Вкус терпкого отчаяния

Урарака плачет, утыкается лицом в свои ладошки и кашляет. Рядом сидит Мина и гладит её по спине. — Он просто выгнал меня, — истерично задыхается. — За что, Изуку? Почему? Мидория ничего не говорит, лишь отворачивается и смотрит на Каминари. Он не знает, как это объяснить Урараке, он и сам себе не может объяснить причину злости Тодороки. — Я же принесла ему апельсинов, он выхватил из рук сумку и, — она утирает слезы, размазывает лёгкий макияж и снова начинает рыдать. — И он их кинул на пол. Почему? Что я не так сделала? Бакуго и Киришима замирают на этаже, наблюдая за ситуацией. Эйджиро подходит ближе к Каминари и вопросительно поднимает бровь. — Может, ему просто очень плохо и он не хочет видеть гостей? — Мина обнимает подругу за плечи. — Ты не виновата, так просто получилось. «Так получилось…» Фраза эхом отзывается у Бакуго в голове. До него доходит, что речь идёт о Шото. — Изуку, ты был у него последний, вчера. Что ты ему наговорил? Вы с ним поссорились? — Нет, просто действительно так получилось, — Мидория опускает взгляд. — Он какой-то странный. — Ой, посмотрите, наш герой оправдывается. Небось, подняться бедному слепому не помог, вот он теперь на всех и злится, — за одну секунду Бакуго собирает на себе все недовольные взгляды присутствующих. — Кацуки, — с осуждением начинает Мина, но Мидория не даёт ей договорить. — Да что ты вообще знаешь о Тодороки, Каччан? — в его зелёных глазах явный вызов. Это заставляет кровь вскипать. — А если бы у тебя пропало зрение? Что, если бы у тебя пострадали твои бессовестные глаза? А? Что он знает о Тодороки? Ничего. Но знает больше всех о произошедшей ситуации. На ум не приходит ничего хорошего, что можно ответить немалой части класса. Наверное, на этот раз он точно перегнул какую-то палку. На этот раз он даже жалеет, что не смог промолчать. Изуку ждёт ответа, его щеки краснеют от злости, и он готов требовать продолжения конфликта. — А что же знаешь ты? Расскажи нам, давай, — Бакуго осенило, что лучшая защита — это нападение. — Ну же, ты за ним всё свободное время бегал, словно хвост. Расскажи всем, кто такой этот твой Тодороки Шото, м? Чего замолчал? — Я знаю, какой он человек, и уж точно с тобой я говорить об этом не хочу. — Почему? Тебе просто нечего сказать, верно? Всё ваше общение — это стирание друг у друга слёз в больничной палате, — Бакуго чувствовал превосходство. Он наступал на Мидорию, который уже был готов шагнуть назад и разорвать зрительный контакт. — Ведь пока у него всё было замечательно, он даже словом с тобой не перекинулся. Изуку было неприятно на душе после каждого слова, которое, словно стрела, пронзало его тело. Всё так и было, в точности как говорил Кацуки. Всё их общение с Шото зародилось в стенах больницы, они говорили часами: Шото слушал его и в радостные дни, и в самые печальные. Ещё никто и никогда не был так внимателен к разговорам, как он. Шото не перебивал, лишь иногда кивал. Изуку мог часами рассказывать о своих мечтах, и получал в ответ понимание, не было никаких усмешек или чего-то подобного. Внутри всё оборвалось, потому что Бакуго продолжил говорить, скаля зубы. — Или он только слушает твои рассказы о жизни за окном, а сам молчит? Это ты называешь «я хорошо знаю человека», — спектаклю посередине коридора никто не мешал. Все стояли как вкопанные, и лишь Урарака ещё немного тряслась. — Ты говоришь ему о мире, который теперь для него умер? Который ему теперь никогда не понять и не стать его частью? Да? Как же ты глуп. Мидория осознает всё сказанное, у него немеют ноги, сбивается дыхание. Как он не мог понять такую простую истину раньше? Тодороки не хороший слушатель, ему просто теперь нечего сказать, нечего ответить. Становится стыдно, ему хочется провалиться на первый этаж и, желательно, умереть. Все эти пять месяцев он просто приходил к Шото и говорил о том, как он станет героем, как он тренируется и лишь справлялся о здоровье собеседника. Почему? Почему он понял это так поздно, уже после того, как Тодороки не выдержал такого общения. — А ты тоже? Такая же? — гнев Бакуго переключился на Очако. Девушка от неожиданности вздрогнула и уставилась в пол. — Всё с вами ясно, герои, — он вылетел из коридора на лестницу. Киришима смотрел на Бакуго без осуждения, он очень редко был согласен со своим товарищем, но тут спорить было бесполезно. Кацуки был прав во всём — это читалось на лицах Изуку и Урараки. Они смотрели друг на друга, а в этом взгляде была горечь совершенной ошибки. — Я думала, что он хочет послушать про класс, учителей, — Очако снова начинала рыдать, но слёз уже не осталось. — Боже, какая я глупая. Я больше не смогу к нему прийти, мне так стыдно, как я буду смотреть ему в глаза?! — Не начинай, Шото поймет, — Мина уже в который раз прижималась к Урараке и поглаживала её по волосам. — Приедешь после лагеря, мы сходим проведать его вместе. Как тебе такая идея? — Угу, но как же так! В том году Тодороки был с нами в лагере, теперь его не будет, да? — Айзава-сенсей сказал, что врачи против того, чтобы он покидал территорию больницы. Ещё не все показатели в норме. Тем более то нападение злодеев, что произошло в прошлый раз. Все против, — Мидория наконец-то смог выдавить из себя пару слов. Трель первого звонка разогнала всех учеников по классам. После урока надо было идти к директору. Бакуго искренне не понимал, за что ему снова придется отчитываться. Сегодня ничего такого не произошло, чтобы получать выговор. Он не устроил драку, не прогулял ни одного урока за последнюю неделю и даже явился на дополнительную тренировку один раз. Недзу хмурится и что-то черкает в бумагах, как и полагается директору. Бакуго заходит — приходится отложить работу, он поднимает взгляд на ученика и складывает руки. — О, Кацуки, проходите, нам непременно надо поговорить, — рядом стоит Айзава и лишь поправляет шарф. — До меня дошли слухи, что недавно, на тренировке, произошел не очень хороший инцидент, думаю, вы понимаете, о чём я, — Бакуго не понимал. — Нет. — Я сейчас говорю о Мидории Изуку, который отстранён от практических занятий в связи с травмой руки. И, предугадывая вашу реакцию, скажу, что это не он донес такую информацию, — Айзава с осуждением продолжал смотреть на своего ученика. — Исцеляющая Девочка очень обеспокоена происходящим, ожоги от взрыва на руке очень серьёзные. Она, конечно, делает всё, что в её силах, и Изуку Мидория скоро придет в себя, вернётся к тренировкам, но главная проблема в вас, — директор встал со стула и подошёл ближе. — Бакуго, что ты можешь на это сказать? — Айзава прерывает разговор Недзу. — Что? Он сам подставился. Если герой не может защитить себя, то при чем тут я? — о, его эмоции. — Одно дело, когда будущий герой не может себя защитить, другое дело, когда ты не можешь контролировать себя в порыве злости. Злость — это хорошо, но только в честном бою, где на кону жизни. А на тренировке это опасно, ты понимаешь? Бакуго кивнул, сейчас нельзя было спорить — дороже выйдет. На этот раз было ясно, что сухим из воды не выйти, потому что Айзава был зол. Обычно по его лицу нельзя определить эмоции: он безразличен, но в этот раз он хмурит брови и отворачивается. Бакуго никогда не видел учителя таким, ну, если только пару раз, и то в самых критических ситуациях. — В связи с этим, — продолжил директор, — я вынужден подписать отказ от вашего пребывания в летнем тренировочном лагере. Вы несёте опасность своим товарищам, и кто знает, что случится там? Есть ли гарантия того, что ничего более серьезного не произойдет? Он замер, не в силах осознать происходящее. Его хотят отстранить? Из-за дурацкого Деку? К лицу поступала кровь, он чувствовал, что глаза краснеют. — Даже сейчас, при директоре, ты начинаешь проявлять свой гнев, — Айзава был спокоен, он контролировал себя, но нотки опасения звучали в его голосе. — Ты понимаешь, что это ненормально? Посмотри на Киришиму Эйджиро: он рвется в бой, но, в отличие от тебя, всё четко обдумывает перед тем, как дать волю эмоциям. Неужели так сложно не причинять всем зла? Бакуго, ты будущий герой, а от тебя всё окружение только страдает! Я тоже против твоего пребывания в тренировочном лагере, обсуждению не подлежит, ты можешь идти. Киришима тоже не мог поверить в произошедшее. Он ждал поездки в лагерь, чтобы лучше узнать свою причуду, а кто, как не Бакуго, мог помочь ему в этом? Кацуки сидел за партой, по его виду нельзя было сказать, зол он или о чем-то думает. Его руки были разбиты и раны расчесаны. Парта, на которую облокотился Киришима, тряслась под руками блондина. Он нервно покусывал губу. — А самое интересное, что всё это время, когда вы будете в лагере, я должен драить эти ебаные раздевалки. Всё бы ничего, но, цитирую: «Я сообщу врачу Тодороки, что теперь ты будешь его посещать всё то время, что мы будем отсутствовать», — Бакуго треснул рукой о парту. — И Айзаву не волнует то, что этот двумордый сам всех недавно прогнал. Киришима нервно взглотнул, действительно, идея о том, чтобы Бакуго посещал Шото во время отсутствия остальных, была бредовая. Он мог бы даже сказать, что опасная, но ведь никто не знает о ситуации в полной красе? Как объяснить Айзаве? — Это всё из-за тебя и Деку, ёб твою мать, вы мне всю жизнь испортили. Эйджиро молчал, сейчас переубеждать друга было бесполезно, лучше дать просто выговориться. Тем более Бакуго говорил не переставая. — Вот если этот слабак не может защититься или увернуться, то в чём моя вина? Я не понимаю! Я действительно, блять, не понимаю! — Остынь, в любом случае, ты ничего грандиозного не упускаешь. Ты же помнишь, что было в том году? Ничего особенного. Я бы тоже не поехал. — Киришима, ты пиздабол. Я бы не поехал, я бы тут остался, — передразнил Бакуго. — А сам часы до завтрашнего отъезда отсчитываешь? Не надо из себя великого товарища строить, тошнит. — Ладно, не буду, — он передёрнул плечами и спустился со стола. — Тогда я пойду. Удачи с Тодороки, голубки, — Бакуго вскочил со стула и уставился в спину красноголового. — Что ты сказал? — Что слышал, я повторять не буду, — Эйджиро усмехнулся и скрылся из класса. — Просто замечательно, ахеренно. *** Тодороки плохо, ужасно плохо, но не физически. На душе скребутся кошки. Теперь он точно знает, что одиночество его сожрёт. Виола очень занята, она не подходит к нему уже третий день. Говорят, что пострадал ребенок какого-то известного героя — и все врачи теперь там. За дверью не слышно привычного шума, всё кругом погружено в тишину. Интересно, какое время суток? Никто не приходит и не отгораживает ему шторы на окне, а он мог ориентироваться только по ним. Да и кто откроет, если он всех прогнал? Позавчера приходил Айзава, он, как всегда, говорил, что Шото выглядит лучше, что скоро его выпишут, но правда ли это? Учитель был недолго, он собрал апельсины, разбросанные по палате; сказал, что класс уезжает в тренировочный лагерь и не сможет посещать Тодороки где-то две недели. Наверное, это к лучшему. Шото не надеялся, что Изуку и Урарака снова придут, он выгнал их. Если Мидория сразу ушел, понял, что лучше не спорить, то Очако не спешила покидать палату. Всё кругом раздражало, и он, в порыве злости, вскочил на ноги и сам даже испугался такого поступка. Урарака была близко, загораживалась сумкой и лепетала извинения. Шото стало не по себе, когда он понял, что стоит без опоры, его шатнуло — и он начал падать. Протянув руки вперёд, он вцепился в пакет с апельсинами и случайно вырвал его, но это помогло устоять на месте. Он чувствовал, как девушка всхлипнула, ему стало так горько из-за своего поступка. — Уходи, — Урарака молча развернулась. Шото даже не мог найти слов, чтобы объяснить всё происходящее. Она ушла, так просто, совершенно ничего не возразила. Он напугал её? Он не специально. Так получилось. В этой жизни вообще ничего не происходит умышленно, всё так получилось. Были ли они ему друзьями? Конечно были, он слушал их часами, чужие мечты хоть и были ему теперь непонятны, но он верил в них. Верил в этих двух, не чужих людей, где-то в глубине души сам мечтал вместе с ними. Ему искренне хотелось, чтобы Урарака всё-таки помогала родителям, чтобы её жизнь сложилась намного лучше, чем его. Он представлял, как о Мидории восхищённо говорит какой-то ребенок и берёт пример с героя номер один. Теперь же из-за минутной слабости он потерял и это. Тодороки лежал и сдерживал слёзы. Он потерял эмоции? Нет, он потерял все положительные чувства, но приобрел очень много отрицательного. Излишняя раздражимость, постоянный страх, и он слышал звуки. Так много шума, каждый маленький писк его оглушал, хотелось ещё и не слышать. Не было никогда понятия «полная тишина», просто, когда он видел мир, он его не слышал. Шаги, далеко в коридоре. Он не помнит таких шагов. Его лечащий врач ходит быстро, семенит и припрыгивает. Это странно, но Виола смеётся с этого описания. Она подтверждает каждое слово и списывает такую странную походку на маленький рост врача. Виола вышагивает, если бы Шото мог видеть, то узнал бы, что походка медсестры действительно изящная. Она всегда на каблуках, и цокот шпильки по плитке пола он никогда не спутает ни с чем другим. Нет, это не она. Других одноклассников он не знает по шагам, они ходят редко, не получается запомнить. В коридоре так пусто? Каждый шаг разлетается эхом, это слышно даже за закрытой дверью. Он протирает глаза и поднимается на руках. В груди сердце разрывается от тревоги, ужас накатывает снова и снова. Шото не может объяснить такую реакцию организма: наверное, он боится неизвестности, но в этот раз всё совершенно не так. Паническая атака? Он не здоров ещё и душевно? Нет, у страха есть причина — и это шум в коридоре, который становится всё ближе и громче. Дверь ударяется о стену, и треск оглушает. Шото морщится, закрывает уши руками. Сердце бьётся так сильно, что вот-вот вылетит из груди. Он слышит, как пульсирует его кровь. — Не сдох ещё? — голос незнаком. Нет, где-то Тодороки слышал его ранее, но не может вспомнить, чей он. — А я должен? — не так уверенно, как хотелось бы. — Лучше бы чтобы ты откинул коньки на днях, чтобы мне не приходилось к тебе носиться. У меня, знаешь ли, своя жизнь есть и своё время. Я не хочу тут торчать с тобой, потому что меня попросили, — Бакуго злился. В этом месте он хотел оказаться в последнюю очередь. Когда толкнул дверь ногой, то ожидал увидеть всё, что угодно, но только не белые идеальные черты лица в свете фонаря, который светил за окном. Он хорошо помнил, как Шото был изуродован, как от его лица не осталось совершенно ничего человеческого. Сейчас же перед ним сидела самая настоящая статуя, которые он видел в музее очень давно. Белая-белая кожа была идеальной, лишь красный ожог на глазу не пропал. Во взгляде Тодороки было мало человеческого, скорее, он походил на куклу. Такую куклу, что разломали изнутри, но пытались всё скрыть идеальной внешностью. Нет, такого он не ожидал, перед ним сидел не живой человек, это точно. На щеках не было румянца, губы не расползались в гордой улыбке. В ночной мгле можно было рассмотреть, как глаза туманила тень слёз. Единственное, что не изменилось — это запах гари, но Бакуго всё это списал на свою фантазию. Деку был прав: Тодороки изменился. — Ну и зачем ты пришел, раз не хочешь? — Шото остерегался. Шепот казался очень громким, когда разлетался по пустой палате и пропадал в этой пустоте. — Ты только со второго раза понимаешь?! Балбес, о моих визитах учителю докладывать будут! — Ясно. Что? Просто «ясно»? Не хватает только «понятно». Бакуго замер, потому что не ожидал в ответ такого безразличия. Ну ладно, это не выводило из себя. В конце концов, он сейчас оставит Тодороки арахис, который Урарака умоляла передать, и уйдёт. — Сколько времени? — Тебе зачем? Куда-то собрался? — А если собрался? — Ты даже встать с кровати небось не можешь, не смеши меня, — Кацуки подошёл ближе, но всё ещё держал дистанцию. От Тодороки веяло холодом и траурным отчаянием. Однажды, давно в детстве, Бакуго был на похоронах какого-то знакомого отца. Сейчас он чувствовал, что находится на каком-то кладбище и здесь оплакивают покойного. Вокруг нет ничего цветного, все белые предметы в темноте сливаются в одно целое, и посреди этого океана скорби сидит, как надгробье, Тодороки. Сидит и лишь едва раскрывает рот, чтобы ответить на его хамство. — Могу. — Ну так давай, чего расселся? Думаешь, я сюда пришел с тебя пылинки сдувать? Шото воспрял духом, впервые за пять месяцев его прибывания здесь кто-то общается с ним как с человеком, а не как со слепым младенцем. Да, ему хамят, но как же давно он не слышал ничего подобного. Он ждал этого гостя, всё сознание ликовало от радости: с ним общаются на равных, его не возвращают обратно на койку, ему не перехватывают руки и не говорят о глазах. Но кто этот гость? Где-то на задворках души теплится страх, просто зловещий ужас, но ему брошен вызов, а азарт заслоняет собой другие чувства. Бакуго смотрит в разноцветные глаза, которые в свете фонаря блестят. Шото поднимается, осторожно, без лишних движений. Он встаёт босыми ногами на плитку и выпрямляется, скрещивая руки на груди. На лице Тодороки отражается столько боли и мучений, что Бакуго невольно вспоминает на своих плечах синяки, оставленные этим человеком. Ему стыдно, мерзко от самого себя, потому что все эти мучения из-за него. И плевать, кто перед ним, Тодороки или кто-либо иной, но так получилось, что да, блять, перед ним чертов Шото. Он пугается своих мыслей и ударяет Тодороки в грудь. Тот падает обратно на простынь и поджимает под себя ноги, шипит от боли и вытягивает руку вперёд. Рукав рубашки открывает спрятанные фиолетово-черные синяки, которые расползлись по всему телу. От них пахнет противными мазями, и от этого хочется чихать. — Какой ты жалкий, что с тобой стало? — Мне кажется, что я умираю, — больной шепчет, не обращает внимания на вопрос. — Кем бы ты ни был, не трать на меня своё время. — В смысле блять?! Ты собрался сейчас тут при мне сдохнуть? Серьезно? Чтобы на меня потом всё это повесили? — Бакуго задыхается от злости и неприязни. Если уж весь мир на него не повесит вину за эту смерть, то он-то точно пришьет к себе этот инцидент и будет нести это страшное событие за собой всю жизнь. — Тебя зовут Бакуго? Я плохо помню тебя, извини. Если мы были когда-то друзьями, то сейчас я другой человек, мне не нужны товарищи, забудь о нашем общении, если оно было. — Да чтобы я с тобой общался? Я лучше бы сдох. — Скажи мне только сколько времени, — Тодороки протирает глаза и смахивает слезы, надеясь, что Бакуго не видит этой слабости. Нет, Кацуки видит, но молчит, он не был готов видеть здесь такой спектакль. Образ вечно гордого и напыщенного Тодороки разбивается с каждой секундой, размывается его слезами отчаянья. Он ожидал скандала, ожидал, что Шото будет орать, требовать врача, чтобы посетителя вышвырнули из палаты, но не всё вот это вот. — Сейчас без пятнадцати десять вечера. Шото не двигается, он последний раз смотрит на его синяки и гематомы. На ноге тоже алеют ссадины. Находиться в этой палате невыносимо, прошлое душит, воспоминания давят. Бакуго бросает коробку с орехами на тумбочку и быстро выходит в коридор. Клянётся никогда не возвращаться.