M2M

Сеул, десять лет назад

      – А ты всегда в водолазках ходишь?       – А ты не пробовал заморочиться формальностями? Я всё ещё твой начальник, между прочим.       – Ты заставляешь меня писать заявление об увольнении по собственному желанию и уходить отсюда через три месяца, так почему я должен заморачиваться?       Кун еле слышно прокашливается и качает головой, наблюдая за тем, как Чону перед ним переписывает образец под себя, старательно выводит каждую букву своего будущего приговора. Он никогда не мог понять, что у него на уме, и до сих пор не понимает. Чону своенравный, всегда не особо охотно выполнял поручения, и это не самые плохие качества, может, но управлять такими подчинёнными сложно. Чувствовать себя в безопасности, верить, что в спину не прилетит нож, – невозможно, поэтому Кун и идёт на крайние меры. Как только Чону попался на первом же мелком пособничестве (хотя тут впору уволить всех, высокоморальные долго не выдерживают) – это было использовано против него.       И это, конечно же, его опасно обидело.       – Юно не вывезет эту работу, так что если ты вдруг возлагаешь на него какие-то надежды – придумай запасной вариант. Так, на всякий случай. – Ну конечно, куда же без колкостей, без плевков уязвлённой гордости. Скрытых угроз? – Не то чтобы я сомневался в его умственных способностях, но он очень легко поддаётся чужому влиянию. Хотя, может, перерастёт, кто знает.       – Я знаю, Чону, поэтому документы на его перевод в Кёнги готовы, там проще.       – Он расстроится, вся его семья здесь.       – Знаю.       – А меня ты попросту выгоняешь на улицу.       – Не прибедняйся. Я больше чем уверен, что ты уже сейчас не можешь дождаться декабря, когда последние твои три месяца здесь пройдут.       Чону смеётся:       – Ладно, твоя взяла. И всё же. Всегда водолазки? – И взгляд цепкий, хитрый, с прищуром.       – Горло слабое, – коротко отвечает Кун, не желая развивать тему. Он надевает очки и подпирает подбородок рукой, прежде чем вернуться к печати рапорта; изредка клацает компьютерной мышкой, исправляет мелкие ошибки.       – Значит, это правда?       – Что именно?       – Ребята говорили про опухоли в гортани, но ты никогда особо о себе не распространяешься, так что это всё было на уровне непроверенных слушков.       – Пусть там и остаётся.       Чону улыбается и опускает голову в стол: он всё понимает, чёрт бы его побрал, трижды. В кабинете за закрытой дверью тихо, коридорный шум долетает сюда только в виде обрывков телефонных трелей или чересчур громких окриков диспетчеров, которым проще рявкнуть что-то по громкой связи сразу всем, чем дозвониться нужному сотруднику по отдельности. Жалюзи опущены, лампы дневного света не щёлкают, и, казалось бы, можно расслабиться, но нет – Кун всё равно напряжён. Потому что его интересует:       – Куда планируешь податься потом?       – Боишься меня?       – Нет. – Да.       – Ну и правильно. – Чону заканчивает писать и протягивает Куну заполненный бланк, тут же выпрямляя спину и лениво потягиваясь со вскинутыми вверх руками. Ему всего лишь двадцать, а ведёт себя так, словно все пятьдесят, и ему половина планеты должна денег. Что в какой-то мере восхищает – не переигрывает и всё равно создаёт впечатление наивного мальчика с огромными глазами, готовым слушать мудрых людей днями напролёт. Слушать, записывать, делать выводы и использовать против. – Пока не знаю, куда именно, но из столицы я точно уеду. Меня-то здесь ничего не держит.       – А отец?       – А что отец? Он стал моим отцом только для того, чтобы получать пособие до моего совершеннолетия, после – никогда особо не заморачивался бедами приёмыша. Теперь я могу идти?       – Да.       Когда Чону выходит из кабинета, Кун решается попросить:       – Присмотри за ним, ладно?       Ответа не получает – просто дверь некоторое время ещё остаётся приоткрытой, а потом Чону всё же опускает за собой ручку.       Странно, но единственное, в чём уверен Кун, – что Чону понял просьбу, понял, о ком речь, и обязательно её исполнит.       Снова саднит горло, и это уже так, мелочи.       Ближе к концу рабочего дня Кун встречает в коридоре Юно и, поддавшись глупому порыву, треплет его по пшеничным волосам; Юно роняет стаканчик из-под кофе – хорошо, что уже пустой – и смотрит так, будто к нему призрак прикоснулся и позвал на ту сторону сплясать танго. Рано или поздно ему придётся повзрослеть, к сожалению.       Домой сегодня Кун не идёт. Ещё вчера он отвёз пса родственникам и до сих пор не избавился от жалобного скулежа в ушах – собака чувствовала, что что-то не так, в отличие от двоюродного брата и его жены, которым хватило не особо развёрнутого: «Уезжаю в командировку, на месяц где-то, присмотрите за Бинго, пожалуйста». Как бы смешно ни звучало, вместе с двумя мешками корма Кун оставлял ещё и часть души, но выбора не было.        «N-IT» после закрытия встречают его мелким летающим дроидом ещё на подходе к зданию и проводят по нужным стеклянным коридорам к дальнему лифту, лифту вниз, и десять этажей под землю – это довольно страшно, хоть и не впервые. Как только зеркальная кабина останавливается, Куна перехватывает опрятный парень в полосатой рубашке и просит следовать за ним. Мимо пустых серых стен, одинаковых дверей без номеров и табличек и нескольких контрастно ярких пожарных ящиков.       Чуть позже, когда переодетого в больничную рубашку и лежащего на неудобной кушетке в окружении десятков приборов Куна опутывают тонкими проводами, он обращается к японцу, чьё имя за несколько коротких встреч так и не смог запомнить:       – У меня нет привычки оспаривать приказы, и это доказано тем, что я сейчас лежу здесь, а не судорожно составляю завещание. И вы знаете, что я никому ничего не расскажу уже, так что… Я могу задать вопрос и получить честный ответ? – Юто? Ютан? Кажется, просто Юта. – Мне интересно, чем он вам так насолил.       Юта отрывается от планшета в руках и хмурится:       – Проект номер десять? Он вышел из-под контроля, вот и всё. Мы не знаем, что он планирует, самообучаться или собирать армию. И то, и другое?       – Знаете, я ведь просил честный ответ, а даже приговорённым к смертной казни серийникам не отказывают в бургере с газировкой за день до.       До последнего не хочется осознавать себя гниющим куском мяса. Сравнение с теми, кому некуда деваться, видимо, действуют на Юту, и он двигает стул ближе к Куну. Видимо, ему и самому хочется выговориться – когда проворачиваешь такое с почти что незнакомым человеком, который не в курсе твоих хвостов, проблем, грехов, то облегчение испытываешь ярче. Можно показаться самому себе чище и лучше, чем когда в очередной раз скидываешь на чужие плечи собственные камни.       Юта – один из ведущих инженеров «N-IT» и в последнее время занимается только одним проектом, спонсируемым несколькими частными кошельками, а не из бюджета государственной айти-компании. Тени под глазами у него с каждой встречей глубже, движения более суетливые, а взгляд – острее. Он сразу предупредил Куна, что в положительном исходе проекта не уверен никто, а сейчас вдруг начинает откровенничать:       – Тэн – наша первая попытка совместить созданное в лабораторных условиях тело и искусственный интеллект. – И Кун понимает, что его давно похоронили. Ещё в момент, когда вызвало к себе высокое начальство и, без предисловий поинтересовавшись: «Сколько тебе дают врачи?», выслушав тихую исповедь, бесцеремонно выдало последнее задание. – Можно сказать, лично моё детище и лично мною упущенное.       – Я знаю, что сбежал он феерично, но не в курсе, насколько.       – Мне пришлось посетить одиннадцать похоронных церемоний за три дня и выписать чеки пострадавшим родственникам не на один десяток миллионов. И вот уже месяц как мы не можем его поймать. Выследить, повлиять дистанционно, попытаться перезагрузить всё вслепую – ничего. Найдёт его только ему подобный.       – Почему выбрали именно меня? – Но тут несложно догадаться.       Юта несколько раз легко пожимает плечами:       – Потому что это самый безболезненный вариант. Ваша должность подразумевает связи, влияние, ваше тело – опыт и, если угодно, разум. Это комплимент.       – Спасибо. Но вы сами говорили, что не уверены в исходе. – Кун всё так же размеренно дышит, даже когда ему на голову надевают тонкий металлический обруч. Ему не страшно и почти что не обидно, почти, он переживает за Бинго и за Юно.       – В любом случае, это быстрее и… дешевле. И не так ударит по финансам и репутации в случае провала. Создание синтетика – процесс дорогой и долгий.       Вот и вся правда – дешевле вживить сознание в умирающее тело и надеяться на волшебное исцеление, чем возиться со всем с нуля. Интересно, почему Бог до такого не додумался? Куда смотрят богохульники? Кун усмехается в последний раз:       – Надеюсь, всё получится.       – Поверьте, я надеюсь не меньше вашего.       – Охотно верю.       – Можем начинать?       – Да.

***

      Спустя неделю Кун возвращается из короткого отпуска неуловимо изменившимся. Ему говорят об этом чаще, чем вытягивают вслед шеи и недоумевающе переглядываются. Вечно уставший и кашляющий, он всё такой же строгий, но осанка ровнее, да и на работе больше не ночует, заваленный подвисшими делами, управляется с каждым в срок – «Тебя будто подменили», шутят коллеги. Юно с перепугу чаще позорится, Чону – смотрит настороженно и особенно ничем не выделяется от понедельника до понедельника, считая дни до желанного увольнения, всё хорошо.       Всё слишком хорошо.       Не считая того, что Бинго страшно покусал его и долго лаял, не желая возвращаться к хозяину; брат сдал взбесившегося шоколадного лабрадора в приют.

***

      С временным переселением аналитиков – но ведь всем известно, что нет ничего более постоянного, чем временное – проблем заметно прибавляется. Кун хватается за голову из-за всего, начиная неспособностью подчинённых поделить смены без ругани и заканчивая унитазами, которые засоряются каждый день. Графики дежурств он скидывает на Юно, туалеты – на Чону, и нет, ему не стыдно, потому что отчёты для статистических бюро никто не отменял, ровно как и проверки антикоррупционщиков, и публичные выступления, и важные встречи на уровне глав различных департаментов. Аналитикам вечно что-то нужно, они постоянно полны претензий и якобы_рациональных предложений, и конец каждого рабочего дня Кун ждёт только для того, чтобы все куда подальше свалили, и он мог подумать над каким-то спорным делом в тишине.       Он заваривает себе чай с мятой, умывает лицо и готовится сделать несколько звонков, пока ещё не слишком поздно, как в кабинет врывается молодой лопоухий дежурный:       – Шеф, там парень какой-то странный, просит лично вас.       – Мне некогда, Сычен, пусть пишет всё на бумаге, я утром посмотрю.       – Он уже час как не уходит?       – И что мне сделать? – Кун начинает злиться. – Он что, буйный, что ты не можешь с ним справиться, или…       – Он просил передать, что его зовут Тэн.       Телефон выпадает из вмиг ослабевших пальцев на стол.       – Тэн? Ты уверен?       Дежурный немного заикается:       – Ещё сказал что-то вроде «Юто может идти в задницу со своими идеями», но я не уверен.       – Юта.       – Что, простите?       – Ничего. Отведи его в допросную, я сейчас подойду.       – У меня пересменка, так что его проведёт офицер Чхве.       – Хорошо.       Кун проверяет и снимает с предохранителя табельное оружие. Он не чувствует страха, все его движения будто бы оттачивались специально для сегодняшней ночи, но даже удивления на эту тему не испытывает, и это странно. Карман штанов оттягивает складной нож – момент не обязательный, но пусть. Слух обостряется, руки чуть трясутся на нервной почве, а сердце бьётся спокойно, размеренно.       С каждым шагом вглубь коридора он ближе к своей цели, к которой шёл всю жизнь. Выследить, ухватить за вечно ускользающий из виду хвост, обезвредить, обесточить. Выследить, ухватить за вечно ускользающий из виду хвост, обезвредить, обес…       – Кун! Мне нужно с тобой поговорить! – О нет, только не это.       Цокот каблуков главного аналитика Департамента внутренних дел сложно спутать с другими. Ему впору бы танцевать степ за деньги, а не выдумывать себе каждый раз новые проблемы в виде мифических заговоров преступных картелей, масонов и кактусовидных пришельцев с Венеры. Низкий, лысоватый и полный, он напоминает Куну персонажа какой-то старой доброй комедии, возможно французской, и воспринимать его всерьёз всегда было непросто.       – Помнишь, я хотел поговорить с тобой по поводу «N-IT»? Несколько членов парламента выкупили этот полудохлый стартап, и знаешь, что…       – Это не может подождать?       – Это ждёт уже около месяца. Я хочу поговорить с тобой с момента, как ты вернулся на работу, но всё никак. Сейчас-то ты можешь уделить мне время? – Мужчина практически бежит рядом, подпрыгивая, а Кун даже на немного не замедляется.       – Зайдёшь ко мне через час.       – Нет, считай, я пришёл к тебе уже сейчас.       Дальше всё происходит с ужасающей скоростью: Кун открывает дверь и видит его, проект номер десять, склонившегося над господином Чхве, который явно находится в отключке. Тэн похож на восемнадцатилетнего мальчишку, с вздёрнутым носом, огромными кукольными глазами и широкой белоснежной улыбкой. Одет он уже в форму с чужого плеча, и с первого взгляда так и не скажешь, что не человек. Но он опасен – это Кун знает наверняка, поэтому тянется к пистолету. Он совершает ошибку и смотрит Тэну в глаза; беретта возвращается в кобуру.       Вспышка.       Кун видит мужчину, который неестественно выгибает спину. Он опутан проводами, он кричит, ему больно, но широкие ремни не дают ему сбежать, пока целых три врача (нет?) в серых халатах вспарывают ему щеку и что-то вживляют в открытую рану. Кто-то кричит и просит озаботиться анестезией – ему так же громко и резко отвечают, что нельзя, иначе организм отторгнет имплант, и всё закончится весьма плачевно. Ещё вспышка – и монотонный голос начинает задавать вопросы:       «Как тебя зовут?».       «Сколько тебе лет?».       «Как зовут твоего любимого пса?».       За каждый неправильный ответ – разряд электричеством.       Когда мужчина приходит в себя, то с ужасом понимает: это был он сам. Чудовище Франкенштейна своего времени, забывшее о своих создателях, с трудом помнящее то, чем жил до «чудесного» превращения. Мерзко оглядываться и видеть, что он натворил в порыве ярости обычным складным ножом, которым никогда раньше не пользовался. Света в помещении больше нет, всё красное, тихо, как в склепе. Кун падает на пол и хватается за гудящие виски. Щеку жжёт, голова невыносимо болит, а всё тело хватают непонятного происхождения спазмы, с ног до головы.       Тэн отбирает у него нож с тихим шёпотом:       – Я просто снял все блоки в твоей голове, потому что ты должен знать, ты должен помнить, что они с тобой сделали. Их цель не оправдывает средства, их ничего не оправдывает.       Кун не понимает, кто он, человек или робот, больше живое или практически полностью запрограммированное. Да, имплант смог повлиять на работу его организма, да, раковые клетки были подавлены, но что в итоге? Что в итоге осталось от самого Куна? Жалкие остатки, задавленные алгоритмами. Не вдохнуть нормально, не выдохнуть, не почувствовать вкус еды, не почесать собаку за мохнатым ушком. Юта мог бы объяснить, но не стал, и вот что злит по-настоящему.       – Ты можешь пойти со мной, – тихо предлагает Тэн, с жалостью наблюдая за чужими судорогами. – Я только недавно узнал о тебе и хотел поговорить, но всё вышло из-под контроля. Я ещё многое не умею, – почти что шёпотом.       Шум, сейчас очень нужен шум. Кун кое-как умудряется зацепить ногой ближайший стул и почти ликует, заметив в глазах Тэна тень испуга из-за громкого скрипа ножек по плиточному полу. Выходит, он и правда пришёл один, и это не диверсия, а всего лишь неуклюжая попытка справиться с персональной ищейкой.       – Зачем ты сюда пришёл? Завербовать меня? Иди к чёрту, тупая машина. – Стул с оглушительным грохотом падает, и Тэн тут же вскакивает на ноги, готовый бежать.       Беги, корчась от боли, думает Кун, беги и не оглядывайся. Он не понимает эту агрессию, не понимает себя, свои мысли, тело. Оставаться в сознании с каждой секундой всё сложнее и сложнее. Он отключается и приходит в себя несколько раз, пока не начинает из-за жгучей мигрени слепнуть. Руки не слушаются, и тело само реагирует на потенциальную опасность, но это не угроза, а перепуганный насмерть Юно. Кун опускает схваченный в порыве пистолет и подтягивает колени к груди. Слышит тихие всхлипы:       – О господи, блять... Блять, блять, блять...       Прости.       – Сразу свалишь и скажешь, что ничего не видел. Понял?       Кун уверен, что Юно со всем разберётся за него.       Потому что эксперимент Юты явно провалился.