Почему в этом мире так много жестокости?

По знакомой, уже почти родной, дороге идёт Шото. Он погрузился в свои мысли, отгородившись от мира, и вспоминая вчерашний вечер. Это был единственный день, когда он был счастлив. Его считали равным. Ни уродом. Ни целкой. И это сделал Бакуго, что немаловажно. Ему впервые подарили цветы.… Такие красивые. А ещё пару раз обняли, что казалось, волшебным. Это, можно сказать, был лучший вечер в его жизни за последние 5 лет. Конечно, в его жизни были дни ещё прекрасней, но они угасали среди всей этой тьмы, лишь изредка поблёскивая и давая понять, что всё ещё не так плохо. Эти дни были тесно связаны с его мамой. Рей Тодороки. Добрая женщина с белоснежными волосами, с нежной улыбкой и серыми глазками, которые со временем стали напоминать грозовые тучи. Она всегда давала Шото ценные советы, поддерживала и любила. Она вложила в него всю душу, уча быть добрым и сильным. Она подарила ему первую книгу. Он любил её перечитывать после смерти матери. Она предавала ему сил жить дальше, но сейчас, когда всё стало в тысячу раз хуже с того момента, мысли о маме и этой книге про двух друзей, которые преодолевают всё, но в конце расстаются, заставляют его задумываться о воссоединении с мамой на небе. Но он всячески старался отпугнуть эти мысли. А книгу и некоторые вещи, напоминавшие о маме, он спрятал в своей комнате. Они покоились в нижнем ящике его стола, а ключ лежал в богом забытом шкафу. Сейчас всё было хорошо, он даже не вспоминал о грустном. И забыл о нижнем ящике. Целую неделю к Шото никто не лез, ибо Бакуго не сводя глаз, следил за покоем омеги. На него только насмешливо смотрели альфы с бетами, а омеги либо презрительно игнорировали, либо странно смотрели и что-то шептали. Но шептали так, что Шото не мог ничего разобрать. Может, это к лучшему. Но его паранойя не покидала даже так. Ему казалось, что все это спокойствие — просто затишье перед бурей, и что скоро снова начнется пиздец, только более ужасный. Но за всё это время ничего такого не случилось. Он как всегда старательно учился и помогал Бакуго. Но искренне не понимал, почему Кацуки ещё не отличник с его то мозгами. «Братаны не поймут, на бутылку посадят, или что?» Сегодня Шото очень рано проснулся. В школу нужно было в 8. Опять в этот ад. На улице стало действительно холодать, но в школе было очень даже жарко. Не только из-за батарей, которые зимой холодны, как лёд, а осенью и весной — жарят с пристрастием. Начинаются контрольные. Конец четверти, все дела. Это ещё больше угнетало. Учиться стало проще, он даже пару раз отвечал с места, но это не означало, что ему нравилось ходить в эту школу, тем более, когда все эти учебники за 10-11 класс — призыв к суициду. Лишь взглянув на них, можно впасть в глубокое уныние и отчаяние. Посидев немного в кровати и вспомнив, что сегодня снова в школу, Шото упал и тихо простонал в подушку. Но собираться надо было. Дом у Шото большой, но оставаться в нём ему долго не придется. Как только он найдёт работу, отец подарит ему однушку и забудет про нелюбимого сына. Его сестра и брат были альфами, и ими-то Энджи и гордился. А вот омега в его планы совсем не входил. А ещё он очень не любил находиться в этом месте. Тут всё напоминало о маме и счастье. Но это всё просто напоминало. Ни мамы, ни счастья уже давно нет. Всё такое пустое. Архитектура, интерьер, всё выглядело эстетично, ничего лишнего. Но для Шото здесь было пусто и неуютно. Не было ничего живого. Ни растений, ни животных, ни людей. Один вездесущий камень и давящая тишина высоких потолков. Люди были лишь на картинах. Горничная раз в три дня приезжала, чтобы убрать весь особняк. Эта бета была хорошей, она спрашивала, как у Шото дела, и часто хотела побыть в роли психолога. Но Тодороки ничего не рассказывал ей, ибо боялся, что та случайно проболтается папе. Паранойя никогда его не оставляла. Единственное место, в котором он с удовольствием проводил свое время — маленькая библиотека. Она казалась ему даже уютнее, чем собственная комната. Двухместная софа, пушистые ковры кофейный столик, много растений и два больших, довольно старых шкафа. Но красота же была не в шкафах, а в книгах. Один шкаф посвящался русской, преимущественно классической литературе, другой — зарубежной и современной. Шото просил на день рождения только книги. Они спасали его от грусти, заботливо принимали в свой мир, пряча на несколько часов от суровой России… реальности. Шото зашёл в свою книжную обитель, положил книгу Марка Твена, которую брал почитать на вечер, на кофейный столик, чтобы, придя домой, дочитать. Полив цветы, он остановился на минуту, вдохнул аромат цветов, что ещё не скоро завянут. Они придали ему сил, теперь он вроде бы проснулся. Собравшись до конца, он взял свой телефон, вышел из дома и пошёл пешком до школы. Никто не знал, где он живёт, кроме Деку и, теперь, Кацуки. За ним часто ходили и издевались. Но он вёл их долгими путями в самую чачу так, чтобы от него быстро отставали, и это работало. А если кто-то и доходил до его дома, то он просто не верил, что Тодороки живёт в таком особняке. Когда он уже стал подходить к школе, он снова начал ловить на себе взгляды людей. Ему сразу стало мерзко и неприятно. А от взгляда одной омеги, которая подозрительно хитро и весело смотрела на Шото, мурашки пробежались по спине. В школе его встретил лучший друг — Мидория, вместе они дошли до класса. Первые уроки всё было спокойно, но на четвертой перемене стало твориться нечто странное. Шото сидел за своей партой, читал учебник, с которым они будут работать следующий урок, и никого не трогал. Всё как обычно. Но в кабинет потихоньку начали подтягиваться его одноклассники, которые что-то бурно обсуждали. Омеги злобно сверкали в его сторону взглядами, словно критикуя его. Остальные ничего не говорили, лишь смотрели и хихикали. А те, кто был в «банде», что раньше всегда к нему лезла, активно жестикулировали и спорили о чём-то. Шото никогда не желал вслушиваться и знать, чем нынче интересуются такие, как они, но его уши сами улавливали маты и *непереводимый бандюганский сленг*. В этом полилоге, в котором невозможно было что-то разобрать, тем более на таком расстоянии, часто мелькало слово «Жопа». Начался урок русского языка, вела который строгая альфа, которая так много кричала каждый день, что её голос стал немного сиплым и хриплым. Когда она сильно уставала, это было очень заметно. Учились все довольно хорошо, ибо просто так люди в старшие классы не попадают. Конечно, если немнооооожечко заплатить, то тебя и без мозгов примут. А если учесть, что это школа платная, то родители у учеников вполне могут заплатить. Но это так, ерунда. Учились-то хорошо, а вот с дисциплиной всё было плохо. Бедные учителя. Шото было их искренне жаль. Он, правда, не понимал, почему такие молодые люди идут учить таких детей, а потом становятся вечно усталыми, злыми, жестокими и нервными. Человека очень часто определяет его окружение, ведь именно под влиянием общества человек становится таким, каков он есть. Это и Шото касалось, что очень прискорбно. Весь урок дети шушукались и шептались, заставляя учителя злиться. Шото пытался вникнуть в тему, но мало что понимал из-за шума. Учитель давно уже знала, что единственный способ заставить учеников заткнуться — дать им задание. Она заставила весь класс писать сочинение. Сдать нужно было до конца урока. Вот тогда наконец-то настала тишина. Шото тяжело вздохнул и в очередной раз пожалел, что оказался в этой школе и классе. Как только прозвенел звонок, все выскочили из класса со скоростью света, и пошли в столовую, ибо началась большая перемена. Тодороки встретился с Бакуго взглядом. В школе они старались особо не контактировать. Ну, Шото старался. Ох, уж эта стеснительность. А вот Бакуго не понимал, в чем прикол и часто лез поговорить. Вот и сейчас. Он подошёл и хотел обнять, но смущенный омега юрко вывернулся, мило улыбнулся, помахал ручкой и ушёл на крышу кушать, оставив Кацуки с носом. Шото надел свой кардиган и как всегда вышел на крышу, чтобы встретиться с Деку. Подойдя к другу, Шото достал свой обед и присел рядом. Его бенто было небольшим. Он ел довольно мало, у него никогда не было сладкого, в основном — мясо и салат. Деку же наваливал себе по три контейнера, не желая есть рядом со сверстниками. Молчание длилось довольно долго. Мидория любил говорить, но он уже привык, что Тодороки нравится просто молчать, поэтому просто доел, дотронулся до плеча Шото и уже хотел уходить, но тот внезапно заговорил, словно прикосновение вывело его из раздумий. — Сегодня весь класс какой-то шумный. На меня пялили и над чем-то смеялись, ты не знаешь, почему? Деку ждал этого вопроса. Но очень не хотел отвечать и обижать его. — Эм, ну это… Какая-то омега сделала топ, в который вписала почти всех наших одноклассников. Ты там тоже есть, — промямлил зеленоволосый. Это ввело Шото в ступор. Он? В топе? Он был на 90% уверен, что его звание в нем — «главный лузер по жизни», или что-то того типа. — Спасибо, что объяснил. А ты не знаешь, про что там? — эта новость разожгла в нем интерес, хотя он и так знал, что там будет. — В нашем кабинете под листом с расписанием спрятали этот топ. Сам посмотришь, мне пора, прости. Мидория поднялся и пошёл к лестнице. «Не хочет говорить, значит, там что-то плохое». Тодороки всё же решился посмотреть, что же это за топ такой. Спустившись в кабинет своего класса, он подошёл к классному уголку. Сейчас в кабинете сидел классный руководитель. Она всегда разрешала ему здесь находиться. Обычно он тут прятался от шакалов. И сейчас, заполняя классный журнал, Зинаида Петровна не обратила на него внимания. Тодороки и Бакуго были родом из Японии. Их привезли в эту прекрасную страну их любимые и заботливые родители. Кацуки был вундеркиндом и сразу выучил не только русский, но и в совершенстве овладел матами. Учил с пристрастием. Шото тоже не промах, но столько матов он выучить не смог. Кацуки — непревзойдённый мастер, а его учителя — легенды. Деку был русским мальчиком по имени Даша, кхм-кхм, Михаил. Мишенька поучил такое прозвище от Шото, ибо поначалу ему было проще так говорить. Мишенька — Мидория. Да и звучало необычно и мило. Также его часто называли ни Мишей, а Машей, а то и Дашей. А потом Деку (японская Даша) привязалось к нему окончательно, и даже учителя стали так его звать. Шото приподнял листик с гигантским расписанием на неделю и увидел другой листочек в клетку с откусанным уголком, на котором были написаны «призовые места» и фамилии. Напротив фамилии Шото стояла номинация «САМАЯ АХУЕНАЯ ЖЁПА 20ХХ». Выше его фамилии был Бакуго. У него был титул «ВЕЛИКИЙ ТРАХАРЬ ВСЕЯ ДЕРЕВНИ». Шото охуел по-японски, отпустил листочек и ушёл в туалет. Учитель также не обратил внимания, на этого бледного, как призрак, мальчика. Теперь он уже понимал, куда направлены все эти взгляды, и почему столько внимания в адрес его скромной персоны. Зайдя в туалет и убедившись, что в нём нет никого, Шото подошёл к зеркалу и обернулся, рассматривая своё необъятное сокровище. «Она же обычная, в чем прикол?» Он постоял так ещё минутку, покрутился, шлёпнул себя и успокоился. Он впервые вот так вот разглядывал себя. Обычно ему было откровенно плевать на свою внешность, особенно последние года два, когда он думал о совсем других проблемах. Вдруг в туалет зашли двое омег. Они заметили Тодороки и, одновременно переглянувшись, улыбнулись. Зашуганный Шото просто вздрогнул и опасливо обернулся, надеясь, что это просто его загоны, и они пришли не по его душу, а просто поссать. — Ну, что, неужели у него настолько большая жопа, что он попал в топ¿ Шото смутился, но его чувство справедливости не дало ему промолчать. — А вы что настолько стрёмные, что не попали в топ вообще? Это показалось Тодороки недостаточно едким и хорошим ответом, но с омегами прокатило. Они обиделись, а один очень даже разозлился. «Тс, сейчас обоссытся от злости». — Паш, он охуел, пойдём въебём ему. Другой был не таким решительным и стал успокаивать своего вспыльчивого друга. Пока они орали, Шото под шумок смылся из туалета. Оставалось всего три минуты до звонка. Шото не спеша, поднимался по лестнице на третий этаж. Он погрузился в свои мысли и не услышал приближения опасности. Его инстинкты зашуганного мальчика в этот раз подвели. Какой-то альфа, перешагивая через четыре ступеньки сразу, дошёл до Шото и смачно шлёпнул его по заднице, присвистнув. — А в топе не наврали, — задумчиво протянул он. Шото чуть не потерял равновесие от такого удара. Он с охуевшими глазами уставился на альфу. Если бы он мог, он бы спустил того с лестницы, но сейчас, впрочем, как и всегда, он думал, как бы не заплакать позорно от злобы и обиды. Тодороки уже постарался забыть и поскорее отправиться в кабинет, но он услышал странный звук. Повернувшись, он увидел Бакуго. Он смачно ударил того альфу по правой ягодице. А потом кулаком по копчику так, что тому пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Это было больно. Синяк точно остался. — Бля, вот жаль, что ты тоже не попал в этот топ. У тебя пиздатая жопа, аж завидую. Альфа, злобно посмотрев на Бакуго, задел его плечом, что-то прожужжал про себя, успел подмигнуть Шото и стал спускаться вниз по лестнице. Плюнув куда-то рядом с подоконником, он агрессивно поспел в свой класс, но его остановила техничка с фиолетовыми волосами, всем своим видом показывая, что бедный парень умрёт раньше срока. Она злобным и высоким голосом начала орать на альфу. Плевать, что они на первом этаже, где учатся сейчас первоклашки. Крик был на всю школу. Альфа вжался в стену. Казалось, его уже контузило. Под конец старушка прошептала: «Иди, бери тряпку в зубы и мой (попу) стену». Альфа послушно двинулся в сторону туалета. Больше его никто и никогда не видел. Можно было бы и поблагодарить её за достойное наказание тому сутулому псу, если бы она не орала на всех без разбора. Она была той ещё стервой. Тем временем до звонка оставалась минута. Тодороки смотрел вниз, думая о причинах такого поступка Кацуки. Тот уже начал волноваться и спросил, всё ли в порядке с омегой, но он просто отрицательно помотал головой и тихо промямлил «спасибо». Бакуго улыбнулся и отправился в класс. Тодороки опомнился и тоже поспешил на урок, ибо учитель биологии был строгим и ворчливым. Это был последний урок. И по всем канонам он тянулся до дьявола долго. Шото спокойно сидел и рисовал цветы на обороте тетради. Бакуго откровенно плевал на пестики и тычинки, он просто спал. Учитель пытался нормально объяснить тему, но поняв, что всем всё равно, просто заставил класс писать конспект в который раз в году. Шото очень не хотел и решил хотя бы раз в жизни побыть бунтарём и не послушать учителя. Он продолжил рисовать цветы. Учитель биологии говорил о фотосинтезе, цветах и дыхании. И Шото пришла странная, но и в то же время красивая идея. Он смотрел пару аниме, и оттуда он узнал о ханахаки. Ему очень понравилось это. Ему в голову пришли строки, и он их записал. «Просыпаясь, сердце дышит, дышит мягким воздухом, Услышь, услышь его биение, услышь эти чувства. Узнай, почему я задыхаюсь перед сном, Пытаясь не уснуть перед окном». Тодороки окружил эти строки цветами, а внизу, посередине, нарисовал сердце, пытаясь нарисовать его анатомически правильным. Учитель заметил, что все пишут, а Шото смотрит куда-то в сторону окна (где как раз сидел Бакуго). Он тихонько подошёл к нему и взял из рук листочек, вырванный из тетради. Шото испугался и моляще посмотрел в глаза учителя, но тот был так выведен из себя бандюганами класса, что лишь злобно и с предвкушением чего-то интересного ответил на взгляд омеги улыбкой. Он вышел к доске и красиво и с выражением, но с нотками осуждения и сарказма, прочитал строки, написанные Тодороки. — У нас тут в физмате гуманитарий завёлся! Тот смутился и максимально сильно слился с партой, чтобы его не видели. Про себя он уже успел подумать: «Jigoku, watashi wa mushiro nihongo de kaku». Некоторые удивлённо вздохнули, кто-то стал злорадно хихикать и строить теории, кому же было адресовано это послание, и что же означают эти строки. Кто-то подумал, что Шото чем-то болен, и начали распускать тупые слухи. А Бакуго уже немного догадывался, хоть это и было самонадеянно. Тонкая обеспокоенность пронеслась, когда он услышал о «болезни» Шото. Кацуки и он встретились взглядами, а потом резко отвернулись. Этот образ смущённого и испуганного Шото остался в памяти надолго. Кажется, даже румянец проявился на его щеках. Так и прошёл очередной, не слишком хороший, но не слишком плохой день.