dusk till dawn

15 лет.

Несмотря на то, что вечер как ни крути был отнюдь не самым безобразным, бедный паренек уже сто раз пожалел, что решил пройтись до магазина в одиночестве после девяти. Желудок активно требовал рисовые рулетики, которых дома, конечно же, не оказалось, а нужная марка продавалась только в единственном магазине, расположенном в одном из самых дорогих районов Токио. Кто же знал, что именно в этом месте его прижмут ножом к стене, требуя отдать все деньги? Как это вообще работает? В Гинзе же реально одни богачи да топовые герои живут (взять хотя бы ту же семью Бакуго. У них, кажется, на заборе даже камер видеонаблюдения не было. Просто потому что а зачем? Кто в трезвом уме соберется причинить вред его семье?), так откуда и для чего тут грабят обычных прохожих? Парень примирительно вытянул руки вверх, показывая, что безоружен. Да какое оружие? Он ведь в домашних штанах и тапках вышел, господи. Кто в трезвом уме ребенку оружие продаст? А с ножом юноша как-то, знаете ли, не привык ходить. Уж точно не по Гинзе. — Деньги давай! — рявкнул огромный мускулистый мужик, немного сильнее вжимая нож в живот молодого человека. Тощий брюнет пискнул, вытянув руки еще выше. Какие еще деньги? Будто бы они есть у бедного студента! — Ты че, оглох? — П-п-помо... — Деньги, я сказал! Парень сперто вздохнул. Мужик до треска сжал клетчатую рубашку, вдавливая юношу в стену. Вот же блять... Брюнет глянул за спину амбалу и едва не разрыдался от досады — пусто. Ни одной старушки, выгуливающей свою собачку; ни одной крутой тачки по дороге. Только они: будущий труп и обладатель четырехстах йен, на которые можно купить разве что рисовые палочки. А если они будут по акции, то и персиковый чай в баночке. "Ладно, Ичизуме, ты прожил довольно-таки неплохую жизнь... всего-то в девятнадцать лет, но блин, соседского мальчика ваще в шесть машина насмерть сбила. А ты еще и пожить успел! Хорошо хоть, что не девственником жизнь кончаешь!" Парень закашлялся от неожиданности. Это он че, на серьезных щах щас с жизнью прощается? Вот пиздец. А как же попугай дома? Кто будет его кормить и обучать матерным словам? А родители... что будет с родителями? Да и вообще — как скоро его найдут? В каком виде? Пырнут и отберут несчастные пожитки? Бля, а толк? — Простите. Ичизуме вздрогнул от неожиданности, смотря в глаза амбалу. Тот немного напрягся, чуть ослабляя хватку на одежде, и спрятал нож в рукав куртки. Обернулся, и юноша увидел, как со спокойным вздохом опустились плечи маньяка. Не полиция, значит. А возможно даже и не крепкий здоровый пацан, который мог бы хоть время выиграть. Парень чуть напрягся, вставая на цыпочки, желая увидеть, кто же там такой бесстрашный, и чуть не заплакал. Перед ним стояли девочка в спортивной накидке и пакетом из супермаркета и маленький мальчик, выглядывающий из-за спины. Видимо, брат и сестра. — Какие-то проблемы, детишки? — улыбнулся амбал гнилыми зубами, отпуская юношу. Видимо, нашел рыбу покрупнее, но чего тут ловить? Отберет у школьников рюкзак? Девочка тем временем невозмутимо достала из пакетика небольшую бутылку, открыла крышку и отпила. Ичи чуть не застонал. Ребенок, боже мой, убирайся быстрее! Авось сможем оба ноги унести!.. — Дядя, ты херли к нему пристал? — грубо ответила девушка. — Ты хоть знаешь, куда зашел? Район несчастных и никому не нужных дальше по улице. Карта нужна? Ичизуме... ахуел. Красочно так, без подробностей и прочего. Не то что бы амбал выглядел, как последний принц Англии — ни капли, тут этим и не пахло. Обычный лысый бандюган в наколках, со шрамом на пол-ебла и в потертой кожаной куртке. Уж явно не эталон вселенской красоты. Но детей не отпугнуло даже это. Точнее, саму девочку — розоволосый мальчик все также прятался за спину, чуть дрожа и дергая сестрицу за белый пакет. Видимо, не так малец надеялся, что закончится его прогулка, ой совсем не так... Амбал тем временем нахмурил куцые брови и усмехнулся, внимательно смотря на ребенка. — А ты мне эту карту предложить можешь, а, слюнтяйка? — зло пробасил мужик, уже полностью теряя интерес к Ичизуме, стоящему позади и, кажется, не дышащему. — Предложить я могу тебе только красочных пиздюлей, — кивнула сама себе девушка, убирая бутылку и отдавая пакет брату. — Тэру, подержи... Так что? — усмехнулась она, чуть отпихивая младшенького. Тот был явно ужасно напуган, но послушно сжимал пакет, а после того, как старшая сестра размяла запястья, даже отошел на безопасное расстояние. — Тебе откуда? Слева, справа? — Ах ты!.. Ичизуме не понял, в какой момент мозг отчаянно крикнул ему "беги, дурак! Беги, блять, и не оглядывайся!", но он это сделал. Однако в не в том направлении, в каком ему скомандовали. Парень выбежал из-за мужика, зачем-то подхватил пискнувшего ребенка и отбежал на добрые сто метров. Малыш — на вид ему было не больше пяти лет — сжал ему плечо одной рукой, но не заплакал. Видимо, понимал, что ничего плохого ему не сделают. А если и сделают, то сестра сначала разберется с амбалом, которому на кой-то хер понадобилось обогатиться на пачку рисовых рулетиков, а потом примется за пацана... Кстати. О девочке... — Ах ты, сука! — пробасил озверевший мужик, и, прежде чем парень успел крикнуть "беги скорее!", девушка отпрыгнула от лезвия ножа и вытянула левую руку. Прогремел оглушительный взрыв. Рядом стоящая бмв взревела сигнализацией, несколько ворон заверещали от страха и слетели с веток, а сам парень подпрыгнул от неожиданности, чуть не уронив ребенка. Мальчик глянул за плечо и улыбнулся. Густой дым валил в метрах ста от них, словно кто-то решил наплевать на законы и захерачить на улице самый огромный шашлык. Попахивало горящей плотью, гарью и нитроглицерином. Послышался кашель. — Отдохнула после вступительных, блин. Парень прищурился, вглядываясь в дымчатый силуэт. Растрепанные волосы, неспешная походка вразвалочку и натужный кашель. Так. Где-то он уже это видел... — КАЙО, ТВОЮ МАТЬ! — пробасил где-то рядом знакомый голос Героя Номер Два, и прежде чем пацан успел хоть что-то понять, девчонку уже взял за шкирдон альфа и нехило так встряхнул. — Ты какого хера творишь в такой час? На оживленной, мать его, улице и в паре сотен метров от собственного дома?! Да у нас, блять, свет на секунду заглох от твоего взрыва! И где твой брат?! Так называемая Кайо шлепнула Бакуго по руке, а когда хватка ни на каплю не ослабла, взбрыкнулась. Видимо, такое "приветствие" было в порядке нормы у этой семьи. Ичизуме поймал себя на мысли, что все слухи, как выяснилось, ну вот не врали ни капли... — Ну, пап! — скульнула она, и это уже точно не было похоже на тот бесстрашный голос, которым Кайо говорила с амбалом. Тот, кстати, весь черный и с дымком, лежал около стены и явно был без сознания. Да уж... вот это силища. — Не папкай мне тут! — рыкнул Кацуки, отпуская ребенка. Даже на таком расстоянии Ичи смог разглядеть крепкие стальные мышцы известного героя. — Ты хоть знаешь, что с тобой сделает мать, когда узнает? Кайо съежилась так, будто увидела подкроватного монстра, не иначе. — Вот именно! Из комнаты месяц не выйдешь! — Да я человека спасала! — девочка, видимо, поняла, что дома ей влетит сначала от отца, а потом и от матери, которая, вернувшись с работы, прочешет ей мозги, чем опасно использовать причуду на улице несовершеннолетним, поэтому пошла в наступление. — Вон он! И Аматэрасу с ним же! Раскудахтался тут... Ичизуме съежился, ставя мальчика на землю. В глазах Героя Номер Два он прочитал сначала невыносимую ярость от того, что ему говорят поперек, а потом и сожаление, что если он сейчас влепит Кайо затрещину, та все растреплет Тодороки, приукрашивая (в итоге выяснится, что отец ее заставил прудик на заднем дворе щеткой зубной (своей же) чистить и есть кошачьи консервы с пола вместо ужина), и Кацуки придется всю следующую неделю спать на коврике. Глаза его полыхнули Адским пламенем, желваки бешено заходили, и Ичи прикрыл уши розоволосому мальчику. — КАЙО! В принципе жизнь этой семейки была чокнутой с самого ее начала. Еще в Юэй все понимали, что если Бакуго решил прилипнуть именно к Тодороки, то наследнику Старателя надо с этим просто смириться. По Кацуки же всегда было видно, что он ярый собственник. Не приведи господь ты его парту случайно заденешь, потом нос себе не вправишь. Если в столовке подрывник говорил, что вот эта вот последняя булочка с карамелью его, значит, никто ее не брал. И похер, что перед ним была очередь человек в десять или двадцать — все боялись его гнева. Шото Бакуго не боялся. Ни капли. Он не трогал его, не смеялся над ним, не пытался выбесить и тем более не объявлял никакую войну. А этого и не надо было, чтобы Бакуго мертвой хваткой вцепился в него и никому не отдавал. Кацуки опекал свою омегу (Тодороки тогда даже не догадывался, что его персона входит в этот разряд) и старался защитить от всего: от вечно лезущего Деку, который был просто дружелюбен и прилипчив до пизды; от жестокого отца, который приходил на фестивали не столько поболеть за родного сына, сколько унизить его своим "СТАРАЙСЯ ЛУЧШЕ, СОПЛЯК!" во время выступлений; и от... самого себя, такого злого и вечно всем недовольного, орущего направо и налево и пинающего Киришиму. Из всей этой суматохи Кацуки боялся то, что по итогу единственным человеком, который отпугнет Шото, будет он сам. Потом Тодороки рухнул к нему в руки, уставший и сонный. И все завертелось — прогулки, встречи, поцелуи, предложение руки и сердца. Первый ребенок. Второй ребенок. Шото вздохнул. — Я и не догадывался, что ты такой сентиментальный, — вздохнул мужчина, подпирая одной рукой голову, а второй гладя крошку-сына по волосам. Тот увлеченно грыз какую-то резиновую игрушку и смотрел телевизор, по которому рыдающий и бухой в сопли и слюни Киришима пытался выговорить тост, поднимая бокал с шампанским. — Нихера подобного, двурожий! — рыкнул Кацуки, делая запись тише. Эйджиро обрубили на полуслове, и теперь он беззвучно открывал рот, хотя Бакуго и знал, что наступила часть про "ж-живите в-вечно! И счастливо! М-мужик, я т-так рад!". — Что такого, что я сохранил запись со свадьбы, а? А?! — То, что мы ее смотрим уже третий раз за неделю, — хмыкнул омега. — А сегодня среда. Кацуки фыркнул, делая громкость больше. Как раз Киришима закончил "жевать сопли" (и то — с подачи сидящего рядом Серо), и теперь эстафету принял Деку, который, кажется, на протяжении всей церемонии с салфеткой не расставался. Бакуго чуть не сплюнул и выключил телек. Нет, спасибо, но Деку по третьему кругу он слушать точно не намерен. — Дорогой, — приторно начал Шото с безэмоциональным выражением лица, расчесывая Аматэрасу его мягкие волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. — Не то что бы я в красках помнил нашу свадьбу... но зачем ее смотреть Тэру? Он еще маленький, и про то, что творилось на этой свадьбе, ему знать рано. Ничего криминального, если не учитывать, что женихом был Бакуго. Нормальные ведь женихи при виде своих невест плакать начинают, а блондин сделал все с точностью наоборот — повернулся к своим друзьям и рыкнул "видали, чьим он стал, а?! Выкусили?!". Тодороки поежился. Ну к черту. Ама-чан же все равно не понимает ни почему дядя Киришима нажрался в мясо еще до основной церемонии; ни почему Урарака прилюдно и с особой оптимистичностью желала Тодороки крепких нервов; ни почему Старатель почти всю церемонию бухтел, а под конец они чуть с собственным зятем не разукрасили друг другу рожи. Возможно, Аматэрасу сам это с возрастом поймет. Или с подачи Бакуго. В прихожей громко хлопнула дверь. Будто бы она кому-то сильно насолила, теперь ее нашли и пришла пора отдавать по заслугам. Тодороки понял, что это просто вернулась старшая дочь, и лишний раз похвалил себя за установку тяжелых металлических дверей вместо деревянных, когда он был в положении во второй раз и они с мужем искали надлежащий дом. Кайо также громко кинула что-то на пол, также остервенело принялась расшнуровывать кеды и да, также зло расстегнула свою легкую курточку. Видимо, прогулка закончилась не так, как планировалась. В гостиной спустя две долгие минуты показалась и сама Кайо. С мокрым рюкзаком, во вздернутых носках и порванной широкой футболке. На носу у нее гордо сияла неглубокая царапина, и Шото грузно вздохнул — опять подралась, не иначе. И где, спрашивается, вообще можно подраться, когда идешь с друзьями в кино? — Ка... — Я не при делах, — "честно" и резко выдала альфа, снимая носки. Ну да. Так каждый разговор начинался. Кайо, конечно же, не была идеальным ребенком, с ней тоже было трудно, как и со всеми подростками в целом, но немного по-другому. "Нормальные дети" родителям мозги ебут с "хочу покраситься в синий!" и "проколоть срочно нос!", но только не Кайо Бакуго. С такой пышной шевелюрой, которая исправно расчесывалась несколько раз в день и постоянно мылась с различными маслами и кондиционерами, мысли о покраске совсем не доставали головку пятнадцатилетнего разбойника, а бровь она проколола без разрешения — о лице Тодороки, когда дочь радостно заявилась домой с черным бананом над глазом, лучше не вспоминать. Орал. Первый раз в своей жизни орал — смачно, со вкусом, что даже Кацуки, взяв сына под мышку, ретировался в ванную. Пирсинг оставили, а потраченные нервы Шото, вроде бы, восстановились. — Ну-ну, — встал с пола блондин, кидая пульт на диван. — Снова? — Он первый полез! — Кто? — Казухико чертов! — рыкнула девочка, и в ладони у нее заскрипели искры. — Сталкер гребаный! Ненавижу! Чтоб его черти дра..! — Воу, тихо! Стоп! Остановка! — примирительно поднял ладони Тодороки. Аматэрасу вытащил игрушку изо рта и помахал сестре кулаком. — Казу? Но ты пошла с... — Да знаю! — подпрыгнула от негодования девушка. — Мы после кино вышли, а он стоит, поджидает! Будто заняться нечем! Урод! Шото скосил глаза на мужа. Тот сурово стоял, сложив руки под грудью, и, кажется, даже не дышал. В мыслях он уже точно расчленил сначала Мидорию, а потом и его сына, которому угодило родиться таким же прилипчивым, как и отец. Но у Казухико хотя бы яйца были, как часто выражался Кацуки. Вон, ему отворот-поворот уже который год дают, а он не сдается! Посмотрите на него, какой молодец! Умом Бакуго понимал, что такая семейка (Казухико ведь тоже альфа) могла вызвать кучу вопросов, но ему на них было откровенно чхать. Если его дочь решит жить с альфой, значит, так тому и быть, переубедить ее не сможет никто, проверяли. Но вот только Кайо совсем не хотела встречаться с отпрыском Мидории (хватало того, что они хорошо дружили), как бы тот перед ней ни изгалялся. — А поговорить ты с ним пыталась? — Мам! Ну проходили сотню раз — он тупой, как пробка! — недовольно пробасила девочка и зло плюхнулась на диван рядом с матерью и младшим братом. — Утконос утконосом! Бесит, аргх! Бакуго уселся рядом, подхватывая дочь под мышки и усаживая к себе на колени. По телеку вновь рубили выпуск новостей, что какой-то герой кого-то спас. Неудивительно. Шото со вздохом прислонился к мягкой спинке дивана, читая бегущую строку, но думая совсем о другом. Казухико был смелым малым, с хитрецой и природным обаянием. Он не жался, как отец в его молодые годы, а шел напролом. Все хотели с ним дружить, но так никто и не смог — к себе юный Мидория подпускал разве что сыновей Киришимы, Кайо и пару одноклассников. То, что на первый взгляд казалось дружелюбной натурой, скрывало в себе кое-что похлеще — Казу продумывал каждый шаг, и Бакуго часто огрызался, что с таким темпераментом сыну Мидории будут открыты все дороги. Передавать свою причуду кровному наследнику Изуку не планировал, да и Казу не настаивал — он владел не менее сильной причудой, умея менять гравитацию и саму структуру любого предмета, который находился бы в радиусе метров так 50-60. Именно про таких говорили — любимчики. Да, Казу был таким. Но он также был искренним и верным, везде таскал Кеиичи и Кеиджи и сам таскался за Кайо, подбирая слюни. Он с ответственностью подходил ко всему, за что брался и что на него вешали учителя и родные, и за это Бакуго его уважал. — То есть, что, Кайо Мидория тебе не нравится? — ПРЕКРАТИ, ПАП! В столовой Юэй было душно и громко — все галдели в ожидании фестиваля. Даже Кеиджи и Кеиичи, хотя Кайо точно помнила, что перед входом сказала им "ни слова!". Как видно, ее полностью продинамили. Друзья... Кайо подцепила комок риса палочками, отправляя его в рот и начиная медленно пережевывать. Да уж, про еду тут не врали, она действительна достойна всяких похвал, а не как обычно это бывает в школах. Поэтому вид близнецов-бет, на пару хлещущих уже седьмую кружку чая, заставлял негодовать. Бакуго перенесла палочками немного острой соевой пасты с пиалки на тарелку, перемешала и вновь подцепила комок побольше, отправляя палочки за правую щеку. Кивнула Киришимам. — Вам самим-то не смешно? — икнула она. — Это всего лишь какие-то соревнования, а вы из-за этого обед пропускаете. А потом будете ныть, что голодные, как две собаки. — Кайо-чан! — недовольно огрызнулся Кеиичи, стукая кулаком по столу. — Это не "какие-то соревнования"! Это фестиваль! Кайо сглотнула. — И че? — Да как так? — вздохнул Кеиджи, допивая несладкий чай. — Вот мы уже во втором классе, и то — переживаем. А ты первогодка и в ус не дуешь. Это же твой дебют! Бакуго закатила глаза. То ли ей пофиг потому, что у нее в семье профессия героя не восхвалялась; то ли потому, что пофигизм у нее не приобретенный, а от матери. Тут уже не разберешь. — Или ты считаешь, раз ты по рекомендациям, то можешь забить? Ха! — Да тише будь, дурак, — фыркнула девушка, складывая палочки на миске и открывая пакетик любимого коровьего продукта. — Я просто не понимаю ажиотажа. Драться и соперничать с друзьями... разве это норма? — она проткнула пакетик трубочкой. — Мне, например, неприятен тот факт, что придется бить не злодея, — Кайо отпила. — И не Казухико. — Ты слишком на нем за... — А вот и он! Дружище! Айда к нам! Кайо успела только шикнуть "заткнись, придурок!", хотя это ни на что не повлияло. Казухико заметил их еще при входе и активно держал курс к столу, расталкивая толпу. Волосы его, нежно-шоколадного оттенка, топорщились во все стороны, а темно-зеленые глаза улыбались. Бакуго скривилась. Вот показушник. Будто никто не понимает, кто вновь выиграет и в этом году — Мидория два года подряд побеждал на играх, удерживая первенство. Глупо предполагать, что в этом году он тоже уступит кому бы то ни было. — Привет! — Скройся. — Я тоже рад тебя видеть, мисс У-меня-бомбит, — лучезарно улыбнулся ей парень. — Смотрю, настрой у тебя не очень. — Да она вообще какая-то не такая! — протестующе начал Киришима, всплеснув руками. — Ведет себя, будто бы она тут ни при чем! — Как будто я намусорила, а убирать заставили тебя. Меньше галдежа, мужик, смотри на вещи проще. — Аргх! Вот видишь! Глаза Мидории вновь залились счастливой улыбкой. Такой противной, что захотелось сильнее нажать на пакет с молоком и залить сыну Героя Номер Один всю челку, но любовь к сему напитку была больше. За такое долгое время знакомства с Казу (считай, все детство на соседних качелях провели), Кайо научилась читать все его взгляды. И сейчас он не сулил абсолютно ничего хорошего. Только гадкое и омерзительное. — Так ты еще не знаешь? Кайо замерла. Перевела взгляд разноцветных глаз на Казухико и сглотнула молоко. Что, что она не знает?.. — Классы 1-А, 2-А и 3-А на сегодняшнем фестивале будут бороться друг с другом. Пиздец. ...Если бы у Кайо спросили, что девушка чувствует в данный момент, она бы тихо произнесла только одно — непонимание. В воздухе воняло горелой кожей и тканью, где-то по панели были разбросаны куски льда, а Казухико стоял прямо перед ней и улыбался. Так гадко и омерзительно, что хотелось вдарить ему со всей силой горячим залпом и сжечь эту чертову ухмылку! Раздробленная ладонь отдавала горечью и болью — на ней уже порядком не было кожи, и голое мясо торчало наружу. В середине боя рука треснула от переизбытка причуды, покрываясь темными бурыми ожогами и царапинами, но Кайо до последнего терпела, пока не содрала с левой ладошки всю здоровую кожу. Бурое мясо пульсировало и горело огнем, но Бакуго не могла сдаться. Не сейчас и не ему. Столько пота и усилий пришлось отдать, чтобы выйти в финал. Проигрывать, потому что получила болячку? Не этому ее учил отец. Кайо знала, что он точно смотрит на нее. — Кайо, — позвал Казу девушку, с тревогой смотря на ее ладони. Правая треснула от холода, и по ней текла кровь, капая на песок. — Сдайся. Не мучь себя. Посмотри, во что превратились твои ла... Прогремел взрыв, обрубая парня на полуслове. За ним пронесся отчаянный вопль боли, и Кайо грохнулась на колени. Хватит, хватит, хватит! Боль полыхнула перед глазами рябью, полублондинка покачнулась, удерживая верхнюю часть тела. Только бы не упасть... Только бы не... — Кайо. Девушка вздрогнула. Голос был совсем рядом, а перед носом замаячили чужие колени, обтянутые в синий спортивный комбинезон, кое-где потрепанный и рваный. Мидория вновь уменьшил ее огненный заряд, превратив его в какой-то недофеерверк. — Прошу тебя, — Казу присел на одно колено, смотря на Бакуго. — Ты храбро сражалась. Пора отдохнуть. — Я... Я еще... — Кайо сглотнуло сухой ком в горле, отплевывая кровь. — Я еще не сда... И все резко завертелось в бешеном торнадо, голоса стихли, запахи исчезли, как и взволнованный гул всей арены. В глазах потемнело, и Кайо, поняла, что падает-падает-падает. На глаза навернулись слезы. Наверное, она больше не достойна носить фамилию своего отца. Не может побороть человека, у которого даже квирк не боевого типа? Позор... Какой же это позор... Бакуго думает о том, как отец, возможно, злиться и чуть ли не пинает мебель, а мама с ладонью у рта вздыхает и волнуется, но ее подхватывают сильные руки. На грани сознания вспыхивает "Ты храбро сражалась.", а потом все темнеет. Просыпается Кайо уже в палате Исцеляющей Девочки. Пахнет лекарствами и свежей выпечкой — поворачивая голову к окну, Кайо действительно видит пару румяных булочек с корицей на прикроватной тумбочке. На них лежит записка, и по корявому и быстрому почерку она понимает, что это постарались два брата-акробата. Девушка с улыбкой смотрит на распустившийся белый пион в тоненькой вазе, и глаза наполняются влагой, когда Бакуго видит записку с коротким и аккуратным "от мамы и папы". Ох, неужели все не так плохо? Кайо натужно вздыхает, ощущая перемотанные ладони. Они теперь хотя бы не болят и не щиплют, что уже хорошо. На голове девушка чувствует тонкий бинт, а на щеке — большой пластырь. Подрывница еле поворачивает голову и чуть не вскрикивает. На стуле возле двери спит Казу. В том же драном костюме и с такой же повязкой на голове, но без пластыря. Вот как... Девушка вздыхает, и улыбка против воли рвется из ее чуть треснутых губ. Даже так? Все еще предан, как пес. Ласковый и готовый защищать свою хозяйку даже сейчас. Интересно, мучает ли его совесть за то, что он не рассчитал так силу и заставил Кайо сражаться до голых костей? Она улыбается, покрываясь едва заметным румянцем. Сердце предательски тянется вон из груди, когда нежный взгляд вновь проходит по Казу, такому домашнему и умиротворенному, с ног до головы.