Вкус терпкого отчаяния

Нет, всё-таки в этих неуклюжих движениях есть что-то чарующее, Бакуго ловит себя на этой мысли не в первый раз. Внутри распространяется тепло, такое приятное и нужное. Тодороки снова кружит по палате, стоит в самом центре и машет руками в воздухе. Открытая дверь в его обитель отчаяния позволяет это видеть. Он петляет по паркету босыми ногами, поправляет волосы и прикрывает ладонями глаза. Снова делает три шага и замирает, вытягивает мыс. Это что, танец? Бакуго уже не скрывает усмешки, но не спешит приближаться. Ещё три шага, уже быстрее. Раз, раз, раз. Он выписывает треугольник, второй, третий. Зачем? На его лице улыбка, в свете летних лучей его силуэт теряется. Игра цветов смешивается в вихрь, а Бакуго только успевает следить за тенью на скрипучем полу. Он встаёт у дверного проема, его не слышат? Или делают вид, что не слышат? Не может быть, чтобы он подошёл так тихо — он даже не старался. Хотя такой момент нужно бояться спугнуть. Шото замирает, поворачивается. На его лице лёгкий румянец, фарфоровые щеки не кажутся такими неприятными. Он тяжело дышит, прерывисто. — Что за праздник? — Тодороки вздрагивает. Он оступается. От неожиданности, от осознания того, что за ним наблюдали. Снова в состоянии падения Шото морщится, закрывает ладонями плечи и готовится вновь ощутить боль. Нет, не сегодня. Чувствует сильные руки на своей спине, так неожиданно. Он ощущает терпкие прикосновения каждого пальца, замирает от восторга и расслабляется. Осторожно, но в то же время быстро обвивает лицо Бакуго руками и просто замирает, не в силах ничего сделать. Он чувствует каждую черту лица, проводит ладонью по его лбу и подбородку, пропускает волосы через пальцы. Обветренные и искусанные губы, хмурые брови. Приходит осознание, что потом будет об этом жалеть, но не сейчас. — Перестань, — грубо, как всегда. Шото опускают на пол. — Спасибо, — не хватает слов. Тодороки прикасается к своим щекам, он правда чувствует разницу. Его кожа гладкая, холодная, на ней нет ни одного изъяна, как это мерзко. Он всё ещё ощущает тепло в ладонях, осмысляет произошедшее и представляет себе портрет Бакуго. За всё это время, что он не видит глазами, — так он смотрит на людей лишь во второй раз. Это очень трепетно, это создаёт особую связь для него. — Что это за вальс был? — момент обесценивается. Грубый голос вырывает его из мира фантазий. — Какой? — Не строй из себя дурака; если ты слепой, то не значит, что мозги твои тоже в отключке, — его толкают в сторону, но несильно. Совсем не как тогда. Он удерживается на ногах. — Когда вернётся Изуку? Вопрос ставит в тупик, Бакуго злится. После того, как его лицо по-хамски облапали, самой большой ошибкой было вспоминать об одноклассниках. И кто после этого портит их диалоги? — Через неделю, а что, уже соскучился? — Возможно. Он не хотел такого слышать в ответ ни сейчас, ни когда-либо. А скучал ли кто-нибудь по нему? Бакуго ещё раз посмотрел на Тодороки, который мечтательно был отвернут к окну. Ответ дался и ему нелегко. Кацуки знал, что по нему никто не скучает, не скучал и вряд ли когда будет испытывать это щемящее чувство в груди. Киришима уже давно говорил, как все радуются в классе, когда он отсутствует, как все спокойно занимаются своими делами и с улыбками проводят тренировку. Эйджиро, наверное, тоже не скучал, потому что ни звонков, ни сообщений от него не было. А кто ещё мог сказать Бакуго такие слова? Никто. Кругом так много людей, но в то же время ни одного. — А когда Изуку вернётся, то ты уйдешь? Я ждал тебя сегодня, ты как-то рано, обычно к вечеру заходишь, а тут с утра. Его ждали, от осознания этого факта становилось не по себе, тем более дальнейшие комментарии по поводу посещений Шото тоже добавил. Обычно к вечеру? Когда три-четыре посещения превратились во что-то постоянное и стабильное? Да никогда. Шото переминался с мыска на пятку, тем самым выводил из себя. — А что ты мне предлагаешь, тут с тобой и с ним просиживать? Нет уж, двумордый, столкнёшь нас лбами где-нибудь в другом месте, — Бакуго отошёл. Куда, казалось, дальше? Опасное расстояние с каждым разом уводит его. — Не забывай, я тут из-за ебаного задания, и моя благотворительность обоснована. — Я помню, просто, — Шото развернулся и пошел в сторону окна, протягивая руки вперёд. — Просто мне тут одиноко. Бакуго не услышал последних слов, он с интересом уставился на тумбочку, где были раскиданы пачки с лекарствами. Кая сказала, чтобы он переписал названия или хотя бы запомнил, а вся эта ситуация отвлекала. Да и Шото был как-то слишком разговорчивым, планы были разрушены сразу же после того, как он коснулся лица. Щёки до сих пор горели от прикосновений. Разноцветные пачки обезболивающих. Упаковки пестрят странными названиями, они все вскрыты, и курс лекарств почти закончен. Рядом валяются бинты: половина на столе, некоторая часть на полу. Разные пузырьки с дезинфицирующими средствами, поштучно пластыри. Ничего необычного. — Это все твои таблетки? — Да, — Шото поправляет волосы. — Виола говорит, что они скоро кончатся. Это правда? — Не думаю, — Бакуго смотрит на новую, не открытую пачку. — Что ещё она говорит? — Ничего, так, о новостях. Мы не говорим о медицине, я больше не хочу ничего слышать об этом. — А о чем хочешь? — Не знаю, — Тодороки задумался. — О чем-нибудь, чего не помню. Расскажи о себе. Мы с тобой были хорошо знакомы или нет? Правда, я не помню, а если что-то и помню, то это может быть неверно. Бакуго прикусывает язык. Сейчас нужно очень хорошо думать, а не лепить что попало, как это обычно бывает. Он почти уже послал Шото в далёкое путешествие, но всё же на этот раз смог промолчать. В голове мешается столько мыслей. — Да, мы дружили, — Тодороки улыбается. Снова, искренне. — Здорово, а мне казалось, что нет. — Дружили, — Бакуго не верит, что такое говорит. Даже не понимает, что им движет. Повторил, осознанно, сам. — Изуку говорил, что мы почти враги. Это очень странно, но мне так не кажется. — Откуда он может знать о том, что было между нами? — это звучит очень странно. Бакуго ударяет себя по лбу. — Ну, ты понял. Тодороки кивает. Он беспричинно счастливый сегодня, просто так. Вот уже второй день он чувствует всё, что происходит вокруг, радуется и улыбается. Если бы он умер в том переулке и попал в рай, то непременно бы хотел всё время чувствовать. Сегодня даже боль отступает на второй план, хоть ребра и ноют от многочисленных падений, но сегодня не так явно. А ещё постоянная тревога не отступает. Страшно, что всё это закончится. И это заканчивается, когда он слышит цокот каблуков. Нет, сейчас он не хотел видеть здесь Виолу, она спугнет момент, который и так уже практически ушел. Не хочется забывать прикосновения к Бакуго. Он видел его своими руками, как бы это странно ни звучало, теперь его образ он обязан хранить в себе. — А ты всегда был таким? — последний вопрос, сейчас. — Каким? — Бакуго тоже слышит шаги, Шото ощущает его напряжение. — Грубым. — Да. — А каким был я? — Отвратительным. Удар в душу, сильный-сильный. Но почему же он общался с таким отвратительным? Что-то не сходится, Шото это не нравится. Его водят вокруг пальца? Не хочется в это верить и снова придавать каждому слову двусмысленность. Он выбрал его, чтобы верить. Она входит в палату, щурится и поджимает губы, скрещивает руки. Банко рассматривает Бакуго и кивает головой на дверь. Она берёт за локоть Шото и подводит к койке. Бакуго уступает место, садится на край, с вызовом смотрит на медсестру. — Почему ты тут? Ты должен быть в реанимации со своими выходками, — она осматривает лицо Тодороки и запястья, попутно шипит на Бакуго. — Мне уже лучше, ты не видишь? — в каждом слове яд. Шото не понимает происходящего, удивлённо открывает рот. — Не вижу. Будет лучше всем, если ты вернёшься в свою палату, — снова всем будет хорошо, если его не будет. Это остаётся неприятным осадком, но сказанное — правда. Тодороки разворачивается и вцепляется в плечо, это очень резко, неожиданно. Он заглядывает прям глаза, хоть этого и не осознает. Банко дёргает его обратно, но безуспешно. — Шото, сядь ровно! — Почему ты мне ничего не сказал? Что с тобой? — руки сжимаются на вороте, совсем как тогда. Удивление мешается с тревогой и переживаниями. Разноцветные глаза бегают из стороны в сторону. Бакуго не двигается, картинка реальности смещается, и он видит перед собой кровавое и обугленное лицо. Когда-то он думал, что быть героем — это у него в крови. Сейчас же в крови у него только руки. — Убери свои мерзкие пальцы от меня, — он отстраняет Шото. — Со мной всё в порядке, ничего страшного. — Ты думаешь, что если я не вижу, то меня можно обмануть? Не надо, пожалуйста. Мы же были друзьями, зачем? Зачем что-то скрывать? — Бакуго закусывает губу. Начнем с того, что это тоже ложь, но раскрывать он её, конечно, сейчас не будет. Шото ударяет Банко по рукам, девушка взвизгивает и отходит, потирает косточку. На его глазах блестят слезы, эти перепады настроения пугают, он разжимает пальцы и ложится, закрывает глаза. Медсестра садится на колени рядом с кроватью, гладит по голове, на что получает ещё один толчок в плечо. Теперь она скалит зубы, опускает голову вниз и хрустит пальцами. — Спокойно, всё хорошо, — она испепеляет Бакуго взглядом. — Наверное, действительно ничего серьезного. Хочешь, я принесу винограда? — Давай, — Банко встаёт и машет рукой, приглашая следом Кацуки. Нет, он точно с ней никуда не пойдет.

***

Кая устало дышит, она недовольна. — Как можно было сцепиться с сиделкой другого пациента? Зачем? Я не понимаю, — она роется в таблетках и залпом выпивает две. — Ты понимаешь, что тебе теперь лучше не выходить из палаты? — Она сама виновата, нечего было ко мне лезть, — Бакуго потирает на щеке оплеуху. — Ты тут только второй день, но я уже понимаю, что у тебя виноваты все, только не ты. Дай я посмотрю, — она поворачивает его подбородок. — Что ты ей сказал? — Тебя не касается. — Ладно, проехали. Она садится рядом и краснеет, смотрит в стену. Это её особенность — стеснение, которое придает шарма. Кая вроде скромная, но быстро находит общий язык. Много переживает из-за общения с людьми, причем пустых, ведь получается замечательно. — Я посмотрел на таблетки, — девушка заинтересованно подняла брови. — И ничего не узнал, потому что я в них не разбираюсь. — Ты дурак? — Ты ахерела? — Хоть бы запомнил названия, боже, как ты собрался помогать этому Шото, если ты тупой. Полностью, — всплескивает руками, хватается за голову. Возразить нечего, действительно, как? Как помочь? Кая стучит ногтями по тумбочке и смотрит в одну точку. Её настроение непонятно, виден только лёгкий румянец. От злости? От скромности? — Знаешь, — она болтала ногами. — Если врачам есть, что скрывать, то там точно нет этого препарата. Ну, я бы точно не стала бы хранить его рядом с пациентом. — Логично, — Бакуго задумался. — Нужно узнать, каково было состояние твоего друга три месяца назад, возможно, это поможет мне. Кто-то знает про всё это, кроме тебя и меня? — Да, его сиделка Виола, но я бы не стал лезть к ней с вопросами. — Это которая тебе навешала пощёчин? — Угу, — Кая засмеялась. — Она сама скрывает очень многое, с ней нужно быть осторожнее. Девушка нахмурилась и облокотилась на руку. Она пару раз вздохнула, потом повернулась и закрыла глаза. На лбу проступила небольшая морщинка. — С чего ты это взял? Я вижу её второй день, её голова как костер горит. Ничего необычного: медсестра как медсестра. — О, поверь, всё не так просто. Я могу тебе доверять? Он никогда не говорил никому лишнего, постоянно всё держал в себе. Что такое доверие? Бакуго знает только то, что оно ему чуждо, несвойственно. Зачем раскрывать кому-то душу и тайны, если после оглашения всё обесценивается? Кая же не казалась опасной, скорее, просто хитрой. У неё был некий образ скромной студентки, но, как она выразилась вчера вечером: «Я актер, всю жизнь была им. Если ты предлагаешь мне сыграть роль детектива, то я согласна!» Слишком много наигранности — это её особенность в диалоге. Кацуки сначала думал, что странно такое слышать, однако быстро привык к этому неторопливому говору. Признаться, Бакуго уже начинал думать, что находится в заведении для душевнобольных. Настроение Тодороки менялось, словно морская гладь в шторм; Банко скрывала свою личность, и даже студентка на практике оказалась не совсем нормальной. Хотя это на руку. Однако он уже скучал по Академии и спокойствию, своему расписанию: дом-занятия-дом. В учебные дни всё было проще, некогда думать обо всём, даже о Шото и его состоянии. Раньше, когда уроки и тренировки занимали всё свободное время, Бакуго не думал о Тодороки совсем. Иногда, правда, представлял, как бьёт в поединке не Деку, а двумордого, но это редко. Когда было в последний раз? Получается, что недавно. Именно из-за этого он и сидит здесь, в палате, а не тренируется с остальными. Интересно, у Киришимы всё нормально? — Ты чего? Застыл? — Кая щёлкнула пальцами. — Можно, третий раз повторяю. — А, да, — Бакуго встряхнул головой, отгоняя лишние. — Так вот, недавно эта Виола искала со мной встречи, мы с ней ходили в кафе на окраине города. У неё были все документы Шото, какая-то бумажка от пачки лекарства, и её на самом деле зовут Банко, она психиатр. — Я в очень плохом детективе? Может, я сплю? — глаза девушки разгорались от интереса. — Но слушай, иметь документы пациента при себе вне стенах больницы незаконно. Она их украла? — Скорее всего, у неё есть все дела на Тодороки, она у меня сразу не вызвала доверия. — Интересно-интересно, я понаблюдаю за ней. В любом случае, ты тоже не спускай глаз, — Кая достала из рюкзака блокнот и принялась что-то черкать. — Она заинтересована в Шото? У неё какая-то личная выгода? — Не думаю, — Бакуго пытался вспомнить всё, что Тодороки ему говорил. — Банко говорит, что ей просто жалко пациента, что она очень привязана к нему, но это слишком приторно звучит. — Такое бывает, Бакуго, но тут, наверное, не тот случай. Есть доказательства? — часы пробили восемь вечера. Они уже засиделись вдвоём, пора было Кае покидать больницу. Ещё час назад. — Не знаю, эта Виола описала себя как темноволосую голубоглазую девушку, зачем врать Шото о своём внешнем виде — я не знаю. — Хм, ты прав, — отрываясь от рисунков, фыркнула девушка. — Это всё очень интересно. А что произошло с Шото? Он всегда был слепой? Бакуго старался дышать ровно, ничего же не случилось? Его просто спросили о зрении его знакомого, его же не обвинили? Нет, всё нормально, обычная беседа с человеком, обычный диалог и просто девичье любопытство. Так всегда бывает. Он вспомнил Урараку и Мину, которые постоянно находили что спросить: «Почему ты хмурый? Почему ты весёлый? Как погода?» И всё равно, если можно посмотреть на состояние природы за окном. Так бывает всегда. Почему же теперь ему кажется, что каждый человек знает о произошедшем? Бакуго собирается с духом, ведь даже Шото не знает, что с ним произошло. Неважно, вот уже неделю он очень явно ощущает то самое страшное, жестокое наказание за преступление. Нет, не выговор или побои — нечто более страшное. Бакуго ощущает вину и угрызения совести, боится криков и звуков, ему кажется, что все перешептываются о нем. А ночью снятся сны: он смывает кровь с рук, но никогда не может этого сделать.