Под небом Нью-Йорка

17 октября 1777 года Этот день я не забуду никогда. Такой ужас мне не доводилось ещё переживать за всю мою жизнь. А на моём пути было полно всякого. Вспомнить только одного Всадника без головы. Но это… Это просто невозможно с чем-либо сравнить. Дикий, животный страх. Моё сердце бешено колотится до сих пор, а руки трясутся, что аж перо ходит ходуном, и каждая буква с трудом ложится на бумагу. Прокляты индейцы… Зачем я только отправился с ними. Чем я только думал? Но увиденное… Нет, надо начать с самого начала. Я уже несколько дней живу бок о бок с индейцами. О их быте я писал ранее, но он не перестаёт меня удивлять. Особенно их мистические истории, которые так тесно переплелись с их реальностью, что даже невозможно поверить, что где-то что-то может быть абсолютно иначе, чем здесь. И вот сегодня мне поведали ещё одну. Мне эта история сразу не понравилась. Уж больно надуманной она выглядела, замешанной на чёрной магии и других бреднях шаманов, в которые я не верю. Злой дух, чудовище, бродящее по лесам и пожирающее нерадивых путников и охотников. В такое сложно поверить мне, человеку, который множество раз ночевал под открытым небом в глухом лесу возле костра, который к утру едва тлел. Теперь же мне говорят, что я всё это время подвергал свою жизнь опасности, рядом со мной бродило чудище. Эту тварь называют вендиго или иначе дух леса, пожирающий людей. Да это же смешно! Мало того, что людей хищники жрут, так они себе ещё и чудовище придумали! А ведь ещё и зима близится. Значит, пора идти на охоту на вендиго. И кто только меня тянул за язык, чтобы я предложил свою кандидатуру, чтобы отправиться вместе с небольшим отрядом. Если раньше мне было смешно, то сейчас едва ли есть желание улыбнуться. Мы собрались и покинули деревню рано утром. Хотя, если верить той же самой легенде, вендиго днём и утром предпочитает пожирать свою добычу где-то в тёмном углу. Об этом я и сказал главарю нашей группы. На что он снисходительно улыбнулся и сказал, что нам нужно подготовиться и постараться найти место, где таится это чудовище в светлое время суток. Раз надо, так надо. Я не стал противиться и выполнял всё, о чём меня просили. Но большую часть времени мы просто ходили по лесу и заготавливали дрова на ночь. Это даже с натяжкой не назвать охотой. Огонь в лесу ночью, конечно, важно, но чтобы тратить на подобное столько времени… Я считал это наивысшей глупостью. И сейчас я могу сказать, что очень зря. Весь день мы провели за различными мелкими приготовлениями. И когда на землю начала опускаться тьма, только тогда я услышал заветное «в путь». Один из индейцев вырезал на ближайших к нашему лагерю деревьях какие-то странные оккультные символы, исчертил всю землю и остался возле костра под предлогом поддержания огня. Я ничего не имел против, это самая лёгкая работа. Так мне казалось тогда. В то время как все остальные (а нас было шесть человек, не считая остающегося) прощались и давали указания, словно у него были самые большие шансы не вернуться с утра в деревню. От меня тоже ждали прощального слова и благословения. И я от не знания, что сказать, просто посоветовал ему держать всегда клинок наготове. Он усмехнулся, посмотрел на меня странным взглядом и незаметно сунул в руку какую-то подвеску на кожаном шнурке. Сейчас я перекатываю в руках этот гладкий кусок дерева с вырезанными на нем символами и понимаю, что индеец просто хотел меня защитить, как глупого и неверующего в разную нечисть европейца. Мы покинул лагерь. Шли толпой, будто просто пробирались сквозь лес, а не искали какого-то злобного духа. В один момент мне показалось, что тьма вокруг нас сгущается и выглядит как-то неестественно. Она клубилась, растекалась мерзкой жижей, заполняла всё вокруг собой. Даже огонь едва освещал тот клочок земли, по которому мы шли. Это было странно. Я никогда не видел, чтобы тьма представляла собой что-то настолько живое и осязаемое. На небе сгустились тучи, серебряный серп затянулся чёрным рваным покрывалом. Ночь казалось была против того, что мы сунулись в чащу. Сейчас я понимаю, именно тогда в мою душу закрался тот самый страх, который не отпускает меня до сих пор. Где-то совсем рядом с нами хрустнула ветка. Мои спутники встрепенулись и начали тихо переговариваться. Я же решил, что это всего лишь ночная птица, либо просто кто-то из нас шёл слишком неосторожно. Но индейцы были уверены, что вендиго совсем рядом. И это он начинает издавать звуки, чтобы завязать игру. В любом случае, я по привычке приготовился к худшей развязке. К появлению какого-нибудь волка. Но то, что происходило дальше, сложно описать словами и ещё сложнее списать на дикого зверя. Совсем близко раздался протяжный вой. А следом рык. Так не рычит ни один известный мне хищник. Я инстинктивно схватился за пистолет и выстрелил в темноту, откуда доносился звук. Это стало моей самой большой ошибкой. Индейцы смотрели на меня с нескрываемым ужасом и не говорили ни слова. А я чувствовал, что совсем близко буквально в соседних кустах находился кто-то. И этот кто-то пожирает меня взглядом. Тогда я лишь вновь выстрелил по невидимому наблюдателю. Один из моих спутников не смог этого стерпеть и бросился на меня с руганью, пытаясь забрать пистолет. Я оттолкнул его от себя прямо в те самые кусты. И больше мы его не видели… Я не могу в это поверить. Его крик застыл в моей голове. Я готов был броситься к нему, но меня остановили. Теперь мы знали точно, рядом находилось нечто. И я его разозлил. Дальше все происходило словно в каком-то страшном сне. От нас решили отделиться двое совсем молодых парней. Они умоляли отпустить их в лагерь, тряслись всем телом. До лагеря они не дошли… А мы шли вперёд. Слишком бесцельно для охотников. И я начал понимать. Никакая это не охота была. Мы шли на верную смерть. Такое смирение есть только у людей, которые вот-вот окажутся на смертном одре. Вот только я не собирался умирать. Что-то дернуло меня, словно почувствовал дыхание в спину. Я бросил этих нерадивых индейцев и рванул назад к лагерю, к нормальному огню. Всё это был какой-то мутный бред. Слишком нереально. Словно не я сам руководил своими мыслями, действиями, телом. Мне кричали в спину, а я просто нёсся вперёд, опьяненный неизвестностью. Липкий страх (откуда он только взялся?) опутывал меня своими цепями, но я упорно продирался вперёд. У меня была лишь одна цель… выжить! Я бежал вперёд, раздвигая ветви руками, подгоняемый страхом. Без огня, в полной темноте. Я гнал вперёд, не разбирая дороги. Что со мной творилось. Я был сам не свой. Но ничего поделать не мог. Пока не застыл, как вкопанный. Прямо передо мной в темноте светились два глаза. И мне ударил в нос мерзкий запах. Грязь, свалявшаяся шерсть… и смерть. Больше я ничего не помню. Как я вообще выжил в эту ночь?       19 октября 1777 года Со мной начали твориться какие-то странные и непонятные вещи. Я чувствую смрадный запах, похожий на тот, что источало это мерзкое чудовище. Этот запах проследует меня повсюду, я не могу от него избавиться, не могу понять, откуда он исходит. Он сводит меня с ума. Тошнотворно-сладкий, гнилой. Приторно-тяжёлый… Запах разлагающейся плоти. Я сжёг те вещи, что были на мне в тот день, но я всё ещё его чувствую.       20 октября 1777 года Уже несколько дней мне снятся кошмары. Странные, непонятные и жуткие сны. Я вижу чёрный, размытый силуэт среди скелетов мрачных деревьев. Всё это происходит в зловещей тишине. Ни одного звука, просто гнетущая тишина. И это нечто бродит где-то в отдаление, маячит на горизонте. А я просто наблюдаю, будто сижу в засаде. И ничего не меняется. Абсолютно никак. От этого и страшно.       22 октября 1777 года Я чувствую ужасный голод. Уже несколько дней. Сколько бы я не ел, я не могу насытиться. Мне хочется всё больше и больше. Я с остервенением откусываю куски от едва ли прожаренного мяса. Сегодня я заметил, что абсолютно забыл про столовые приборы и, как самый настоящий зверь, вгрызался в плоть, отдирал куски и слизывал кровь, струящуюся по моим рукам. Некоторые из деревни очень странно на меня косятся, словно что-то подозревают. Ещё несколькими бы днями ранее я не придал значения этим взглядом, но сегодня всё больше и больше людей смотрят на меня с подозрением. Наблюдают за мной, чего-то ожидают. Вот только чего?       25 октября 1777 года Сегодня ночью я почувствовал ужасное жжение в области груди. Будто кто-то приложил к ней раскалённый кусок железа и никак не хотел отнимать, но когда я очнулся, это жжение не прекратилось. Становилось всё только хуже, будто что-то прожигало меня насквозь. Сейчас это очень сложно описать, ведь я находился словно в каком-то тумане или сонном бреду, но одно я могу сказать точно. Мне хотелось кричать от боли, не просто кричать, а орать. И шнурок, на котором висел амулет, данный мне тогда в лесу индейцем, впивался в горло. Не знаю, чем я руководствовался, но я сорвал этот кусок деревяшки и отбросил его в сторону. И ведь меня отпустило. В одно мгновение жжение и боль куда-то исчезли. Чёрт возьми, как мне не хочется со всем этим разбираться. Непонятных вещей становится всё больше. Ещё и это голод не проходит…       27 октября 1777 года Сегодня я попробовал человеческую плоть. Я увидел в лесу раненного солдата. Он выглядел слишком плохо, чтобы ему вообще можно было помочь. Я отправил его в последний путь, прострелив голову. Но когда я окинул взглядом его бездыханное тело, меня охватило странно чувство. Что-то заставило меня склониться над ним и отрезать кусок от бедра. Его кровь всё ещё на моих руках. Но это не самое ужасное, что вообще могло произойти. Я впился в этот кусок сырого человеческого мяса и смаковал его так, как никогда не смаковал шедевры французской кухни. Этот вкус не сравнить ни с чем. Мне хочется ещё.       29 октября 1777 года Я чувствую себя чудовищно. Этот голод… Его невыносимо терпеть с каждым часом, с каждой минутой моего существования. Это омерзительно. Невыносимо отвратительно. Я не могу находиться рядом с людьми. Их запах сводит меня с ума. Я чувствую страх, вижу его в каждом их взгляде. О, этот славный страх! Жертва должна бояться охотника. Мне хочется вновь ощутить вкус человеческой плоти. Голод вынуждает меня сделать это. Я держусь, но, насколько ещё меня хватит? Я человек. Должен им оставаться. Вот только так сложно с этим совладать… Так сложно держать себя в руках.       31 октября 1777 года Я хочу есть. Я хочу человеческой плоти. Я хочу сожрать тебя…