Театр, драма, Гарри Стайлс

Сцена 1

Гарри шагами измерял сцену и громко спорил с Зейном, одной рукой судорожно дёргая свои волосы. Они были непривычно прямыми и торчали во все стороны — смотрелось странно, но Луи находил это забавным. Стоило ему осознать, что Гарри очень волновал его, как любые мысли о нём неожиданно стали такими… легальными. Как будто симпатия давала право думать о её предмете постоянно. Размышления и фантазии о Гарри могли зайти далеко и уже не вернуться оттуда, это отвлекало от работы, от реального мира и особенно от Алана Стрэнга, но Луи не жаловался. Он позволил себе расслабиться и плыть по течению. Кто знает, возможно, это последние дни свободы перед тем, как маленькая безответная влюблённость Луи выйдет из-под контроля и начнётся полоса невероятного дерьма? Инстинктивно он знал, что именно так всё и будет. Как предсказуемо, правда? Луи хотелось истерически смеяться: ситуация до чёртиков банальная — загадочный парень, нездоровое любопытство к его персоне и желание узнать, что стоит за этими метаморфозами и срывами. Да, он не ищет (никогда не искал) лёгких путей, идёт напролом и всегда верит, что достигнет своей цели. Луи считал этот подход к жизни неким козырным тузом – он находил новый ориентир и невозмутимо шёл туда, куда велело ему сердце. И брал от жизни всё — пока даёт, надо брать, халява — это вещь непостоянная. Так ли выглядит настоящая целеустремлённость, или Луи просто немного (много) обнаглел? А подготовка к премьере «Эквуса» шла своим чередом, очень медленно и основательно. Закончилась вторая репетиция в зале, после неё остались режиссёр, сценарист и Найл, который потерял телефон и сейчас искал его, растерянно бегая за кулисами в уличной обуви и куртке. А ещё остался Луи. Он занимался тем, что ждал Найла и насмехался над его рассеянностью. — Слушай, у меня такое ощущение, что это ты спрятал его. У тебя слишком довольная физиономия. — Конечно. Я с любовью и заботой засунул его себе в зад. Всё для тебя. Нет, мальчик мой, я не прятал твой телефон. Смирись и пойми, вещи нужно складывать на свои места. Найл продолжал чертыхаться и заглядывать под лавки, в коробки, шарить за декорациями и завалами реквизита. Луи посмеивался. — Я-то думал, это ты мой мальчик, — через какое-то время пошутил Найл. Он кряхтел как курочка-наседка и ползал на коленях, чтобы заглянуть в проём между стеной и кучей пыльных декораций. Луи едва сдерживал совершенно идиотское хихиканье. — Ты думаешь, я не заметил, но я заметил. Не флиртуй со мной, бессовестный. — Позволь напомнить, что ты уже не малолетний девственник, чтобы смущаться, — Найл засмеялся и направился к служебному выходу. — Посмотрю ещё в гостиной, а если и там нет… то проверю твою задницу. Луи, разумеется, не стоило пропускать такой подкол мимо ушей, но именно в этот момент он услышал голос Гарри со сцены: — Мы же уже набрали людей! У нас сто лет назад был готов сценарий! Почему они не… Вот чёрт! Бен молчал — почему он ничего мне не сказал? — он наверняка активно жестикулировал, как делал всегда, когда выходил из себя. Интересно, интересно. Луи замер, чтобы не выдать своего присутствия. Вероятно, режиссёр решил, что они ушли — и не удивительно, Найл же топает за двоих. — Я возмущён не меньше, — послышался ответ Зейна. — Но мы должны были предвидеть это. Гарри что-то обдумывал и бесился как никогда раньше. Было несложно услышать его громкие шаги, он нервничал, что-то рычал себе под нос и пытался держать себя в руках. Луи остановился за занавесом, надеясь остаться незамеченным, и стал внимательно вслушиваться. Гарри и Зейн, как и большая часть зрительного зала, были вне его поля зрения, но видеть их было совсем не обязательно. Речь шла об «Эквусе» — о чём же ещё? Неужели постановку собирались отменить? Как это вообще возможно? Бен лично одобрил её, она внесена в репертуар, и назначена приблизительная дата премьеры… — Чёрт, чёрт, чёрт! — Бен уже ушёл, придётся решать эту проблему завтра. Ребятам говорить не будем, пока всё не станет ясно… — Что здесь не ясно?! Плевать они хотели на постановку, здесь всё, блять, предельно ясно! Гарри остановился, Луи напрягся и сделал бесшумный шаг назад. Такого он не ожидал. Эти слова были как удар в солнечное сплетение — выбивали воздух из лёгких. Вашу ж мать, нет, они уже слишком много вложили в эту чёртову пьесу, и Бен так хвалил её. Что со всем этим теперь будет? Сердце почему-то забилось чаще. Луи впервые слышал, как их индюк-режиссёр… то есть, как Гарри матерился. Неужели всё настолько плохо? Зейн молчал. Судя по звукам, Гарри спрыгнул со сцены и направился к месту в партере, где лежали его вещи. — Я позвоню Бену. Зашуршало драповое пальто, должно быть, Гарри искал телефон. Зейн прокашлялся. — В этом нет необходимости. В любом случае, он не будет давать распоряжения до завтра. — Я позвоню ему, — повторил режиссёр, продолжая шуршать пальто. — Сегодня. — Как знаешь. Но сейчас в тебе говорит гнев. — Я прекрасно знаю, что во мне говорит гнев! Я не нуждаюсь в том, чтобы мне об этом напоминали! И ушёл. Его быстрые шаги долго отдавались в голове Луи. Их звук был так похож на лёгкий шорох разочарования и рассыпающихся в прах надежд. Вот дерьмо. Зейн громко вздохнул и тоже начал собираться. А Луи понадобилось не меньше двух минут, чтобы прийти в себя и отправиться искать Найла в гостиной.

Сцена 2

Гарри будто вставляли палки в колёса — одна из его лучших пьес оказалась под угрозой. Наверное, это как раз то, о чём он постоянно переживал, из-за чего он то срывался на окружающих, то уходил в себя. Луи мысленно вертел ситуацию со всех сторон, словно кубик Рубика, постоянно анализировал поведение Гарри, вспоминал его слова и пытался понять, что он чувствовал в каждый определённый момент. Разум рождал десятки вариантов, и каждый из них имел долю вероятности. Зачастую ничтожно малую, но всё-таки имел. Луи до мяса сгрыз ногти на больших и указательных пальцах и на правом мизинце — это то, чем он занимался, пока переживал за этого странного человека. Стоили ли того все метания? Казалось, глупее ничего нельзя было придумать. Луи чувствовал себя нереально тупым. Он волновался за человека и во время даже самого незначительного общения с ним выражал неприязнь всем своим поведением. И, разумеется, этот человек не питал к нему особой симпатии — чего стоит только «раздражённый подросток»… И влюбиться в него — настолько странный поступок, что даже слов не подобрать. Луи же не ищет лёгких путей, так ведь? И вообще, что это за глупость такая — влюбляться в доступных людей? Нет, нужно, чтобы вся твоя жизнь была завязана на этих несоответствиях, иначе будет скучно — во всяком случае, Луи точно помер бы от тоски, не ищи он на свою задницу мазохистских приключений. Безответную влюблённость в Гарри Стайлса он сразу же отнёс в этот списочек безумств. Она значилась пятой в рейтинге. Да, жизнь Луи богата глупостями, и эта ситуация ещё не самая абсурдная. На следующий день, после невольно подслушанного разговора режиссёра и драматурга, Луи уже казалось, что его порвёт от свалившейся на него информации. Ужасно чесался язык — хоть вырывай его изо рта. С утра было холодно и влажно после ночного дождя. Здание театра стояло в лёгкой романтичной дымке тумана, окружённое сквером. Проходя через него, Луи с тоской заметил, что на деревьях стало гораздо больше жёлтых листьев. Он любил осень, но она всегда так быстро заканчивалась… А с парковки в сторону служебного входа плелось несколько человек, о чём-то весело переговариваясь. Луи прибавил шагу, чтобы догнать их. В компании громко смеялся Джош (его было слышно за километр), что-то рассказывал Эндрю, Дэн внимательно слушал и того, и другого. А ещё хмурилась вечно серьёзная Элла. — …и получилось так, что места нам не хватило. Из-за этих бабулек и дедулек, — закончил Эндрю. — Пришлось бронировать площадку на следующие выходные, а маринованное мясо мы приготовили в духовке. Дети ныли и дрались в фургоне всю дорогу домой. В общем, полный провал. — Утра, дорогие коллеги. О чём болтаете? Джош успокоился и теперь просто широко улыбался. — О, Луи, — сказал он, по привычке протягивая ему руку для рукопожатия. — Примадонна наша. Эндрю рассказывал о том, как он на выходных съездил с семьёй в кемпинг. И вернулся обратно. — Бабульки и дедульки? — со смешком спросил Луи; боже, как ему хотелось поскорее втянуться в разговор и перестать думать. — Они коварны. — Да, бабульки и дедульки. Там были одни старики, оккупировавшие весь кемпинг, а нас было двенадцать человек с четырьмя детьми. И нам даже не потрудились освободить хоть какое-то место. В следующий раз из вредности поедем в другой лагерь. — Сочувствую. У вас семейный слёт? Откуда двенадцать человек? — Мы с женой, брат со старшим сыном, сестра с мужем, родители, дядья, плюс дедушка. И дети. Пока все в Англии, хотели устроить семейный отдых. Но, разумеется, должен был случиться какой-нибудь форс-мажор… Без этого ведь жить неинтересно. — Как точно сказано, — вздохнул Луи. — Мы можем остановиться тут? Время ещё есть? Я кое-что узнал, хочу поделиться, команда. Вчера Найл потерял телефон после репетиции, пока он искал его, я услышал разговор Зейна с режиссёром. — Ты не зовёшь его по имени? — тут же с хитрой улыбкой встрял Джош. — Как так? — Он же тот, чьё имя нельзя называть вслух, — пошутила Элла. — Тем более Луи. — Чего? Нет, только не начинайте опять. Я серьёзно… — Луи натянуто улыбнулся. В труппе действительно стали иногда отпускать шутки про него и Гарри, причём сам Луи даже не успел заметить, когда стал так популярен. Шутки были в основном очень тонкие, понятные только определённому кругу лиц, но ужасно раздражали. — Кажется, «Эквус» под угрозой. Все остановились и удивлённо уставились на Луи. Он неловко повёл плечами. — Зейн сказал, что пока ничего не известно и нам говорить об этом не будут. А режиссёр психанул в своём стиле и сказал, что «им», — Луи изобразил пальцами кавычки, — плевать на постановку. Джош покачал головой. — О чём я и говорил — наверное, критики проснулись. Я раньше всех вас предвидел, что это не понравится аудитории. И я был прав. Слышали? Джош всегда прав. — Но ничего ещё не известно, — возразила Элла. — Нельзя сразу делать из этого какие-то выводы. — Такое действительно возможно, — подал голос Дэн. — Редко, однако, возможно. Вся компания, обсуждая эту ситуацию, двинулась к служебному входу, затем, достигнув его, снова остановилась. Со стороны сквера шли Зейн и Лиам. Лиам болтал с привычной нервозностью в жестах и мимике, умиротворённый Зейн слушал его, наслаждаясь листопадом. Обсуждали ли они «Эквус» или помощник режиссёра, как обычно, жаловался на всё на свете и ворчал? Разговор прекратился сам собой, и Луи был благодарен ребятам за то, что при всей их любви к сплетням (ох, в этом театре любили почесать языками), они не стали выдавать его. Кажется, никто не сомневался, что назревают серьёзные проблемы, но никто также не хотел, чтобы слова Луи были правдой.

Сцена 3

На ту репетицию Гарри Стайлс опоздал более чем на сорок минут. А когда всё же явился, всем своим видом демонстрировал нежелание разговаривать. Луи был не в силах оторвать от него взгляд — и не сказать, что причиной была влюблённость, в тот день он как будто получил возможность посмотреть на этого парня с другой стороны. Обычно он видел в нём раздражённого гада-начальника, а сейчас… просто человека, у которого всё идёт наперекосяк, который никак не может справиться со своими демонами, потому что они нападают на него разом, все вместе. Возможно, это звучит чересчур возвышенно, и, возможно, Луи слишком старается оправдать Гарри в своих глазах, но кто будет его в этом винить? Вот оно, начало полосы невероятного дерьма. — Реквизит уже используем, как вижу. Замечательно. Доктор Дайзерт и Алан, я хочу видеть ваше взаимодействие. Прогоните сцену с разговором о жене доктора ещё раз. Луи, ты рассеян. Найл, не хватает жестов. Нет, не таких! Снова и снова. Луи всерьёз начинал думать, что режиссёр видит в них козлов отпущения. Играть было невозможно — какой там полёт на крыльях вдохновения! Конечно, раздражение Алана ему давалось поразительно легко, благодаря тому, что он вкладывал в слова свои настоящие эмоции. Но для того, чтобы как следует выпустить пар, этого определённо было недостаточно. Луи царапало изнутри чувство, что он играет, словно фальшивка, мартышка. Душу выворачивало наизнанку от этого противного ощущения. Как давно он не испытывал ничего подобного! До появления Гарри большинство репетиций проходило как по маслу, только сейчас появились эти творческие блоки. После его грубых замечаний собраться и сыграть так, как надо, было сложно. С двойной силой били эти дурацкие чувства: с одной стороны больно, потому что больно ему, а с другой, потому что он сравнивает тебя с дерьмом, не пытаясь хоть как-то помочь. В чём его проблема? Он должен быть наставником, учителем, соратником, человеком, чей настрой определяет настрой на сцене, вместо этого Гарри кажется живой реинкарнацией Гитлера. Как в условиях такой требовательности и вместе с тем поразительного безразличия можно сделать что-то настоящее, живое? — Томлинсон, где твоё взаимодействие с лошадьми? Самородок взаимодействует с тобой лучше, чем ты с ним, боже… — режиссёр сделал вдох и выдох, демонстративно потёр переносицу, отворачиваясь от Луи. — Да обними ты уже этого несчастного коня... Невероятно, мой главный артист чуть живее привидения! Вы все расслабились, господа актёры! Хотя некоторые в особенности… Это отвратительно. Что с вами случилось после читок? Луи, повторю на случай, если ты опять понял, но никак не подал виду, что понял: связь Алана с лошадьми — это не отношения хозяина и его зверушек или доминанта и сабы… А твоя игра напоминает одно из двух — к сожалению, преимущественно второе. Луи пустым взглядом пялился перед собой — там Найл уткнулся в сценарий и напряжённо перечитывал забытую реплику, Лайла заново собирала растрёпанные волосы резинкой. В партере Гарри Стайлс мял в руках блокнот на пружинах и уже не ходил из стороны в сторону, а взирал на всех с молчаливым упрёком. Красивым молчаливым упрёком, но таким холодным и озлобленным, что Луи невольно передёрнуло. Сколько это ещё будет продолжаться? Любимая работа превратилась в настоящую пытку. — Лошади — твои священные животные… Более того, для тебя каждая из них — живое воплощение твоего Бога. Бога, Луи! Ты вообще знаешь, кто такой Бог? Ты представляешь, какое значение Он имеет для людей? — продолжал режиссёр. — Тебе нужно пояснить это? Эта тирада была предназначена специально для Луи, чтобы вывести из себя, чтобы в особо ядовитой форме указать на ошибки. В голове появилось дикое сравнение — Гарри Стайлс его, словно котёнка, тыкает мордочкой в дерьмо в попытках отучить гадить под кроватью. Эта глупая фантазия стала последней каплей. — Мне нужен перерыв на пару минут, — вдруг выдал Луи и практически вылетел за кулисы. Оттуда — на лестничную площадку, ведущую к гостиной и другим служебным помещениям. Он старался ни на кого не смотреть, в сторону Гарри даже голову не повернул, поэтому понятия не имел, какое произвёл на него впечатление. В любом случае, ничего хорошего он бы точно не увидел. В голове Луи всё ещё крутились мысли о том, что нужно проявить терпение. У этого человека непростой период в жизни, его нужно понять, простить и забыть об обидах. Так поступают те, кто понимает чужое положение и хочет помочь. Что не нужно делать таким людям, так это отвечать на агрессию агрессией. Зачем, если от этого и Луи, и Гарри будет только хуже? Однако все эти уговоры работали не очень-то хорошо. Всё так же сильно, как и прежде, Луи хотелось вмазать Гарри Стайлсу. К чёрту терпимость и понимание — внутри всё кипело, и словно на повторе крутились фразы: «Ты вообще знаешь, кто такой Бог? Ты представляешь, какое значение Он имеет для людей?». А ты, Гарри Стайлс, знаешь, какое ты имеешь значение для людей? Ты знаешь, что сам убиваешь всё живое и настоящее в своей постановке? Ты когда-нибудь откроешь глаза и увидишь, что ты делаешь с окружающими? В особенности с Луи — одним из тех, кого на самом деле волнует твоя судьба? Да, Луи многого не знает и, наверное, не узнает никогда, и он никогда не был и не будет на месте того парня, целовавшего Гарри в машине у театра. И, может, он молод… Но он может похвастаться тем, что не так часто можно найти в людях — искренностью. Особенно в ругательных выражениях. Луи стоял на лестничной площадке театра несколько долгих минут, пытаясь убедить себя в том, что сейчас нет ничего важнее Алана Стрэнга и его лошадиной религии. Результат — сомнительный, голова по-прежнему забита чёртовой загадкой режиссёра и его словами. Они ранили больше всего. А потом он плюнул на всё и сходил в общую раздевалку за сигаретами. На улице было прохладно, Луи натянул рукава свитера до самых пальцев и долго курил у служебного входа в театр. Стало немного лучше, буря внутри утихла, но Гарри Стайлс никак не выходил из головы. Заморосил дождь, пришлось прикрыть сигарету от капель воды. Две минуты перерыва превратились в тринадцать. Луи мучила совесть — в кого он только превратился? Что за глупый детский поступок — убежать посреди репетиции, промямлив какую-то ерунду? Что с тобой случилось, идиот ты такой? Он всё стоял и пялился на мокрый асфальт, мокрый асфальт пялился на него в ответ отблесками серого неба и прилипшими мокрыми листочками. В затуманенной никотином голове медленно ворочались разумные мысли. Да, это был поступок обиженного подростка, не в стиле Алана Стрэнга, но очень в стиле влюблённого Луи. Влюблённый Луи — это дикая кипящая смесь, которая часто без причины обижается и при этом быстро забывает обиды. Которая хочет спокойствия, хочет принимать мудрые решения и при этом не способна на это по причине катастрофической эмоциональной неустойчивости. Прямо как ранимая четырнадцатилетняя девочка во время ПМС. Большую часть своего спонтанного перекура Луи думал, что ему теперь делать. От мечты когда-нибудь сблизиться с Гарри Стайлсом отказываться он не собирался. Мечтать не вредно. А вот как говорить с ним? Как перетерпеть его жестокую критику, как сосредоточиться на пьесе и как вести себя достойно, не ползать у его ног тряпкой, но и не кидаться ядовитыми словечками? Кажется, куда проще придумать план убийства человека, чем план сближения с ним… — Скандальная дива, мы тебя ждём. Стайлс бесится, нужно продолжать. Луи оглянулся. У служебного входа под козырьком, чтобы не промокнуть под дождём, стояла невозмутимая Элла. Если бы это был кто-то другой, Луи бы послал его без промедления. А присутствие Эллы, наоборот, само по себе поддерживало и успокаивало, помогало найти душевные силы на остаток репетиции с невыносимым Гарри Стайлсом и при полном эмоциональном истощении. — Тебя на самом деле так задело это? Ты же знаешь, что сегодня ты немного… вялый. — Меня задела не критика. Луи выдохнул дым и снова сделал затяжку. — Ну и что же тогда тебя задело, королева драмы? — шутливым тоном спросила Элла. — Что он специально оскорбляет меня, давит, ненавидит и считает тупым мальчишкой. — Он никогда не говорил ничего подобного. Ты преувеличиваешь. Она смотрела на него своим беспристрастным взглядом. Ох уж этот беспристрастный взгляд, который способен разрушать города... — Каждый раз, как он смотрит на меня и начинает придираться, я вместо его слов слышу всё это. У него это написано на лице. Это выводит меня из равновесия, я не могу сосредоточиться и начать играть. Луи так сильно хотелось ныть, что стало стыдно. Чёрт, в самом деле, сколько ему лет?! — Это что, причина сбегать с репетиции? — Элла недовольно скрестила руки на груди. — Я говорю себе в точности то же самое, — усмехнулся Луи. — Но я не могу работать при нём. И не знаю, как это преодолеть. Элла раздражённо вздохнула, но промолчала. Теперь она тоже смотрела на дождь, на мокрый асфальт, редкие листики на нём, морщилась от запаха табачного дыма, мёрзла и куталась в кардиган. — Так, сначала иди под крышу, идиот, — вдруг серьёзно сказала она. — Ты можешь простудиться. Луи потушил сигарету о мокрый край урны и повиновался. — А теперь скажи мне: ты перед каждым мудаком будешь стесняться проявить себя? Знаешь, сколько ещё людей будет в твоей жизни? Перед каким количеством зрителей ты будешь выступать и с кем работать? Если ты будешь так переживать, ты ничего не добьёшься. Прекрати ломать комедию и иди играй. Она смотрела на него внимательно, как учительница, ругающая своего ученика. Это было бы даже забавно, если бы Луи не чувствовал себя так плохо. Он вздохнул и стал зачёсывать пальцами мокрые волосы, чтобы чёлка не закрывала лоб. Свитер весь промок, штаны, к счастью, выглядели чуть лучше, потёртые вансы забавно хлюпали при каждом шаге. Замечательно. Просто замечательно. — Веришь или нет, меня никто не способен вывести из равновесия. Никто. И не в этом моя проблема, ты не так поняла. — Иисусе, в чём же тогда дело? Чтобы я поняла, мне нужно, чтобы ты объяснил, — Элла закатила глаза. — Могу ли я доверять твоему острому язычку в чём-то, кроме сценических поцелуев, женщина? — вопросом на вопрос ответил Луи. Элла посмотрела на него так, словно была готова придушить. И она вполне могла. — Ты никогда не взрослел и, похоже, не повзрослеешь. — О, ну ты же любишь меня таким, какой я есть. Зачем мне это нужно? — тут Луи замолчал и ненадолго задумался. — В общем, знаешь… Как бы сказать… Я это, похоже, реально влюбился в нашего режиссёра. Элла долго пыталась найти хоть какие-то признаки блефа, но потерпела поражение. Луи давно не был так серьёзен. — Я больше месяца залипаю на его задницу в этих модных штанах, — вдруг продолжил он. — И на его голос временами — он замечательно звучит, когда этот гад начинает кричать, как-нибудь прислушайся. Такой до дрожи в коленках низкий… Иногда я очень заметно пялюсь на его губы, руки или летаю в облаках. Такие дела. А у него ведь есть парень. Луи глубоко вдохнул и сцепил руки в замок как можно сильнее — это маленький пережиток подростковой замкнутости, с которым он так и не расправился. Говорить о своих дурацких чувствах было на удивление сложно, даже с Эллой. — Поэтому я так растерян на репетициях и не могу держать себя в руках, если вижу всё это… Вижу его неприязнь. Я такое дерьмо в его глазах, и ко всему прочему у меня появилось маниакальное желание понравиться ему. Постоянно видеть, что с ним тоже что-то не так, — больно. Я никак не могу приблизиться к нему и помочь, а я, честно, очень этого хочу. Элла задумчиво смотрела на Луи, ни капли раздражения или неприязни не было в её выражении лица. Только желание понять. Боже, как Луи был благодарен ей за эту возможность выговориться, произнести свои мысли вслух и почувствовать поддержку. Довольно своеобразную, но такую необходимую сейчас. Они несколько долгих секунд стояли в тишине, только дождь слабо стучал по асфальту. — По-твоему, с ним что-то не так? — спросила Элла совершенно серьёзно. Теперь Луи был вдвойне благодарен ей ещё и за тактичность. — У него сложное время. Что-то случилось. Он постоянно на телефоне, отвечает на звонки посреди репетиций, заметила? Он раздражён, и у него нет сил скрывать свои чувства. Да, я считаю, что с ним что-то не так, хотя «не так» — слабо сказано. — Ты хочешь услышать моё мнение? Элла в ожидании вскинула брови. Луи кивнул. — Было бы неплохо. — Я приятно удивлена тем, что ты, оказывается, способен глубоко чувствовать людей… — Да ладно, а ты сомневалась? Это, между прочим, не я тут главный мудак, а он! Я прекрасно чувствую людей, — фыркнул Луи. — Только чуть-чуть меньше хвастовства, Лу. Ты способен глубоко чувствовать людей, это просто замечательно. И ты увидел что-то, на что некоторые из нас — я, например — закрывают глаза. Что делать с чувствами — это твоё решение и ничьё больше. Ничего плохого в них нет. А пока давай вернёмся, осталось не так много времени до конца. Луи страдальчески простонал. — Ты выживешь, не ной. — Скажешь это на моих похоронах. — Не представляешь, с каким удовольствием! — усмехнулась Элла.

Сцена 4

— Так, звук неплохой. Попробуй сделать это несколько раз подряд. Хорошо, очень хорошо, — комментировал Зейн, изо всех сил подбадривая актёров-лошадей. — Смотрите, скорее всего, вам установят микрофоны или добавят какой-то фон в звуковое сопровождение, потому что это непросто. Скорее всего. Но пока это никто не оговаривает, поэтому запаситесь терпением и берегите голос… Студенты-лошади согласились с его словами. На них временно были туфли для чечётки вместо туфель-копыт. Больше ничем их от обычных актёров отличить было нельзя. Всего лошадей было восемь, здесь режиссёр и драматург отошли от сценария. В оригинале «Эквуса» их было шесть. — Хор, мы говорили о хоре. Звук божества Эквус не предусмотрен как фон. Мы с Беном обсуждали идею хора, — поправил Гарри Стайлс. Актёры покидали большой зал. Все были недовольны тем, как шли дела, и все молчали. Луи взял свой рюкзак с одного из сидений в партере: он задержался после этой репетиции только для того, чтобы посмотреть, будет ли режиссёр жесток со студентиками после того, как сегодня сорвался на Луи. На свою беду, он слишком долго пялился на Гарри Стайлса, стоящего спиной к нему на расстоянии пяти метров. Словно почувствовав это, Гарри замолчал и резко обернулся. Ох, уж этот холодный взгляд, от которого нельзя скрыться даже в подземном бункере. У чёртового Гитлера есть ключи ото всех убежищ. — Луи Томлинсон, останься на пару минут. И отвернулся, снова сосредоточил всё своё внимание на репетиции для лошадей. — К сожалению, про хор тоже пока ничего неизвестно. Выбора нет. Лиам, попроси, пожалуйста, кого-нибудь из техников перенести нам сюда декорации. Лиам смешно дёрнулся, услышав приказание. До этого он будто пребывал в прострации. — Чтобы вынесли ринг? — Да-да… Рингом условно называли деревянную платформу с поручнями по трём сторонам, которая служила центральной декорацией. На протяжении всего спектакля её планировали перетаскивать с места на место, превращая то в конюшню, то в постамент для Самородка, то в часть психбольницы. — Где искать техников? — Лиам, ты работаешь здесь гораздо дольше меня, мне ли тебе рассказывать, где искать техников? — раздражённо поинтересовался Гарри. Луи захотелось присвистнуть: да он же загорается, будто спичка! — Они могут не согласиться его вынести, потому что работа ещё не закончена. Элиот вчера говорил мне… — Лиам! Недовольный Лиам не стал ждать ещё одного замечания и быстрым шагом удалился за кулисы, а оттуда послышалось, как он топает дальше по коридору. Лошади переглянулись. Гарри Стайлс несколько секунд пристально пялился на них, но будто не видел в упор. Затем он громко вздохнул — лошади вздрогнули — и повернулся к Луи. Луи как будто дёрнули за невидимые ниточки: он тут же подтянулся, выпрямился и скорчил серьёзную мину. Вдруг его выражение лица назовут недостаточно почтительным… — Мне нужно с тобой поработать в отдельности. Твой раздражённый подросток выходит на свет божий через раз, так не пойдёт, — здесь Гарри прервался на хмурое разглядывание Луи с ног до головы. — От тебя нужна отдача. Ты, возможно, не осознаёшь всей ответственности. Ты можешь играть так, как нужно, ты прекрасно показал себя перед Беном, но этого мало. Есть какие-то проблемы? Тяжёлая жизненная ситуация, проблемы на личном фронте, стресс? Что с тобой происходит? Начальник высшей пробы. Луи, кажется, и сам не понимал всей глубины своей обиды в тот момент. Этот человек действительно принимает его за мальчишку? — Всё в порядке. Мне уже двадцать три, я в состоянии выпить антидепрессанты и позаботится о себе. Это не стоит волнений. — Тогда в чём проблема? — Аллергия на диктаторов, — невинно пояснил Луи. И тут же захотел самого себя стукнуть по лбу. Гарри нахмурился. Неужели не понял? Луи заставил себя добавить: — Я… наверное, просто не могу собраться. У меня нет проблем. Со временем пройдёт, это растерянность. Я работаю над этим. — Замечательно. Завтра, после семи вечера, в малом зале — этот занят — жду на индивидуальную репетицию. Без опозданий. Подумай об Алане и объясни мне его эмоции, как ты их понимаешь, каким именно видишь его образ. Луи хотел открыть рот, чтобы возразить, но Гарри заранее перебил его: — Завтра. В семь вечера. Независимо от курса доллара и евро, цен на нефть и газ, начала ядерной войны, политической, экономической и погодной обстановки — ты будешь в малом зале. — Да, конечно. — Это всё, можешь идти. Гарри Стайлс развернулся к Лиаму, который вернулся с двумя техниками, и начал раздавать указания насчёт декораций. Луи несколько секунд прожигал режиссёра взглядом, мечтая, чтобы он развернулся и увидел его гневное лицо. Но этого, разумеется, не произошло. Луи оставалось лишь самому тушить ярость в душе. Он крепко сжал в кулаке лямку рюкзака и скорчил рожу спине Гарри, затем прошествовал в коридор и по пути специально пнул ногой одно из кресел в партере. За Луи наблюдали студентики и Лиам. Студентики — с недоумением, Лиам — с глубоким пониманием.

Сцена 5

То самое роковое «завтра» наступило невероятно быстро, и Луи не находил себе места от волнения. Индивидуальная репетиция. Звучит как некое мероприятие, которое направлено на помощь умственно отсталому ребёнку, — во всяком случае, это точка зрения Луи. За полдня он догрыз те ногти, которые ещё были целы: на средних и безымянных пальцах и на одном мизинце. И это не хорошо. Это совсем не хорошо, даже плохо. Луи казалось, что он собирается вновь сдавать выпускные экзамены или защищать дипломную работу, так сильно он нервничал. Из головы не выходили мысли о том, что и как будет правильно сделать, сказать, объяснить. Он доводил самого себя чуть ли не до состояния паники: Гарри Стайлс, Алан Стрэнг, Эквус, Гарри Стайлс, безумие, лошади, Гарри Стайлс, малый зал, индивидуальная репетиция и снова, чёрт подери, Гарри Стайлс. Той ночью Луи спал не больше четырёх часов — огромное количество мыслей грызли его разум и не оставляли в покое. Днём в театре он чувствовал себя ещё хуже: ходил, будто побитый, избегал диалогов, не отвечал на вопросы о своём самочувствии и открывал рот только на сцене. Для этого приходилось перебарывать себя, заставлять язык ворочаться, а тело подчиняться и перемещаться по сцене. Элла тыкала его в бок, пыталась немного приободрить. Луи предполагал, что она просто принимала его поведение на свой счёт, но он не винил её ни в чём и даже не собирался. Зейн хмуро взирал на него, остальные актёры шептались — впрочем, наверняка не о Луи, какое им до него дело? Режиссёр вёл себя достаточно сдержанно. Один раз Луи поймал на себе его пристальный взгляд во время прогона одной из сцен — он до сих пор плохо помнит тот день и понятия не имеет, при каких обстоятельствах это произошло. Зато прекрасно помнит, что пришёл их художник-постановщик и долго рассказывал о всех деталях планируемой постановки: о свете, о колорите, о музыке, о цельности действия, о том, чего должны придерживаться актёры, как лучше стоять и говорить. Лекция была долгой и утомительной, зато Джеймс Корден (так звали художника-постановщика) все свои объяснения делал наглядными, что-то демонстрируя лично, что-то — на самих актёрах. Потом был перерыв на обед, и Луи в гордом одиночестве поел в "Макдональдсе", который находился в двух кварталах от театра. Казалось, даже наггетсы и картошка были счастливее его. Что уж говорить о молочном коктейле. Луи чувствовал себя на редкость отвратительно. Чуть позже, на втором прогоне, ему стало плохо (чёртовы наггетсы!), и пришлось около получаса отдыхать в партере. А Гарри Стайлс как назло выглядел хорошо. Он был, как и обычно, строгим и холодным. И на нём были светлые парашютные штаны, чёрная футболка и кардиган. Это высокая мода такая? Что за странно-красивые вещи он всё время носит? Полчаса ссылки в партере тянулись для Луи невероятно долго. Внутри кишечника назревала гражданская война. Рядом сидела невозмутимая Кэролайн. В проходе стояли Зейн и Гарри, постоянно комментируя игру Найла, Эндрю и Хэйли. Лиам в нескольких сиденьях от них переписывался с кем-то, уставившись в телефон и отстранившись от внешнего мира. Луи пригляделся и заметил, как он отправляет сразу несколько смайликов-сердечек и смайликов-поцелуйчиков. Неужели и этот парнишка в отношениях? Почему все здесь, кроме Луи, в отношениях? Это несправедливо! — Откуда ты узнал, что спектакль могут отменить? Тихий голос Кэролайн почему-то показался очень громким. Как же не хотелось думать о недавнем напряжённом разговоре Зейна и Гарри. Это была одна из тех вещей, которые Луи мечтал забыть. Он мельком посмотрел на Лиама, чтобы убедиться, что он всё ещё погружён в свои сообщения. — Я… подслушал кое-что, — Луи прокашлялся. — Подслушал разговор Гарри с Зейном. Они обсуждали это. А в чём дело? Кэролайн задумчиво смотрела в пространство прямо перед собой. Она пожала плечами и махнула рукой в сторону сцены. — Тебе не кажется, что всё это какая-то ерунда? Репетиции проходят в штатном режиме, понимаешь? Джеймс распланировал абсолютно всё, Бен одобряет постановку. Зейн продолжает работу, Гарри тоже. — Подожди… то есть, ты считаешь, что я лгал всем вам? Луи почему-то захотелось рассмеяться. Однако он действительно совсем забыл о том, что… всё хорошо. Всё идёт по плану. Репетиции продолжаются, никто ничего им не сообщает. Разве что Гарри по-прежнему ведёт себя, как брошенная девушка. — Нет, не лгал, но, возможно, не так понял тот разговор? Речь могла идти о любой постановке Гарри, не так ли? Так, и Луи понял это только сейчас. Где всё это время были его мозги? Жарились в мыслях о красоте их режиссёра? О его лёгкой щетине, красивом изгибе губ, руках с тяжёлыми перстнями и пристальном взгляде? О его низком голосе? Интересно, а на что способны его красивые руки с тяжёлыми перстнями?.. — Да, они могли говорить и о… Но я знаю, что я слышал, и я не врал и не ошибался. — Все знают: Гарри не одобряют в принципе. Остальные постановки тоже подвергаются сомнениям. — Не таким, как «Эквус»! Хватит переубеждать меня! Я знаю, что слышал! — Луи не выдержал и повысил голос. — Луи, успокойся, — это Лиам резко оторвался от телефона. — Не мешай репетиции, — грозно добавил он, пряча телефон в карман. Луи поджал губы и замолчал. До конца репетиции он не сказал Кэролайн ни слова — с ней говорил только Алан Стрэнг и только на сцене.

Сцена 6

Репетиция «Эквуса» закончилась около половины пятого, началась репетиция ещё одной пьесы постановки Гарри Стайлса. Выходя из зала, Луи долго смотрел на него. Как раз тогда, когда он шёл по коридору с курткой и рюкзаком подмышкой, размышляя о том, сколько выкурит сигарет перед индивидуальной репетицией, ему навстречу вышел художественный руководитель театра. У Бена Уинстона была озабоченная физиономия; он так же, как и Луи, держал подмышкой свою сумку — красивый чёрный портфель. На Бене было элегантное дорогое пальто, прекрасно демонстрировавшее его статус в этом храме искусства. Этот человек всегда вызывал у Луи уважение. Просто временами уважение заставляло нервничать. Но не в этот раз. Бен улыбнулся Луи, стерев с лица озабоченность. — Доброго вечера, Алан Стрэнг, — пошутил он, останавливаясь. — Рад тебя видеть, Луи. Подскажи-ка, Гарри Стайлс ещё в главном зале? — Да, сэр. На прогоне «Тартюфа». Бен поблагодарил Луи коротким кивком и направился дальше по коридору, устланному ковровой дорожкой, — она заглушала его шаги. Горели светильники, в их свете на стенах блестели стёкла рамок с фотографиями и афишами самых знаменитых спектаклей. Как же Бен Уинстон подходит этой торжественной атмосфере, в отличие от Луи, одетого, словно заурядный подросток, в массивные кроссовки, джинсы и толстовку. До семи вечера он коротал время в миленькой кофейне неподалёку от театра. Выпил кофе, в качестве ужина сгодились оладьи с сиропом, в качестве развлечения — нервное напряжение, самокопание и бесцельное пролистывание ленты новостей в инстаграме. Луи казалось, он совсем скоро сойдёт с ума. А потом как-то совсем незаметно в голову прокрались мысли о Гарри Стайлсе. Чёрт возьми, ведь он с самого утра и до позднего вечера обитает в театре. И, несмотря на всё своё равнодушие, корпит над тремя пьесами… Луи стал думать о том, что помочь Гарри в его силах, — нужно лишь сделать так, чтобы индивидуальная репетиция (фу, это дурацкое дегенератское название) прошла спокойно и плодотворно. Да, это определённо в его силах. На часах было шесть часов сорок три минуты вечера, Луи оплатил свои оладьи и кофе и отправился в театр, едва сдерживая невроз. С шести шёл один из спектаклей, бессменно присутствующих в репертуаре долгие годы, — какой именно, Луи даже не интересовался. В вестибюле с ним поздоровалась гардеробщица, которая запомнила его с самого первого дня работы в театре, потому что он чертовски напоминал ей её сына. Неподалёку прохаживался седой мужчина, разговаривавший по телефону. — Неужели ты на репетицию в такой час? — спросила гардеробщица. — Да, режиссёр пожелал меня увидеть, — Луи даже не стал притворяться, что жаждал этой встречи. Гардеробщица, разумеется, как и все остальные театральные работники, знала, что Гарри Стайлс славился вздорным характером и относительным профессионализмом. — Кошмар, заставлять людей работать сверхурочно… Что он за человек такой? Луи пожал плечами, не желая обсуждать Гарри. — Это для работы над образом, я исполняю главную роль в пьесе. Мистер Стайлс всё своё свободное время посвящает постановкам, вот кто точно работает сверхурочно. — В главном зале сейчас… — О, нет, не волнуйтесь. Я знаю. Я в малый зал. Женщина покачала головой, провожая Луи взглядом. Мужчина, говоривший по телефону и прекрасно слышавший их разговор, тоже внимательно смотрел на него. Наверное, не признавал в этом щуплом лохматом парне, на вид едва ли старше двадцати, члена труппы городского драматического театра.

Сцена 7

У Луи тряслись руки, когда он вошёл в малый зал. Гарри Стайлса там не было, но, так как двери были открыты, было несложно догадаться, что совсем недавно он тут был. Луи вышел в центр малой сцены — по сути её здесь не было вообще — и окинул унылым взглядом трибуны, служившие зрительным залом. Трибуны состояли из трёх рядов и выглядели совсем не внушительно. Помещение не новое, сиденья потрёпанные, видавшие виды, декораций нет. Вот она, малая сцена. Луи уже забыл, какой она была, — давно он сюда не приходил, не было необходимости. Пару минут он слушал звенящую тишину в этой части театра, а затем до него донеслись отдалённые шумы и разговоры людей — видимо, начался антракт. Луи устал нервничать и ходить по сцене кругами, поэтому сел в кресло в первом ряду. Только после этого он понял, что у него дрожали ноги, а желудок собирался вот-вот избавиться от наполовину переваренных оладий. Да что за бред? Это всего лишь Гарри Стайлс, ворчун, гад, его «начальник высшей пробы», но Луи же не всерьёз зовёт его Гитлером, правда? Хотя, есть определённая доля вероятности, что репетиция превратится в допрос во всех традициях нацистов… Луи всегда знал, что он странный и не от мира сего, — его классная руководительница и его мама с этим соглашались: всё дело в том, что с детства в его поведении всегда присутствовал эффект неожиданности. Он сам не мог предсказать, как поведёт себя в определённый момент: растеряется или возьмёт себя в руки, откроет рот или нет, вылетит оттуда что-то осмысленное или бессвязное? Никто не мог знать. С увлечением актёрской игрой эту слабость пришлось перебороть — и вроде бы это не составило Луи труда. На сцене он всегда знал, что говорить и делать, что показать мимикой, что — взглядом, он был в своей стихии, он жил по известным ему правилам. А с появлением Гарри оказалось, что он всё так же, как и в пятнадцать лет, не властен над своим поведением. Поэтому Луи так волновался. Поэтому у него слегка тряслись колени. Поэтому его желудок шалил в самый неподходящий момент. Луи просто не мог знать, что произойдёт, даже если бы запланировал каждую реплику и просмотрел четырнадцать миллионов вариантов исхода репетиции. Гарри Стайлс вошёл неожиданно — именно так. Он держал в одной руке пальто и шарф, а в другой два толстеньких потрёпанных сценария, ежедневник и телефон. И ещё он молчал, даже когда встретился взглядом с Луи. — Добрый вечер, — Луи неловко прокашлялся. — Как там «Тартюф»? Он сказал первое, что пришло ему на ум. Гарри Стайлс промолчал и повернулся к нему боком, чтобы сложить на кресле свои вещи. — Я… эм, слышал от Джоша, что… Но Джош не имеет значения. Да. Простите. — Луи, давай обойдёмся без формальностей. Я здесь скачу с девяти утра, у меня на это нет сил. Алан Стрэнг — цель этой репетиции. Джош подождёт. Гарри сел в кресло — через два сидения от Луи — и, открыв ежедневник, стал быстро перелистывать страницы. Луи соврал бы, если бы сказал, что такой поворот не смутил его. И… что ему теперь нужно говорить? Люди должны писать правила поведения на такие случаи, как бы это облегчило жизнь! К счастью, режиссёр нашёл то, что искал в ежедневнике, и заговорил, посматривая в свои записи о пьесе. У него был такой аккуратный почерк — Луи тут же вспомнил, что сам писал (и пишет) вязью, едва отличимой от кардиограммы. — Итак, что мы имеем? Мальчик, который с раннего детства лежал на кровати и смотрел на картинку с библейским сюжетом, — как Иисуса Христа ведут на Голгофу. Если очень сильно обобщить. Затем произошло, вроде бы, совершенно обыкновенное событие: он впервые покатался на лошади. Сказки на ночь у него заменяли тексты из Библии, рассказы о лошадях, от которых он был без ума. «История об упавшем с коня», «Он рёк среди рева», белый конь из Откровения… Как это повлияло на него? Он повесил картинку коня на место картинки с Иисусом. — Влияние ведь состояло не только в этом. Он возвышал лошадей. Настолько, насколько это может делать ребёнок. — Сначала именно так и было, правильно? Это удивительно или нет? Луи вдруг вновь почувствовал себя на уроке литературы в средней школе. Их группа была наполнена чокнутыми идиотами, которые в образовании особо не нуждались, и каждую новую тему бедному преподавателю приходилось разжёвывать и класть ученикам в рот. — Моя сестра повесила в своей комнате плакат единорога и читала ему выдуманные молитвы, когда ей было семь. Лошади на самом деле забавно влияют на детей. Не думаю, что это необычно. — Удивительно то, что его вера была настоящей: он верил в то, что эти животные выше других. Вестерны безвредны — считала Дора Стрэнг, и в упор не видела изменений в сыне. Так? Было что-то странное, маниакальное в том, как Гарри Стайлс задавал вопросы. Он хотел убедить Луи в том, в чём он уже был убеждён? Считал его тупым? Пытался достучаться до сути или...? Вопросы казались жуткими, несмотря на то, что ничего сверхъестественного в них не было и быть не могло. Это зависело от того, кто их задавал? Гарри был странным, но Луи не мог даже объяснить, что в нём было не так. Лицо, голос, интонация, жесты, напряжённые плечи, поза — нога на ногу, пальцы с короткими ногтями, стиснувшие корешок ежедневника? — Он оставался обычным ребёнком, изменений и не должно было быть. И он вырос в «лошадиной семье». Гарри застучал концом ручки о ежедневник. Луи насторожился. Что с ним такое? Он всегда такой, когда общается с людьми с глазу на глаз? — Важно то, что ты имеешь в виду, говоря, что он обычный ребёнок. Он был странным. По-настоящему странным, об этом говорил его отец. «Алан всегда был странным парнем, и я этим гордился», — процитировал Гарри, не смотря в записи, а глядя прямо перед собой, — «…она, запершись с ним в комнате, час за часом нашёптывает ему истории из Библии» и «…религия, пилюля за пилюлей, день и ночь сыплется в горло мальчика…» Наверное, этих фраз и не было в его записях. Луи не сомневался, что Гарри выучил пьесу даже лучше, чем его актёры. — Он… казался обычным. И в целом был обычным. Набожных семей не так уж мало, столько детей выросло на всём этом. Разве они необычны? Они почти ничем не отличаются от других детей. Луи, что ты, чёрт возьми, несёшь? Знаешь, есть теория, что все люди, прежде чем что-то сказать, обдумывают это, что не так с тобой? Почему ты не думаешь? Гарри долго молчал, а затем вдруг положил ежедневник на соседнее кресло и достал свой сценарий. — Предлагаю прогнать сейчас монолог Алана. Тот, который он записал на диктофон Дайзерту. О его ощущениях… о том, почему его завораживали лошади. Вперёд. Луи почувствовал, что вот-вот затупит. Точно так же, как тогда, перед парковкой у театра, когда встретил Найла и нарочно хотел опоздать. То есть, надеялся увидеть Гарри Стайлса с его парнем. Это так, и зачем себе врать? Мысли были так далеко от Алана, что Луи даже представить не мог, как он сможет проиграть этот монолог. — Я могу начать с рассказа Алана о Молодом Всаднике? Нужно… немного разогнаться. С лёту будет тяжело. — Дерзай. Я могу читать роль доктора. — Было бы здорово, спасибо. Луи прокашлялся. Боже, в присутствии этого человека он чувствовал себя идиотом и вёл себя в точности как идиот. Вывод из этих ощущений напрашивался сам по себе. Гарри Стайлс быстро пролистал сценарий до нужной страницы и начал с какой-то из реплик доктора Дайзерта. Видимо, всё-таки не выучил пьесу наизусть — хоть что-то радует. Голос Гарри замечательно подходил Мартину Дайзерту (не в обиду Найлу, он тоже великолепен). Луи едва заставил себя вернуться в реальность. Он должен играть. Должен. Только после этого Луи встал и заговорил, отвечая Гарри и пытаясь быть Аланом. — Луи, ты не на той волне. — Я не… — Ты не на той волне. Ещё раз последние две реплики и давай к монологу. Пока у тебя получается как обычно, а не так, как должно. Луи так захотелось передразнить его. Как обычно, как должно… Ме-ме-ме! — Как должно? — вдруг спросил он. И сам не понял, какого ответа он ждал. Гарри вздохнул — а ведь он тоже, казалось, был не на той волне — и недовольно покачал головой. — Как перед Беном. Это, разумеется, не мог быть твой порог, но это был высокий уровень. Вернись мыслями в тот день и повтори то, что ты делал. Вдохни в Алана жизнь. Я не должен тебя сейчас учить. Ты актёр — ты должен оставить все личные проблемы за сценой. И тут Луи не удержался — Гарри говорил раздражённо и как-то разбито. — Что-то случилось? — вдруг спросил Луи. И не узнал самого себя: он ещё никогда не говорил с режиссёром так мягко. — О чём ты? Он будто… ощетинился. — Просто ты тоже не на той волне и уже очень давно, вот я и спросил. Всё в порядке? — Не твои проблемы, - Гарри ощетинился ещё сильнее, буквально затолкав все эмоции внутрь. — Прости, я не хотел лезть не в своё дело. — Твоё единственное дело — сыграть чёртового Алана Стрэнга, и больше ты ничего не должен. Так что выкинь всё из головы и начни играть. Луи старался. Он, чёрт подери, действительно старался тем вечером, но Гарри этого было мало. Гарри был на нервах, и даже если бы тогда у Луи получилось повторить ровно то же, что и в день первой репетиции, он всё равно остался бы недоволен. Это факт, и от него никуда нельзя деться. Гарри читал нотации и постоянно жестикулировал, его, казалось, было уже не остановить. Чувствовалось то самое напряжение, из-за которого тем вечером произошло то, что произошло. И Луи вновь ощущал, что на нём попросту вымещают злость. От этого ощущения его мутило, пропадало всякое желание говорить с Гарри Стайлсом мягко и спрашивать, всё ли у него в порядке. У каждого нормального человека есть порог оскорблений: если он пересечён и гордость втоптана в землю достаточно глубоко, каждый может сорваться, забыв обо всех благих намерениях, что были в его голове. Разве можно кого-то в этом винить? — Не вижу. Просто не вижу. Луи глубоко вдохнул. — Что именно ты не видишь? Он старался как можно реже говорить с режиссёром на «ты» — это казалось ему неловким, к тому же их взаимоотношения всегда были далеки от «ты». Поэтому сейчас это злосчастное «ты» прозвучало как оскорбление. Достаточно ли Луи разошёлся, чтобы даже не пожалеть об этом? Нет, внутри него что-то визжало: «Не делай этого». И ему самому хотелось визжать. Он чувствовал себя таким уставшим, вдобавок начинала болеть голова. — Я вижу перед собой Луи Томлинсона вместо Алана Стрэнга. — Да что я, чёрт подери, должен сделать, чтобы ты увидел? Для чего ты изводишь меня? Так как в театре стояла тишина — по-прежнему шёл спектакль — его голос гремел как вопль. Гарри Стайлс выдержал паузу, в его лице отражалась ярость, но такая странная — холодная, будто он был вне себя, и при этом ему было наплевать на саму причину ярости. Дикое сочетание. Луи едва не отшатнулся. Такой человек пугает, на самом деле пугает. — Мне не нужны твои истерики, Луи, мне нужен результат. Голос подстать лицу, как бы глупо это не звучало. Луи судорожно пытался придумать, что на это ответить. И внутри вспыхнула решимость. Он больше не будет молчать, чёрт подери. Пропитанные ядом слова словно сами срывались с его языка. — А я считал тебя профессионалом. Но ты больше похож на шлюху. Хочешь услышать свои слова со стороны? Я тебе переведу на понятный мудакам язык: «Мне не нужна любовь, мне нужно ебаться». Точно так, только на театральном языке. Не веришь мне? Луи понятия не имел, какие будут последствия, он даже не думал о том, что они могут быть: им завладело желание унизить, отомстить за всё. Он тоже не вечный. И труппа не вечная. Да, Луи королева драмы. Но он уже заебался. Весьма красноречивое сравнение со шлюхой подействовало на Гарри Стайлса, как красная тряпка на быка. Что тогда творилось в его голове? Луи представлял себе нечто вроде ядерного взрыва. Да, и взорвалось совершенно точно в голове Гарри, а если нет, то это Северная Корея взлетела на воздух по приказу президента Трампа. Не иначе. Глаза Гарри… боже, Луи в жизни не видел ничего подобного. Его глаза в тот момент, когда он залепил Луи неслабую пощёчину, — это нечто нереальное. Разве может в ком-то быть столько эмоций? Из-за пощёчины Луи едва не свалился на пол. Он не успел почувствовать боль в щеке, как сам, будто на инстинктах, сжал правую руку в кулак, дёрнулся вперёд и ударил. Попал в щёку, чуть ниже скулы. Око за око, как говорится, а точнее — щека за щеку… Гарри, находившийся в состоянии аффекта, — он ещё не понял, что произошло и насколько это было ужасно — не успел ни отскочить, ни увернуться, и от неожиданности потерял равновесие. Луи очень хорошо запомнил эту секунду. Секунду, когда упавший Гарри ошарашено пялился на него снизу вверх. Что ему следовало в тот момент испытывать: ужас от совершённого им или торжество? И что было потом? Луи точно не помнит. Помнит, что больше ничего не сказал, и что Гарри тоже промолчал. А потом Луи схватил свои вещи и вылетел из малого зала, потому что стоять там и ждать, когда что-то произойдёт (драка, перебранка, отстранение его от роли Алана?..) или не произойдёт, было просто невыносимо. В особенности для самолюбия Луи.

Сцена 8

В тот вечер Луи вернулся домой бледный, неспособный соображать и уставший. Болела голова. Разум был пуст, как будто его только что выпотрошили. Его мама и сёстры волновались, а он молчал, на все вопросы отвечал: «Я очень устал». Поздней ночью он покинул свою комнату, спустился на кухню, достал секретную бутылку виски отчима (которой не существует на самом деле, вы о ней ничего не слышали, забудьте), плеснул немного в стакан, выпил. Затем повторил это действие дважды, убрал бутылку назад в тайник, вымыл стакан и вернул в шкафчик — всё будто на автомате, без единой мысли в голове. На ночь выкурил три сигареты, почистил зубы и только после этого вырубился. Он не думал о произошедшем и утром, когда от алкоголя немного болела голова. И когда завтракал, и когда ехал в метро в театр, и когда оставлял одежду в общей раздевалке, и когда здоровался с ребятами из труппы в большом зале. Все собрались, пришёл угрюмый Лиам и не менее угрюмый Зейн. В голове Луи по-прежнему было пусто. Вошёл Гарри, окинул собравшихся актёров сожалеющим взглядом и предложил всем разместиться в партере. — Да, садитесь поближе. Замечательно, — он поднялся на сцену для большей солидности, снова окинул всех собравшихся взглядом. — Прошу минуту вашего внимания. У меня есть плохие новости для вас, господа актёры. Луи замер. Гарри на пару секунд поймал его взгляд. И, казалось, этим он пытался… извиниться? Луи оторопел и сжал пальцами сценарий, который взял с собой. Гарри Стайлс продолжал: — Вы все прекрасно знаете, что на данный момент моё положение в театре довольно шаткое. Не хочу заострять на себе внимание, потому что это только мои проблемы. К сожалению, недавно это отразилось не только на отношении ко мне критиков и других театральных работников. Это отразилось на моих постановках. Точнее, на «Эквусе». Вчера после репетиции я говорил с Беном Уинстоном, и он сообщил мне, что был вынужден отменить премьеру и начать организацию показа эскиза пьесы в следующем месяце. Он опасается провала «Эквуса», и я его понимаю. В зале царила полная тишина. Вчера. Вчера Бен Уинстон принял окончательное решение относительно постановки. И вчера Гарри был сам не свой, Луи вывел его из себя, и он дал ему пощёчину. Вчера. Всё это случилось вчера. Боже, каким он был идиотом… Луи в шоке раскрыл рот, но вовремя спохватился и закрыл. Почти все актёры как по команде посмотрели на него. Луи сжался и опустил глаза, мечтая стать невидимым. Вот и тот самый момент. Слухи оправдались. Пьеса в дерьме. Все они теперь в дерьме. Мир — это одно бесконечное дерьмо. — Поэтому мы с Зейном и Лиамом приняли решение изменить репетиции. Для эскиза мы сократим сценарий, и получится нечто вроде трейлера «Эквуса» на полчаса, край — сорок минут. В скором времени будет решён вопрос с точной датой показа эскиза. Будут критики и обычные зрители. После показа они дадут свою оценку исполнению и нашей задумке. Судьба «Эквуса» будет зависеть только от их мнения — преимущественно, от слов критиков. И даже после всего, что случилось прошлым вечером, Луи продолжал переживать за Гарри Стайлса. Просто в этот раз к чувствам прибавилась обида (он пытался, господи, он же и представить не мог, что всё так обернётся!) и чувство вины. Он довёл Гарри, когда должен был, по крайней мере, соблюдать нейтралитет. Он сам вынудил его ударить, а потом ещё и дал сдачи… А теперь все в дерьме, Гарри тоже в дерьме, и Луи понятия не имеет, что будет дальше.