые впоследствии превратились в цветущие оазисы торговли. Коза Ностра считает, что ее обманули. Она также хочет получить часть прибыли, которую Бэйвилль получает из года в год, — он смущенно откашливается под заинтересованным взглядом Тэхёна. — Конечно, мы чтим обещание, но эта лояльность относится скорее к итальянским семьям. Такое соглашение, которое было заключено с твоим отцом, встречается редко и, очевидно, недостаточно сильно для Винченцо.       — Мы не обвиняем вас, — поспешил заверить Джакомо Ким, — вы были единственным, кто отвернулся от Боннано. Это говорит о верности тем принципам, которые они отвергли.       — Самое главное, что у Камиллы все хорошо, — устало улыбнулся Луккезе, — я буду всю жизнь перед вами в долгу, потому что не смогу достаточно отблагодарить вас.       Чонгук хотел было отмахнуться, но Луккезе, похоже, считал это серьезным делом.       — Нет, честно. Вы спасли ее — я не знаю, что бы с ней сделал Бонанно, если б вы ее не нашли.       — Не будем об этом, — мягко заговорил Тэхён, через плечо Джакомо смотря на девчушку, которая расплылась в улыбке, выкрикнув «Та!». — Всё зависит от вас, как вы будете действовать в этой ситуации. Мы с другом здесь не от имени картеля. Мой отец не знает о Камилле, и, если вы позволите, пускай так оно и останется.       Луккезе открыл было рот, чтобы поблагодарить Тэхёна, но тот продолжил:       — Вы и без нашего вмешательства сталкиваетесь с трудной ситуацией, которой я вам совсем не завидую. Независимо от того, хотите ли вы противостоять Бонанно или предпочтете подождать, пока первая буря не утихнет, будьте уверены, что мы не хотим вам диктовать правила.       — Моя семья и я в долгу перед вами, — через пару минут ответил Луккезе, собираясь с духом. — Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне. Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам.       Он сделал несколько шагов к своему столу и вытащил из ящика блокнот, на котором быстро нацарапал номер. Он вручил Чонгуку бумажку, который тут же спрятал ее в карман.       — Спасибо, мистер Луккезе, мы действительно ценим это.       Глава семьи Луккезе подал руку сначала наследнику Ким, затем снова Чонгуку, и искренне улыбнулся прежде, чем вызвал гостям лифт.       Заметив, что они собрались уходить, Камилла поспешно вскочила со стула и пробежала мимо отца, обхватив Чонгука за ноги, чтобы он наклонился к ней. Ее большие глаза наполнились слезами, и она обхватила пальцами его плечи, словно вспоминая, как он нес ее вниз по пожарной лестнице на свободу. Затем она подбежала к Тэхёну и, когда он поднял ее на руки, окончательно расплакалась. Она прижалась к нему так, словно не хотела больше его отпускать, зарываясь пальцами в его волосы.       — Я, — нерешительно пробормотала Камилла на ломаном английском, — тебя… л-люблю, Та.       Чонгук наблюдал за растерянным выражением лица Луккезе. Мафиози, который никому не доверял, наблюдал сейчас за тем, как его единственная дочь проявляет величайшую, беспощадную привязанность к наследнику своего врага. Это должно было означать для него момент прозрения, после всего, что он чувствовал к Хеншику и его семье, а сейчас просто смотрит, как все недомолвки между ними хоронят Тэхён и Камилла.       Тэхён снова опустил Камиллу на пол. Она безутешно смотрела на него своими огромными глазами, отчего смягчился даже Чонгук. На прощание Ким сказал ей:       — Иди к своему отцу, малышка. Я уверен, это не последний раз, когда мы видимся.       Девочка вернулась к своему отцу, пока пара друзей растроганно вошли в лифт. Тэхён на прощание махнул рукой, и Камилла тут же отзеркалила его жест. По ее лицу текли слезы — это последнее, что видел Чонгук, когда закрылись двери лифта, опускающего их на первый этаж.       Чонгук прислонился к стенке лифта, пока задумчивый Тэхён поглаживал свои волосы.       — Я буду скучать по ней, — наконец произнес Ким.       — Я тоже, — согласился Чон, — но не думаю, что мы когда-нибудь увидим ее снова.       — Посмотрим, Чонгук, — задумчиво протянул Тэхён, — будет ли помнить Луккезе о своем обещании. Возможно, он, как отец, сейчас вне себя от радости, что снова держит дочь в своих объятиях, но безопасность других семей — это не то, чем стоит пренебрегать.       В принципе, Тэхён был прав, но его оптимизм все еще был достаточно слабым, чтобы он видел лучшее в Джакомо Луккезе.       Когда они снова оказались на улице и остановились перед зданием, весь мир, казалось, внезапно погрузился во тьму. Чонгук удивленно остановился и посмотрел на небо, где стягивались серые грозовые тучи.       — Это действительно всё правда? — спросил он Тэхёна, который тоже остановился и запрокинул голову.       — Ты имеешь ввиду надвигающуюся грозу? — Ким протянул руку к небу, словно пытался поймать самые первые дождевые капли. — Я не знаю, давно уже перестал в это верить.       Воздух был таким же душным, как и все дни, таким смолистым и вязким, что казалось, будто в легкие втягиваются все загрязняющие вещества этого города. Зной все еще давил на него, но Чонгук не мог не смотреть с надеждой в небо, которое, казалось, только еще больше темнело с каждой уходящей секундой.       Тэхён следовал за ним. Как бы невзначай его правая рука коснулась левой Чона, и тот вдруг почувствовал сильное желание воспользоваться близостью и переплести между собой их пальцы. Эта мысль так напугала его, что он отскочил в сторону, чего Тэхён, казалось, даже не заметил.       Друг в последние минуты был очень погружен в себя, он сморщил лоб, задумчиво глядя вдаль.       — О чем думаешь? — поинтересовался Чон, пытаясь завязать разговор, отчего Тэхён вздрогнул.       — Я… — начал он рассеянно, пытаясь собраться с мыслями. — Я думал о будущем.       — О нашем будущем?       — И о нем в частности, — Тэхён глубоко вдохнул воздух, останавливаясь наряду с другом. — Гук-и, я действительно долго размышлял. И я думаю, что… пришел к окончательному выводу, что я… не хочу.       — Чего ты не хочешь? — тревожно спросил Чонгук.       — Картель. Быть преемником своего отца, — его голос звучал так, словно он очень долго собирался с мужеством, чтобы признаться в этом, будто не мог позволить Чонгуку услышать эти слова после того, как они взрослели вместе с этой идеей.       — Ты же несерьёзно … — пробормотал младший дрожащим голосом, словно Тэхён его только что ударил.       — Да. Я не хочу всего этого. Я никогда этого не хотел.       — Ты говоришь это потому, что вынужден уступить свое место сводному брату из чувства долга, — Чонгук стоял рядом, пристально рассматривая лицо друга, пока Тэхён всячески пытался уклониться от его взгляда. — Нет, посмотри на меня, Тэ.       Ким поднял на него глаза, которые, как заметил Чон, подозрительно блестят.       — Но для этого ты родился, Тэхён. Ты прирожденный лидер. Ты добр, справедлив и мудр.       — А еще хитрый, трусливый и чувствительный как неженка, — тут же отозвался Ким, смотря другу прямо в глаза. — Я не создан для руководства картелем, Чонгук. Для всего остального, возможно, да. Но не для чего-то такого.       — Всю жизнь я принимал тебя за «что-то такое», — Чонгук чувствовал, как беспомощность хочет завладеть им. Вся та борьба, в которой он сражался за Тэхёна всю свою жизнь, внезапно на его глазах превращалась в фарс. — Я сделал все, чтобы ты царствовал, Тэ.       — Я никогда этого не хотел, Чонгук, — выдохнул Тэхён, зарываясь лицом в ладони, когда слезы окончательно потекли из глаз. — Ты думаешь, я хотел, чтобы ты убивал за меня? Чтобы ты отказывался от своей детской невинности ради меня? Ты день за днем отправляешься в ад и обратно, — старший истерично рассмеялся, но никаких следов веселья на его лице не обнаружилось. — Ты не думал, что я чуть не потерял рассудок, когда пять лет назад отец сообщил мне, что принял тебя в клан?       — Ох, нет, Тэхён, — сразу же ответил Чонгук. — Ты не разыграешь эту карту со мной. Конечно, никто из нас не хотел, чтобы все закончилось именно так, но… так уж заведено. Ты мой лучший друг, и ты… единственный человек, с которым я хочу быть до конца своей жизни, я последую за тобой куда угодно. Ты сын мафиози, Тэ, и никто из нас ничего не может изменить. Я могу оставаться на твоей стороне только тогда, когда являюсь частью клана. Нет, я не хотел становиться тем человеком, которым я являюсь сейчас. И точно так же я знаю, что ты этого не хотел. Но мы оба приняли свое решение. Уже слишком поздно.       — Это не так, — заверил друга Ким, обхватывая его ладони и мягко гладя кожу большим пальцем, — он всегда так делал, чтобы успокоить Чонгука. — Еще не поздно. Мы можем оставить всё. Это город, картель. У нас наконец-то появилась возможность, раз… мой брат здесь.       На какое-то мгновение Чонгук действительно задумался. Оставить город позади, пойти туда, где они буду вдалеке от всего, что окружало их с самого детства. Они могли бы начать новую жизнь, только Тэхён и он, — всё то, что желала душа Тэхёна с незапамятных времен.       Но затем на него обрушилась реальность и, следовательно, простой факт, что они были частью того, чем дышали, что они оба дали обещание задолго до того, когда Чонгук стал частью картеля Бэйвилля. Ибо истина заключалась в том, что Чонгук отказался от единственного, что осталось ему от матери, — чистой, непорочной души и, следовательно, от способности делать добро. И он отказался от нее в тот миг, когда Тэхён вошел в его жизнь, взял на руки и подарил ему целый город.       Он отказался от всего ради Тэхёна, и хотя он знал, что несправедливо было обвинять во всем лучшего друга, он также знал, что бежать от вины, которую он принял на себя за последние годы, тоже не вариант. Поддержание домена старшего, переговоры с соседними кланами, столкновения и перемирие с десятками более мелких банд были теперь его работой, его жизнью. Это было все, что он когда-либо создавал, и это… прекрасно. Это был симбиоз хаоса и порядка, который он создал там во имя Тэхёна, для него, из-за него, благодаря ему. Это было всё, чем он гордился. Всё, что для него что-то значило. Ни за какую цену он не позволил бы этому произведению погибнуть. Ни за какие деньги, не за власть и не из-за Тэхёна.       Если бы он терял последнюю частичку чистоты своей души, он защищал бы ее до последнего вздоха. Это была единственная справедливость, которую он видел в дисбалансе собственной жизни.       Поэтому он мягко убрал руки Тэхёна, наблюдая за тем, как разрывается собственное сердце.       — Нет, — отрезал Чон. — Я не собираюсь просто так уходить. Я сделал всё для тебя, Тэ, для твоего правления. Я не буду просто смотреть, как ты позволяешь всему этому погибнуть.       На щеках Ким перемешивались слезы и капли дождя, падавшие с неба на лицо и волосы, и лишь секундой позже Чон заметил, что уже идет дождь.       — Ты… ты для меня всё, Чонгук-а, — словно в бреду бормотал Тэхён, которого Чон видел расплывчато из-за дождя, но как будто сквозь завесу собственного предательства. — Но… я не могу жить этой жизнью. Прости.       Он стоял рядом, когда Тэхён начал отдаляться от него под аккомпанемент грозы, обрушившейся на город внезапно словно потоп. Два шага, Чонгук еще мог дотянуться до него, протянув пальцы. Но вместо этого он позволил этим двум шагам случиться, позволил Тэхёну исчезнуть в размытом поле зрения, рискуя сделать это навсегда. Какая-то часть его, еще недостаточно созревшая, чтобы заставить его действовать, кричала, чтобы он пришел в себя и, наконец, понял, что в его жизни важен лишь Тэхен, но шум дождя заглушал каждый звук снаружи и в его голове.