Slowtown

             

Пять месяцев спустя.

      Дождь хлестал по высоким окнам особняка, стекая россыпью мелких капель из-за свистящего морского ветра. Всякий раз, когда порыв ветра охватывал дом, наблюдателю из усадьбы Бэйвилль казалось, что массивное существо, состоящее из ледяных капель дождя и бурного гнева, надвигается с моря на старый особняк только для того, чтобы окончательно разбить неприступные стены силой воды и воздуха.       Наблюдающий прислонился к оконной раме, скрестив руки, и смотрел на залив. Это был Чонгук. Повзрослевший почти на полгода, он практически не изменился, ведь несколько прошедших месяцев не могли оказать достаточного влияния на глубину морщин на его коже. Однако в его карих глазах было непримиримое выражение, которое в рассеянном, туманно-сером свете пейзажа за окном не оставило и следа привычного тепла.       Вероятно, он все же повзрослел. Если в прошлый раз мы видели последние драгоценные мгновения его угасающего подросткового возраста, то теперь об этом не было и мысли. Ему исполнилось двадцать лет, и он провел этот день, не осознавая его значимости, потому что да, этот новый Чонгук был все еще им — прагматиком. Если раньше у него был лучший друг, который дополнял его романтической серьезностью во всем, чего ему не хватало, то теперь он сам должен был соответствовать некоторым идеалам, которые в противном случае будут похоронены.       Однако внешне он почти не изменился. Черная кожанка уступала место джинсовой куртке с подкладкой из искусственного меха, но черные джинсы и небрежно завязанные ботинки так неоспоримо свидетельствовали о том, что он остался таким же, что и прежде. Чонгук смотрел на море, которое каждые несколько секунд с тем же упорством бросалось на залив, поглощая хлынувший дождь, а окно, из которого он наблюдал за погодой, находилось рядом с офисом Хеншика, и он ожидал, когда босс впустит его в рабочий кабинет.       По всему особняку распространялся запах свежеиспеченного хлеба, которым занималась Пак Исыль на кухне этажом ниже. Затаив дыхание, он мог услышать сквозь треск ставней, как она беседует с сыном, который сидел рядом с ней за стойкой и был готов к тому, что Хеншик или Юнги позовут его.       Как раз в тот момент, когда он повернулся к морю, одна из дверей в конце коридора открылась, выпуская Ким Сокджина. В руке он держал книгу, которую задумчиво прижимал к груди, закрывая за собой дверь. Очевидно, он был так глубоко погружен в раздумья, что даже не заметил прислонившегося к окну Чонгука.       — Эй, Ким, — негромко позвал мужчину Чон, который вздрогнул от неожиданности и, увидев Чонгука, рисующего пальцем на стекле рисунок, усмехнулся.       — Чон, ты опять здесь? — Ким направился в сторону юноши, прижимая книгу обложкой к своему свитеру. — Признайся, тебе просто не хватает меня.       — Да как бы не так, — вздохнул Чонгук. — Я здесь из-за твоего дяди и кузена. Они хотели поговорить со мной.       — И ради одного разговора они заставляют тебя приезжать сюда? — скривился Сокджин, бросая неодобрительный взгляд на закрытую дверь, за которой, казалось, не было ни единого звука. — Как будто у тебя нет других дел.       — Поговори мне об этом, — Чонгук закатил глаза и теперь полностью повернулся к Сокджину, который смотрел на него с жалостливым прищуром. — У меня связаны руки с тех пор, как доки перестали быть нашими. Ограничение ущерба — это всё, о чем я могу сейчас думать. Как отправлять наших бегунов теперь, когда у нас больше нет быстрого пути в Бронкс? Каким образом я должен убедиться, что никто из гражданских не будут втянуты в эту катастрофу, если люди Бонанно будут стрелять в нас при каждом удобном случае? И я вовсе не хочу думать о новобранцах. Вчера Киёну пришлось соскребать с дороги останки одного из них, потому что тот, очевидно, имел меньшее представление о том, как управлять АК-47, чем утверждал.       — Чонгук, я всегда говорил, что ты — единственная причина, по которой этот картель еще не похоронил себя, — Сокджин прислонился к стене рядом с ним, и Чонгук ухмыльнулся, заметив, что тот носит пятнистые носки.       — И узурпатор, конечно же, — вздохнул Чонгук, — без него DEA утопило бы нас еще в сентябре.       — Ох, небо, как я его ненавижу, — голос Сокджина был пропитан едким ядом, а слова произнесены с такой решительностью, отчего Чонгук задумывался, как Юнги все еще остается живым. — Ты не поверишь, с каким самодовольством он рассказал мне на днях за ужином, что он сделал с моим доменом.       — Бронкс мучительно скучает по тебе, Сокджин, — заверил его Чонгук с шутливой серьезностью. — Я имею в виду, что в сущности деспотичной власти мало что изменилось, но, по крайней мере, у тебя был вкус и чувство моды.       Слова Чонгука, казалось, подбодрили его, потому что легкая улыбка появилась на губах Сокджина.       — Надо сказать узурпатору, что существуют и другие цвета, кроме черного, — Ким заставил свой взгляд быстро скользнуть по всему лицу Чонгука. — Ладно, и тебе тоже.       — Сокджин-а, я бы предпочел позволить себя потрошить, чем носить розовое, — заверил мужчину Чон, на что тот недовольно фыркнул.       — Ключ лежит в дисперсии, Чон.       — Не у всех есть шкаф с глубиной футбольного поля, — ухмыльнулся младший.       Они взглянули друг на друга, обменявшись ухмылками, после чего Чонгук снова отвернулся к окну, где до сих пор бурлила буря, а затем посмотрел на книгу в руках старшего.       — Буду честным. Он носит все без исключения черное. Я имею в виду, что не нужно переусердствовать, как Тэхён, бегать по окрестностям, как эксцентричный бедуин, но…       Сокджин смущенно пробормотал себе что-то под нос, отчего его фраза зависла в воздухе, когда он заметил изменившийся взгляд младшего.       — Можешь спокойно упоминать его, Сокджин, — как можно равнодушнее заверил старшего Чон, пытаясь успокоить забившееся чаще сердце от одного упоминания его имени. — Он ведь не умер.       — Но это может быть и так, — пробормотал Сокджин, — я не слышал от него ни слова за эти пять месяцев. Как будто там нет интернета. Или канцелярских товаров.       — Это его решение, — голос Чонгука прозвучал ровно, и он бы удивился, если бы ему удалось обмануть Сокджина. — Отец отправил его в Корею, а он согласился.       — Он отослал его, чтобы назначить Юн… узурпатора на его место и с комфортом избавиться от него, — на щеках и шее Сокджина расцвели красные пятна от гнева, как всякий раз, когда он вспоминал о случившемся пять месяцев назад. Тогда Хёншик объявил на собрании, что его старший сын вынужден уехать в Корею на неопределенное время. Никого особо не удивило то, что спустя две недели в поместье объявился Мин Юнги, правда, пока в качестве гостя.       Чонгук не мог утверждать, что был поражен. Отправиться в Корею к семье его матери было, пожалуй, близкой вещью к свободе Тэхёна — и, насколько он правильно подметил в тот момент под проливным дождем, это было всё, чего хотел его бывший лучший друг. Свобода, возможно, ценой какой-то независимости. Он до сих пор точно помнил тот момент, когда Арым вышла из комнаты во время выступления отца, плотно наступая на пятки Сокджину. Было ясно, что сестра и кузен Тэхёна не согласны с перераспределением власти в картеле — и это был, к величайшему удивлению Чонгука, симбиоз, которого он никогда не ожидал.       Точно так же, как Сокджин и Арым, которые доверяли посторонним и даже могли зайти так далеко, чтобы открыто убеждать их в чем-то (Чонгук мог спеть про это песню), сам же Чон с первой секунды был яростен и воинственно настроен против неофициальной коронации нового наследника. Мин Юнги был тем, кого он ненавидел. Он был паразитирующей выскочкой, высокомерным, самодовольным и нахальным, совсем не похожий на Чуньяна. Многим он напоминал Чонгуку о Хёншике — и обо всём, что когда-либо беспокоило его в Тэхёне. Остальные члены картеля, казалось, безоговорочно приняли такой захват власти; Чонсук, Хёнсу и Самюэль были впечатлены Мином уже в первую неделю — его хитростью, умением вести переговоры и чрезвычайно глубокими знаниями истории всех картелей этого города.       Чонгук всегда считал, что Тэхён — самый умный человек, который ему когда-либо встречался, но чем больше он наблюдал за работой Юнги, то все больше убеждался, что бывший лучший друг не самый умный из своей семьи. Юнги обладал дальновидностью, которой не хватало Сокджину, железной силой воли, которой не обладал Тэхён, и беспощадностью, которая в молодом поколении Кимов проявилась только в Арым.       Спустя лишь неделю Чонгук понял, что в Юнги есть всё, что Хёншик хотел видеть в наследнике и пытался внушить Тэхёну с малых лет. Была какая-то поэтическая справедливость в том, что Юнги начал заполнять каждый аспект старой жизни Тэхёна: завладел его наследием, уважением старейшин клана. Казалось, что все вокруг словно всю жизнь ждали, что он встанет во главе их, — все, кроме Чонгука. Он был единственным из жизни Ким Тэхёна, кто остался в стороне от Мина.       Единственным логическим следствием было бы то, что Юнги взял во владения старый домен Тэхёна, с Чонгуком в качестве его правой руки — потому что эти мириады информации, которую он накопил за последние годы, были ключом к любому успеху в Клинтоне, но, как ни странно, Юнги никогда не прибегал к этому. Он никогда также не подходил к Чонгуку, чтобы сообщить ему, что Клинтон отныне в его руках и что Чон должен был делиться всеми своими знаниями с ним с этого момента. Вместо этого Мин взял домен Сокджина с правой рукой Кима, Сынхёном, который добровольно перешел на сторону Юнги, словно в мире и не существовала лояльность. Именно Арым показала ему, почему Юнги был осторожен и не претендовал на область влияния Тэхёна в Клинтоне, пока искал свою остановку.       — Это зависит от тебя, — сказала она. Они встретились в темном углу за домом, в то время как за освещенными окнами было воссоединение семьи, с которого они (и Сокджин) бежали в самый первый момент. — Он знает, что ты никогда не выстрелишь в спину моему брату, даже при твоем нынешнем положении. Вот почему он вообще не пытается. Он очень умен, этот узурпатор. Он сражается только в тех битвах, которые, как он знает, может выиграть. А ты его Ватерлоо, Чон Чонгук.       И так уж вышло, что Арым, Сокджин и Чонгук заключили нечестивый альянс — союз под кустом рододендрона на заднем дворе усадьбы, в то время как картель был занят празднованием коронации своего поддельного короля. Все они были мотивированы своей ненавистью к Юнги, нежеланием принять захватчика в их главе и недоверием к тому, что Ким Тэхён находится всего в двадцати тысячах миль, но трава начала расти над его памятью.       Этот союз едва продержался две недели, как за ним последовало нечто, чего Чонгук никогда бы не предвидел, нечто, что еще несколько месяцев назад встретило бы его отвращением, нечто столь явное, столь неожиданное… как дружба. Это произошло довольно неожиданно для всех, когда Чонгук со всей своей самоотверженностью спас жизнь заклятого врага, бросившись под град пуль, выпущенных итальянцем по Сокджину во время сделки. Чон словил лишь одну пулю — в плечо, и вытащил ее в течение пяти минут, пока Сокджин рядом опустошал свой желудок в придорожную канаву.       С того дня Сокджин словно переродился. Позже Чонгук узнал о нескольких сортах виски, который старший предложил ему спустя несколько минут, и о том, что Ким может проявлять и другие эмоции, помимо зависти. Завидовал дружбе, которая существовала между Тэхёном и Чонгуком, когда как ему приходилось иметь дело со скрытной сестрой и холодным кузеном. Ревновал к тому, кто был избалован кузеном, который его спустя года оставил. Преданный друг, который, казалось, искренне и честно любил его. Жестокости, которые он совершал во имя своей детской зависти, десятки раз, когда он прилагал усилия, чтобы причинить Чонгуку боль, пока тот еще физически уступал, растворялись с часами, которые они вместе просидели в баре в тот вечер.       Сокджин, обладавший самой низкой толерантностью к алкоголю, какую Чонгук когда-либо знал, к ночи истерично рыдал в куртку Чонгука, который в этот миг поклялся себе, что никогда не расскажет ему истинную причину, по которой он спас его жизнь несколько часов назад.       За доли секунды до того, как итальянец выскочил из своего Камаро, чтобы покончить с жизнью Сокджина, Чон забыл, что это не Тэхён, с которым он всегда бродил по Клинтону, а его неунывающий, социопатический кузен, которого сам Чонгук давно хотел видеть истекающим кровью уже в течение многих лет. И вот он выскочил вперед, затолкал старшего за припаркованную машину, а сам в хаосе с разодранным плечом бросился на итальянца. Когда он, обливаясь кровью, глядел на Сокджина, смотрящего в ответ на него парализованными от страха огромными глазами, то понял, что они были точно такого же коричневого оттенка, что у Тэхёна.       В тот миг, когда из раны на его плече сочилась кровь, он поднял взгляд на Сокджина, который был не более чем просто избалованным, ревнивым и маленьким мальчишкой, заслуживающим только жалость. И тогда он протянул старшему руку, за которую тот ухватился словно за спасательный круг, то вся ненависть Чонгука тут же утихла. Чон никогда не чувствовал себя настолько легко.       Чтобы выиграть дружбу с Арым, Чону потребовалось немного больше времени. Сначала это был смешок на ее шутку, затем случайное касание рукой ее обнаженного плеча, когда они случайно встретились в поместье, и, наконец, нерешительные объятия через два дня после его дня рождения, когда она подарила ему поцелуй в щеку на прощание.       Чонгук быстро заметил, что её отвращение к сводному брату вызвано прежде всего тем, с какой легкостью и простотой Юнги был принят старейшинами клана, если всё, что делала она за всю свою жизнь — это лишь доля признания. Он понимал ее разочарование.       Она, никогда не проявлявшая ничего, кроме способности руководить и вмешиваться, была отброшена в сторону, как бесполезная вещь, исключительно из-за того, что была женщиной.       Была какая-то своя привлекательность в её скрытности, изысканности и изобретательности, которые во многом превосходили внешность. Через четыре месяца ему наконец удалось увидеть в ее лице прекрасную улыбку Тэхёна.       Ынджин с радостью приняла его в их среде, так как все свое свободное время он проводил с Арым и Сокджином и вскоре стал неотъемлемой частью их круга, заняв место Тэхёна. Иногда, в самые мрачные моменты презрения к себе, он размышлял, была ли потеря Тэхёна единственной возможностью войти в их семью.       Все остальное время он старался не думать о своем бывшем лучшем друге, который, по словам его отца, сейчас в Корее выбирал себе женщину, и, по-видимому, выбор одной из них был лишь вопросом времени.       — Дождь еще не прекратился, да? — поинтересовался Сокджин, вырвав Чона из своих дум. — Вчера слышал в новостях, что в этом году будет самая влажная осень за последние сто лет на восточном побережье.       — После такого лета это крайне необходимо, — задумчиво ответил Чонгук, рассматривая размытый каплями дождя горизонт. — Я чувствую, что это скоро прекратится.       Чонгук потер ноющее плечо, в которое четыре месяца назад вошла пуля, чудом не раздробив ключицу.       — Мой огнестрел ноет, как и нога, которую я сломал в восемь. Это всегда точный признак изменения погоды.       — Это уже доказано на деле? — ухмыльнулся Ким.       — С каких это пор тебя интересуют такие тривиальности? — удивился Чон, схватив книгу, которую Сокджин прижимал к груди. Очевидно, это было старинное издание «Искусство войны», которое Чонгук точно видел в последний раз на книжных полках Хеншика. На обложке Чон увидел китайские иероглифы, отчего сильно удивился. — Не знал, что ты знаешь китайский.       — Конечно, — фыркнул в ответ Ким, — я так же, как и Тэхён, страдал от этого в детстве. Чтение на этом языке каждый раз вызывает во мне неприятные воспоминания, но для меня нет большего удовлетворения, чем перепрыгивать по главам и представлять, как мы убиваем узурпатора после одного из основных уроков Сунь-Цзы.       — Этой книге тысяча лет, — пренебрежительно фыркнул Чонгук, — если ты посмотришь на каждый аспект своей жизни через призму этого традиционного антиквариата, то меня больше ничем не удивить.       — Ты когда-нибудь читал «Il Principe»?*       — Звучит по-итальянски.       — И это тоже, — ответил Сокджин, в глазах которого вспыхнул огонек, которого он не видел уже пару месяцев. — Это подарок Никколо Макиавелли потомкам. Скажу тебе по секрету, что добрый Ник избавился бы от узурпатора за несколько часов.       — У меня появилось неприятное предчувствие, будто Юнги ему как раз-таки понравится.       Старший явно погрузился в себя, пока Чонгук сопротивлялся желанию погладить его по плечу в попытке утешения.       — Вероятно, — Ким оторвался от стены, к которой уже довольно давно прислонялся рядом с Чонгуком. — Пойду вниз, думаю, там есть что-нибудь вкусное.       — Арым уже там, — заверил Чон, — она привела меня сюда, чтобы поставить елку вместе с Ынджин.       — Уже всё готово?       Одного незаинтересованного взгляда Чона хватило, чтобы Сокджин рассмеялся, и когда он, успокоившись, собирался ответить что-то едкое, внизу, в зале, задался какой-то грохот. Словно звук открывающейся входной двери, приносящий с собой шквал дождливого потока и пронизывающего ветра. Кто-то вскрикнул. Когда Сокджин и Чонгук были на полпути к лестнице, все звуки разом стихли. Секундой позже им навстречу вышла Арым. Её лицо было мертвенно-бледным, а тонкие руки обхватили перила в поиске поддержки.       — Он вернулся, — произнесла она дрожащим голосом. — Тэхён вернулся. Он внизу, в зале, стоит весь мокрый.       Сокджин с Чонгуком обменялись быстрыми взглядами спустя минуту остолбенения и поспешили вниз; старший шел первым, за ним Чон, последней следовала Арым. Чонгук мгновенно побледнел, чувствуя, как паника подступает к горлу. Он на автомате спускался вниз, не соображая.       Он не знал, дышал ли в этот момент. Всё его тело было напряжено от предстоящей встречи с Тэхёном спустя пять месяцев. Когда он последним достиг холла, то понял, что Арым и правда ничего не преувеличивала. В центре прихожей, по бокам которой были выставлены бюсты известных философов, стоял Ким Тэхён. Так, словно никогда и никуда он не уезжал.       Он был мокрым с ног до головы. Мать, не обращая на это внимания, заключила его в крепкие объятия. Она, судя по всему, была здесь ранее и помогала девушкам украшать гостиную.       Как ни странно, единственное, о чем думал Чонгук в этот момент, было то, что Тэхён перекрасил волосы в другой цвет. Пока Сокджин и Арым толкались, пытаясь добраться до брата первым, Чонгук продолжал стоять в сторонке и следил за ними словно сторонний наблюдатель.       Волосы Тэхёна все еще были светлыми, но если полгода назад они переливались всеми оттенками золота, то сейчас они были цвета серебра, к тому же чуточку отросли. Кроме черного рюкзака, Чонгук не наблюдал никакого багажа, который привез с собой Ким. Сначала он обнял сестру, затем кузена и кузину, — каждое объятие было наполнено любовью и сдержанностью, и Чон понимал, что он ни капли не изменился. Этих пяти месяцев в Корее с древними родственниками оказалось недостаточно, чтобы наложить на него свой консервативный, расчетливый отпечаток.       Только когда Сокджин осторожно толкнул Тэхёна в плечо, указав в сторону Чона, стоявшего по-прежнему неподвижно, тот, наконец, заметил его.       Было очевидно, что Тэхён не ожидал встретить его здесь — в этом доме, в этом картеле, возможно, даже в этом городе. Его зрачки, казавшиеся неописуемо большими в тусклом свете прихожей, расширились лишь на долю секунды после того, как Ким по-настоящему понял, на кого он смотрит. Он смахнул со лба мокрую прядь, прежде чем обе его руки совершенно инстинктивно двинулись к другу, обхватив его так сильно, что костяшки пальцев побелели. Не было в этой прихожей ни одного, кто бы в этот момент не наблюдал за ними — все ждали очевидное, что Тэхён и Чонгук, лучшие друзья с самого детства, упали в объятия друг друга: руки Чона лихорадочно блуждали по телу Тэхёна, трепетно прижимая его к себе, до сих пор не осознавая реальность происходящего.       Всё вокруг словно замерло. Ни Чонгук, ни Тэхён ни сдвинулись ни на миллиметр, и в этот миг все окончательно осознали то, о чем подозревали ранее: всё кончено. Дружба, в которой не было больше нужды, лишь удушающая уверенность друг друга в том, что они правы, подошла к концу вдали от глаз наблюдателей — и никогда больше не будет такой, как раньше.       Бремя того, что они наделали, тяготило их обоих — того, кто поставил долг и принадлежность семье выше искренней мольбы любимого человека, и другого, который просто исчез, несмотря на клятву друг другу оставаться рядом.       Всё произошло в тот момент, когда Тэхён отвернулся, заставив сердце Чонгука, все его сильное, но чувствительное существо, разорваться от одного движения, и он подумал, что все вокруг видели его окончательную капитуляцию.       Он не мог понять, почему мир продолжает вращаться. В следующую секунду Пак Чимин вылетел из кухни и рассмеялся — громко! — пока Чон отступал понемногу назад, к лестнице. Он чуть не наткнулся на Хеншика и Юнги, которые в этот момент спускались с верхнего этажа, чтобы найти источник всеобщей шумихи. Все отрицательные эмоции, которые могли отобразиться на лице главы, отразились на лице Хёншика, и Чонгук внезапно понял, что Тэхён, вероятно, вернулся в Америку не по приказу отца. Юнги, по правую сторону от него, скрестил руки на груди и смотрел на Тэхёна с выражением, которое могло сравниться только с жалостью.       Мин Юнги обладал этой досадной неспособностью чему-либо вообще удивляться, словно его высокий уровень интеллекта позволял ему предвидеть все повороты судьбы, что могло вызывать у него только апатию, крайне редко — насмешку. У него, кажется, был талант обращать любое непредвиденное неудобство в свою пользу одним лишь щелчком пальца, а затем показывал вверх своего самодовольства, словно это было так задумано с самого начала.       Однако эти мысли вызвали у Чонгука приступ злорадства. Поступок Тэхёна, казалось, было тем обстоятельством, которое Мин Юнги явно не предвидел. И именно это пошатнуло Юнги, что крайне сильно радовало Чона, и он очень наделся, что в этот момент умрут какие-либо принципы (желательно, Юнги).       Чимин сделал несколько шагов назад в тень вестибюля, когда заметил Хёншика в другом конце комнаты, чтобы не помешать его возможному воссоединению с сыном, но Хёншик в любом случае не собирался лить слезы. Он почти грубо схватил Тэхёна за воротник куртки и без слов отшвырнул его в сторону лестницы, где Юнги насмешливо наблюдал за этой прекрасной картиной. Тэхён выпрямился и ненадолго встретился взглядом со старшим сводным братом. Чонгук не мог сказать, кто из них двоих показывал меньше признаков здоровой братской привязанности.       Он предполагал, что Юнги последует за своим отцом и сводным братом обратно наверх, но, видимо, Хёншик сказал ему оставаться здесь, поскольку он не сделал ни малейшего движения, чтобы оторваться от стены или каким-либо образом оторвать свой задумчивый взгляд от Чимина, который с другой стороны комнаты изо всех сил старался скрыться от этого взгляда.       Как только Тэхён и Хёншик скрылись на другом этаже, толпа, которая в недоумении и замешательстве все еще находилась в вестибюле, вдруг зашевелились. Арым схватила Ынджин за запястье и потащила обратно в соседнюю комнату, в то время как Сокджин немедленно повернулся к Чонгуку, который сжал губы, едва взгляд старшего остановился на нем. Он покачал головой, показывая, что не хочет говорить об этом, и Сокджин медленно кивнул, следуя за сестрой и кузиной.       Мать Тэхёна, с другой стороны гостиной, смотрела на Чонгука с открытой враждебностью и презрительной радостью, демонстративно отвернувшись от него, добившись того, что дружба Тэхёна и Чонгука, наконец-то, подошла к концу. Чонгук знал, что она его всегда ненавидела, несмотря на то, что его мать была уборщицей, глубоко уважающая своего сына. Она видела почерк своей семьи в том, как Тэхён только что отвел от него взгляд, будто в этом не было ничего особенного. Вероятно, она видела в этом справедливость, которую упустила двадцать один год назад. После долгого напряженного взгляда темных глаз, она отвернулась и скрылась в другой комнате.       — Не обращай на неё внимание, — вдруг услышал он позади себя голос и с удивлением обнаружил, что именно Юнги заговорил с ним, медленно спускаясь на последние три ступени лестницы. Чон перевел взгляд в сторону кухни: Чимин уже исчез. — Она не понимает его, но думает, что может позволить материнской интуиции парить над его головой.       — И ты это поддерживаешь? — холодно перебил его Чонгук и посмотрел прямо перед собой на Юнги, который стоял к нему очень близко. Ему пришлось смотреть вниз на сводного брата Тэхёна, потому что тот был почти на полголовы ниже его.       — Боже, нет, — фыркнул Мин, взглянув на сад через высокие панорамные окна. — О, гляди-ка, дождь закончился.       И правда, когда Юнги обратил на это внимание, то Чон заметил, что дождь, который почти непрерывно лил над Лонг-Айлендом и островами Нью-Йорка в течение нескольких недель, вдруг за считанные минуты прекратился. Увядшая трава тяжело и неподвижно гнулась под тяжестью инея и воды, которая больше не могла впитываться землей. Впервые за почти неделю Чонгук мог смотреть на море, которое под темным затянутым облаками небом вздымалось в последующем шторме, как будто хотело объединиться с облаками.       Чонгук даже не заметил, как пальцы сами собой сомкнулись вокруг ручки двери террасы, открывая стеклянный проход к крыльцу, где на мокром стекле прибился один оранжево-красный лист, недавно упавший с одного из дубов. На него обрушился порыв холодного воздуха, и он закрыл глаза, позволив приятной прохладе ласкать кожу. Секундой позже он уже стоял на промокших дубовых досках бассейна. Сам бассейн был накрыт брезентом, в котором застоялась морская вода. За исключением каменного стола, слишком тяжелого, чтобы его можно было унести, вся летняя мебель исчезла, и Чонгук стоял у ворот в направлении моря быстрее, чем родилась в голове эта мысль.       Калитка скрипнула, когда Чон открыл её, растерянно остановившись на мгновение, пальцы его обвились вокруг побеленного дерева. Дождь, должно быть, попал на петли, и образовалась ржавчина, — обычно ворота закрывались совершенно бесшумно.       — И куда мы идем? — голос Юнги разнесся по всему саду. Он последовал за ним на крыльцо, засунув руки в карманы штанов, и смотрел, склонив голову. — Я не думаю, что хорошая погода долго продержится.       Действительно, с другой стороны над Коннектикутом небо, казалось, снова стянулось тучами, и очередной порыв бури подхватил его пряди волос, забрался под одежду и секундой позже рассеялся у дома. Чонгук повернулся, увидев Юнги, идущего за ним след в след, пиная старую траву, беспрепятственно шагая вперед.       — Чего тебе надо? — сердито спросил Чон.       — То же, что и тебе, — донеслось в ответ.       — Утопить тебя в океане?       — Подышать свежим воздухом, — ответил Юнги, губы которого расплылись в легкой улыбке. — Но твой план также звучит многообещающе.       Чонгук фыркнул и повернулся, продолжая свой путь и чувствуя себя при этом все более несчастным с каждым пройденным шагом. Ступив наконец на песок, Чон наделся, что Юнги от него отстанет и вернется в дом, однако его ждало разочарование: сводный брат Тэхена ни на шаг не отставал от него, словно они изначально вместе собирались прогуляться, и даже сумел обогнать его.       Чонгук стиснул челюсти и поспешил догнать Юнги, который, казалось, направлялся к морю по кратчайшему пути, по узкой полосе между водой и сушей, которая постоянно изменяла границы и каждые несколько секунд накрывалась белой пеной. Океан казался еще менее привлекательным, чем летом. Большая волна намочила его штанины.       — А кто из нас двоих прыгнет первым, ты или я? — поинтересовался Юнги, скрестив руки за спиной.       — Ты, — вяло отозвался Чонгук. — Лучше перед этим еще привязать к лодыжке тяжелый камень.       Юнги цокнул, Чонгук подозревал, что его отказы старшего забавляли, но не был в этом точно уверен. Всё, что касалось Юнги, казалось Чонгук крайне загадочным.       — Эти волны сразу же выплюнут тебя обратно на берег. Единственное, что ты точно получишь, это пневмония, — фыркнул Мин.       — Всё же лучше, чем видеть твое лицо каждый божий день.       Он и сам знал, что ведет себя словно капризный малыш, пытающийся доказать своему другу по песочнице, как его тяжело терпеть, поэтому его нужно срочно оставить в покое. Эх, если бы это действовало так просто.         — Ах, Чонгук, — Юнги наклонил голову и кивнул на камень, который выглядывал из-под песка. — У меня действительно создалось впечатление, что мы хорошо поладили.       — Это было до того, как я узнал, что ты пришел сюда только для того, чтобы разрушить мою жизнь. Обманывал меня всячески. Приставлял пистолет ко лбу моего лучшего друга, — он повернулся к Юнги и сердито посмотрел на него. — Продолжить?       — Ничто из этого не указывает на то, что ты мне не нравишься.       Чонгук словно рыба глотал ртом воздух, не зная, что ответить, еле сдерживая невеселый смех.       — Ты действительно мастер изворачивать слова других людей, не так ли?       — Не знаю, ты мне скажи.       Он отвел взгляд от моря, чтобы взглянуть на Юнги, который смотрел на него с молчаливой осторожностью.       — Послушай, Чуньян, Юнги, или как мне тебя называть. Очевидно, что мы по разные стороны баррикад, поэтому, пожалуйста, сделай нам одолжение и не пытайся завербовать меня для своих идиотских делишек.       — Так ты все еще на стороне Тэхёна после всего, что он сделал?       — После всего, что он… — Чонгук прервался и был близок к тому, чтобы броситься в волны. — Тэхен — мой лучший друг. Может быть, его больше нет, может быть, мы действительно так… далеко зашли, но я все еще его правая рука. Я все еще нахожусь в его домене и непременно вернусь к нему. Тебе не нужно пытаться превратить это в то, чем это не является.       — А что не так? — сразу же спросил Юнги. — Я не хочу тебя вербовать для чего-то. Поверь, тогда я бы подошел к вещам иначе с самого начала. Я просто хочу, чтобы ты понял, Чонгук, ты мне был очень хорошим другом, и я…       — Я никогда не был твоим другом, — скривился Чон. — Я был твоим доступом к картелю, и ты использовал меня для прокладывания пути к власти. Я до сих пор проклинаю себя за то, что был так неосторожен.       — У меня был доступ и без тебя, — это его не впечатлило, и Чонгук задумался, как он мог оставаться спокойным в такой ситуации. — Я подошел к тебе, потому что… заинтересовался тобой.       — Заинтересовался? — усмехнулся Чон. — Чем же?       — Я слышал о сводном брате всю свою жизнь, — ответил Юнги, не обращая внимания на насмешки Чона, — который рос в Нью-Йорке как наследник многомиллионного картеля и получил все, чего мне не хватало. В то время как в Гуанчжоу я бродил между своими оппортунистическими родственниками, как фишка, и не знал ни дружбы, ни одобрения, пока мне не исполнилось шестнадцать, у этого… Ким Тэхёна в Нью-Йорке было все, о чем я мечтал. В моей жизни были моменты, когда я хотел всего лишь быть похожим на него. Я поднял его до того безупречного образа, которым одновременно восхищался и ненавидел. Когда моя семья решила, что пришло время выпустить меня в мир, я приехал в Нью-Йорк и присоединился к Триаде, как мы и планировали.       Чонгук молчал. Он не мог придумать, что на это ответить: представление Юнги-подростка, сидящего на кровати в темноте своей комнаты, рыщущего в Интернете в поисках фотографий Тэхёна, казалось ему чем-то жалким.       — И тогда я начал за ним следить. Это было вскоре после того, как он покинул школу-интернат в северной части штата. С одной стороны, я боялся, что он может мне понравиться и тем самым усложнит мне то, ради чего столько лет трудились в моей жизни другие люди, а с другой боялся, что он разрушит тот образ, который я так тщательно лелеял всю свою жизнь, — Юнги наклонился к камню, с которым играл подошвой обуви в течение минуты, и принялся убирать песчинки с гладкой поверхности. — Но вместо этого я увидел тебя, Чонгук. Тебе было всего шестнадцать, и ты бесстрашно ходил в каждую дыру, в которую тебя отправляли. Ты терпел каждую рану, каждую несправедливость, молча и без жалоб, и все же в тебе была эта хрупкость, из-за которой я хотел защищать тебя. Я сказал себе, что ты — все, что мне понадобится позже, когда ты будешь рядом.       Юнги не смотрит на младшего, занимаясь камнем, который он промывал от песка в воде.       — Я не знаю, кем ты был для меня тогда, Чонгук, но помню только, что я был разбит, когда заметил, что у тебя есть чувства к моему брату.       — У меня нет…       — Чонгук, ты любишь моего брата, — повторил Мин. — Ты любишь его столько, сколько помнишь себя. Отказаться от всего, что ты любишь и к чему привык, заставляла не дружба, а только самопожертвование своих чувств.       — Вот видишь, — заметил Чонгук, делая шаг в сторону. — Ты снова перевернул все мои слова. Ты вкладываешь мне в ухо абсолютную чушь, потому что хочешь, чтобы я перестал видеть его своим другом.       — Чонгук, — Юнги устало вздохнул, — я тебе не враг.       — Ты очень…       — И я думаю, что дружба тоже закончилась. После того, как он только посмотрел на тебя, тебе повезло, если он не получил твоего немедленного исключения от нашего отца. Я не знаю, что вы с ним сделали, но…       — Стоп! — воскликнул Чонгук, сопротивлялся желанию закрыть ладонями уши. — Возможно, он больше не мой друг, но… это не значит, что я… испытываю к нему чувства. Как ты можешь утверждать такое со всей серьезностью?       — Потому что знаю тебя, Чонгук. С тех пор как тебе исполнилось шестнадцать. Я наблюдал, как ты смотрел на Тэхёна, когда он превращался из самоуверенного, капризного подростка в того… человека, которым является сегодня… — он покачал головой, и ничего, кроме обычной жалости, не было в его глазах. — Ты никогда не обращал внимания ни на одного другого человека в своей жизни, всегда смотрел только на Тэхёна, который снова проводил всё свое свободное время, слоняясь по клубам города.       — Это неправда! — Чонгук почувствовал, как гнев растекался по его венам, отчего пришлось взять себя в руки, чтобы толкнуть Мина в грудь. — У меня… просто не было времени для…       — Это оправдание. Зачем тебе искать кого-то, если человек, которого ты хочешь, был все время рядом с тобой?       — Я…       Юнги, как оказалось, еще не закончил.       — И поэтому ты останешься на его стороне всю свою жизнь, не зная, что Тэхён никогда не полюбит в ответ. Это… так нездорово, Чонгук. Ты никогда не будешь значить для Тэхёна даже долю того, кем для тебя он является. Подумай над моими словами, малыш. Все вещи, которые ты делал когда-либо для Тэхёна, он не вернул тебе ни капли… Ты пожертвовал всем ради него, а он даже не переставал спать с женщинами, которые падали ему на колени…       Юнги в последний раз взглянул на камень в своей руке, который он сначала вынул из песка, а затем с трудом освободил от отдельных зерен. И, протянув руку, швырнул его в море, которое все еще взволнованно колыхалось перед ними. Галька с маленьким всплеском опустилась на поверхность воды и начала тонуть.       — Ты… — Чонгук не хотел усомниться в своем мнении. — Такой предсказуемый.       Это, казалось, действительно его удивило, потому что тот повернулся к нему лицом, и в его темных глазах появился насмешливый огонек, напомнивший Чону глаза Тэхёна.       — Предсказуемый? Чонгук, ты правда думаешь, что я пытаюсь вбить клин между тобой и Тэхёном? Потому что, малыш, он существует и без моей помощи.       — Ты пытаешься меня смутить. Ты хочешь, чтобы я поставил под сомнение единственное хорошее в моей жизни…       — Видишь? Именно об этом я и говорю. Тэхен — не единственное хорошее в твоей жизни. Разве у тебя нет семьи, друзей, которые сделали бы для тебя больше, чем Тэхён в твоих самых смелых мечтах? — он поднял руку, прерывая Чонгука жестом. — Не отвечай на это, пожалуйста. Но подумай над тем, что я сказал. Ты для Тэхёна был лишь счастливой случайностью.       Ох, а он хорош. Он действительно был хорош. Чонгук вынужден был признать, что не ожидал, что пойдет по этому пути, чтобы переманить его на свою сторону, заставляя поверить в его чувства к Тэхёну, когда эта мысль была настолько абсурдной, что он чуть не рассмеялся и покачал головой.       Он никогда не видел в Тэхёне кого-то больше, чем своего лучшего друга, и если Юнги считал, что может повлиять на него с помощью лжи, то впервые в своей жизни он был в корне не прав.       Взгляд Чонгука блуждал по стенам поместья, и он случайно заметил, что занавески окна в комнату Тэхена задернулись. Он на мгновение застыл словно наэлектризованный, а в голове набатом била мысль: Тэхён, должно быть, наблюдал за ним и Юнги во время прогулки на пляже. Эта мысль вызвала бы у Чона приступ тревоги, если б он в тот момент не сгорал от гнева.       Когда он вернулся на веранду, там его уже ждала Арым, чей взволнованный взгляд красноречиво говорил о том, что она ждет, когда Чонгук расскажет о своем разговоре с Юнги. Очевидно, она начала терять терпение, сказав:       — Мой отец хочет поговорить с тобой сейчас. Когда закончишь, мы вернемся в город.       Чон коротко кивнул и собирался уже обойти ее, когда вдруг Арым схватила его за рукав куртки и после секунды замешательства поцеловала его в щеку. Он в ответ сжал ее руку и, отстранившись, направился на второй этаж.       Дверь в кабинет Хеншика была всегда заперта, поэтому Чонгук мягко постучал костяшками пальцев по дереву и, дождавшись ледяного «Войдите!», тихонько прошмыгнул внутрь.       Глава картеля находился в одиночестве, в этот раз даже без своей правой руки — Чонсука, и Чонгук выдохнул, вежливо наклонившись.       — Чонгук, — устало вздохнул Ким, — ты заставил меня ждать.       — Простите, сэр, — тут же ответил он и в знак раскаяния еще раз поклонился. — Я был на пляже и немного расслаблялся.       — И как мне кажется, с моим сыном? Твоё отношение так изменчиво…       — Я не планирую отказываться от своей преданности домену, в который вы меня посвятили, — пояснил Чонгук, стараясь не смотреть в глаза Хеншику, который, к его удивлению, вздохнул и сложил руки на столе перед собой, молча разглядывая юношу.       — Пожалуйста, сядь.       Чонгук недоверчиво последовал его совету и опустился на край деревянной скамьи, подозрительно наблюдая за главой картеля из-под нахмуренных бровей.       — Как ты заметил, мой сын вернулся, — Хеншик откинулся на спинку кресла. — Это обстоятельство очень удивило меня. Мне пришлось узнать, что мой сын накануне своего долгожданного объявления о помолвке уехал из страны. Ты можешь предположить, почему он сделал это?       — Я-я?       — Ты ведь знаешь его лучше, чем кто-либо.       Чонгук почувствовал, как в горле все пересохло, словно песок в самом сердце Сахары, отчего он захрипел:       — При всем уважении, разве вы не спрашивали об этом у него?       — Да, но ответ его был… не достаточно удовлетворительным. Я надеялся, что ты сможешь пролить немного больше света на этот вопрос.       Чонгук поспешно покачал головой, пытаясь выбросить из головы внезапно появившийся образ. Безликая женщина, облаченная полностью в белый цвет, оставлена на пороге алтаря элегантно одетым Тэхеном в черном костюме. Эта мысль наполнила его разрастающейся злобной радостью, отчего он был смущен своей же вдруг возникшей злобой.       — Нет, сэр, боюсь, что нет.       — Что ж, это плохо, — Хеншик задумчиво погладил подбородок, внимательно рассматривая Чона, отчего тот сжался под взглядом, ощущая, как волосы встают дыбом от тяжелого взгляда старшего мужчины. — Но на самом деле я позвал тебя сюда по другой причине. Тэхен снова возьмет под контроль свой старый домен, и ты будешь помогать ему в этом. Всё, как в старые добрые времена.       — Правда? — удивился Чонгук.       — Да. Но должен признать, что он меня беспокоит. Он, кажется, изменился за то время, пока… я не мог контролировать его. Я хочу, чтобы ты следил за ним, — Чонгук, соглашаясь, кивнул и снова поклонился. — Будь на его стороне. Для тебя это не должно быть трудным.       — Это всё? — уточнил Чон, поднявшись со скамейки и снова кивнул.       — Пока всё, — заверил Ким. — Но будь готов. У меня такое чувство, что в ближайшие дни… произойдут кое-какие изменения. Я хочу, чтобы ты оставался бдительным.       — Как всегда, сэр.       Прежде, чем он мог осознать только что прозвучавший диалог, Чон оказался за дверью, которая сразу же захлопнулась за ним, в пустом коридоре. Дождь снова бил во всем стеклам дома, словно никогда и не прекращался. Было только пол пятого, но на улице уже смеркалось, погрузив в такую темноту и дом. В прихожей его ждала Арым в своем красном пальто.       — Готов?       Они поспешили покинуть особняк. Автомобиль девушки, безупречный серебристый Вольво, стоял прямо перед ними на подъездной дорожке, и, поскольку снова начался дождь, Арым с визгом бросилась к водительской двери и распахнула дверцу. Чон тут же последовал за ней, скорее садясь в салон. Арым тут же завела двигатель, и теплый воздух из печки тут же вырвался наружу, начиная обогрев холодного салона автомобиля.       — Два часа, — вздохнула Арым, взглянув на телефон, настраивая маршрут. — Когда-нибудь я отправлю в городскую администрацию письмо с жалобой, если они будут продолжать объявлять о стройках именно тогда, когда я возвращаюсь в город.       — Ага, — усмехнулся Чонгук, — весь мир вращается ведь только вокруг тебя.       Арым проверила свою помаду в зеркале заднего вида прежде, чем повернулась к парню с кислой улыбкой:       — Это было бы скучно, разве нет?       Чонгук уже давно перестал обращать на странности в ее поведении, ему действительно казалось, что она ничем не уступает своему брату — и в эти моменты Чон заставляет себя не думать о Тэхене.       По крайней мере, последние пять месяцев он так поступал, и трудно было поверить, что теперь он захотел вернуться. Его разум почти привык к новому миру без Тэхёна, так что этот удар качнул в нем струну, которую он так давно не слышал. Струна в виде города, который возник так же внезапно и неожиданно, как и его основатель.       Это был самый бессвязный визит в Медленный город, который он когда-либо видел. Никакие слова, никакое место, казалось, не пытались унять его замешательство, когда он внезапно обнаружил себя снова на стене посреди золотого солнечного света, глядя на Тэхёна, стоящего перед ним.       Его волосы переливались серебром, а руки накрывали ладони младшего. Прикосновение вызывало в нем смущение, украсившее румянцем щеки мальчишки, и хотя разум твердил, что нужно уйти, сделать шаг назад, он мог лишь покорно стоять перед Тэхеном, бесстрашно смотревшего на него.       — Мне очень жаль, — прошептал Тэхен, глядя прямо в глаза, — мне очень хотелось поприветствовать тебя как-то по-другому, но… наша дружба закончилась.       — Не говори так, Тэ… — шепотом умолял Чонгук, чувствуя, как по щекам потекли горячие слезы. — Наша дружба — это всё, что у меня есть.       — Чонгук-и, она уже давно стала чем-то большим, — прошептал Тэхен, ласково обхватив щеки юноши ладонями, и нежно поцеловал его...