Выключи боль

6

Никому не желала смерти. Лишь себе. — Вера Полозкова.

***

Перестаешь чувствовать боль, когда она входит в привычку, как зевок, как желание выпить чего-то холодного в жаркий день. Я перестала чувствовать себя паршиво, но не стала испытывать облегчения от этого. Пока ты что-то чувствуешь — ты живой, как только все рецепторы перестают работать, все, берегись, скоро ты начнешь разлагаться. Я не боялась необратимости этих процессов, я вообще больше ничего не чувствовала. Овощ. Полумертвый или полуживой. Бояться не перестала только криков и мужских голосов. Они у меня все почему-то сливаются в один звук и упорно пытаются перекинуть в день кошмара. Но я контролирую хотя бы это. Толик устал от меня. Я вижу это по его лицу. Оно напряженное во время разговора со мной, и от этого мне делается только хуже. Даже Толик теряет надежды, разве я могу на что-то претендовать? Очевидно, опека над такой, как я, делает его жизнь скучной. Он не справляется, наверное понимает, что я — дохлый номер. Нет, правда. Он перепробовал все, что мог, но ничего не спасает. Сначала вроде все идет хорошо, даже идеально, а потом в какой-то момент обрывается и возвращается на прежние позиции. Я хотела бороться. Честно. До последнего верила, что жизнь после кошмара есть, что желание вновь стать полноценной когда-нибудь должно превратиться в реальный статус, но в какой-то момент все пошло наперекосяк. Не случилось. Чуда не произошло. Мне не суждено быть полноценной. Счастливой. Я — кусок потрепанного дерьма, в которое наступить страшно. Я — плохая. Обуза. Обуза для всего мира. Вещь. Мной воспользовались. А потом еще и деньги заплатили. Отблагодарили. Получается, я шлюха. Как моя мамаша. Я — моя мамаша. — Таша, здравствуй. — пришел Толя. Сегодня он в спортивных штанах и худи, а не в идеально выглаженном костюме. Таким я вижу его впервые. Он натягивает улыбку и проходит в комнату, держась уверенно. Сегодня он не должен приезжать, мы занимаемся по вторникам и субботам. Сегодня четверг. — Почему ты приехал? — я ссутулилась и больше укуталась в плед. — В гости. Люба пригласила на творожный пирог. — он улыбнулся. — Что с твоим настроением, голубка? Мне казалось, наш интенсив удачно движется к цели… — Все нормально. Я немного устала… — Таша, ты же помнишь, что нужно говорить правду, ведь только тогда я смогу понять тебя и помочь? Я кивнула и прикрыла глаза. Про уговор наш никогда не врать я помнила, но не соврать не могла. У Толика и без меня хлопот хватает, я думаю, он очень расстроится, когда узнает, что его искренняя вера в мое светлое и счастливое будущее — пустая трата времени. Пора ставить на всем крест и спускаться вниз по течению. Он ушел, больше ничего не сказав. Думаю, понял, что я соврала и, возможно, обиделся, хотя Толик никогда не обижается. Очень уж он привык входит в положения других людей и многое им прощать. Вряд ли кто-то готов делать тоже самое по отношению к нему. Жалко мне Толика. Одинокий доктор Айболит, готовой помочь всему и вся. Строит счастье других людей, совершенно позабыв о своем собственном. А что потом? Так и продолжит свой путь в одиночестве. Хотя между Любой и Толиком промелькнула искра однажды, не думаю, что это может повториться вновь. Пока я нахожусь под опекой этих двух замечательных людей, их личное счастье под угрозой, ведь они слишком озабочены моим самочувствием.

***

Настали те дни, когда я должна была приезжать в центр и проходить определенный интенсив, который включал в себя беседу с психологом и общение с такими же, как я, после подобных мероприятий мы собирались в большом просторном зале с огромными окнами и делились своими достижениями. Я ничего не могла рассказать. Каждая из присутствующих девушек и женщин охотно делилась подвигами, они с упоением рассказывали о том, насколько прекрасна жизнь и с гордостью говорили о мужчинах, которые принимали и раскрывали их по-новому. Все благодарили Толика. Он был для них Богом! Столько счастья и умиротворения я еще никогда не встречала в людях. Меня не бесил их оптимизм, просто чувствовала я себя неуютно оттого, что не могла сказать того же самого. Моя жизнь на фоне этих лучезарных женщин превращалась в черный сгусток вонючей краски. И я снова закрывалась в себе. Толик чувствовал это, поэтому сам предложил посещать эти мероприятия по необходимости. Моей необходимости. Сегодня я разрывалась между — пойти и уехать, поэтому неуверенно мялась за дверью, слыша лишь хлопки и звонкий смех Ирины, двадцативосьмилетней женщины, пережившей издевательства мужа и тиранию. Сейчас она добрая и открытая, верит в чудо, чего не скажешь о ней тогдашней. Ира сама рассказывала, что три года в браке для нее были сущим адом. Издевательство, насилие в разных его проявлениях — от бытового до сексуального. Она терпела, пока не оказалась на больничной койке с переломом ребер и нервным тиком. Кости срослись, а правый глаз нет-нет, да дернется. Мне ее искренне жаль, но она для всех нас настоящий борец и отличный пример для подражания. — Что, ты тоже состоишь в этой секте иллюзорного счастья? — грубый прокуренный голос зазвучал где-то сбоку, я испуганно обернулась, пытаясь унять волнение в груди. На небольшом белом диванчике сидела коротко стриженная девушка лет двадцати пяти, может больше. Глаза черные, маленькие, нос с горбинкой, губы плоские, с плохо прорисованным контуром. В носу и ушах сережки-кольца. Одета она была в черную водолазку и серые свободные джинсы, которые топорщились от неестественно принятой позы. Увидев мою реакцию, девушка скривила губы в усмешке и закинула ногу на ногу. — Извините… — нерешительно вырвалось у меня. — Тоже думаешь, что эти клуши так счастливы после того, как очередной мудак, называющий себя мужчиной, взял их силой? Врут они все. Придумывают. Жизнь новую начинаю. Ага, как же! Строят розовые замки и боятся, как бы очередной мужлан в трусы им не начал лезть против воли. Боятся они. И ты тоже из их числа? Что, тоже оскотиневшее быдло оседлало тебя? А ты и рада, наверное, ведь теперь все будет по-другому. Да не будет! Потому что мужики — они все такие! Задницу посочнее видят и думают, как бы им в нее член свой засунуть, да так засунуть, чтобы удовольствие от процесса получить. — голос ее хрипел и звенел, и от этого звона мои уши начинало сводить. — Счастье? Да какое, мать его, счастье они тут все стараются найти? Вот ты знаешь, что такое счастье на самом деле? Счастье — это когда мужик не вторгается в твое тело, когда ты этого не хочешь! А если ты уже стала бракованной, то ни один из этих педрил не захочет свои яйца подкатывать к такой, как ты! И что тебе остается тогда? Спокойно жить и ходить на эти иллюзорные собрания, где у каждой все в жизни удачно складывается? Ха! — она сплюнула в ладонь, провела ею по джинсам и разгладила короткие волосы. — Я считаю, что каждому должно воздаться по заслугам! Ждать кары небесной бессмысленно, им же всем все с рук сходит! Нужно самой действовать! Если какой-то скот посмел надругаться над тобой, значит и ты имеешь право надругаться над ним! Наказать его! Я своего насильника отравила, а отчима облила кипятком. И мне так легко сразу стало, так счастливо жить сразу стало! Я видела, как они мучаются, как они захлебываются в своих рыданиях! И вот оно счастье — видеть, как этот пидорас, который еще вчера врывался в тебя с особой жестокостью и брал, что хотел, сегодня загибается от боли! А они здесь все только иллюзию строят! Иллюзию! Она уже давно не говорила, кричала! И слова ее буквально впечатали меня в стенку! Сказать было нечего. Мозг на какой-то секунде вышел из строя, я потеряла контроль над реальностью и слушала, слушала эту несчастную девушку. Была ли в ее словах истина, я не могла разобрать, но и ничего отвратительного не услышала. Молча стояла и слушала. А потом она ушла, гневно бормоча что-то под нос. Она ушла, а я так и продолжила стоять под дверью. Ничего не слышала. Ни единый звук не смог пробраться через толщу мыслей, через ее слова, что куполом вокруг меня выстроились. Месть. Она говорила именно о ней. Она говорила о жизни, той самой счастливой жизни, где ты больше не жертва, а своего рода палач, когда ты решаешь, на какие муки обрекать ублюдков! Счастье — это спокойствие. Бесспорно. Но ты будешь спокойна только тогда, когда убедишься, что опасности больше нет и не будет, если тот ублюдок или те ублюдки будут наказаны. Ну конечно!

***

Ноябрь для Любы — синдром от бешенства. В ноябре она делает паузу и посылает все дела к чертовой матери. Я не знаю, почему не декабрь, не апрель и не август, почему именно ноябрь, но сейчас мне особенно нужна ее теплая ладонь в моей руке. Это по-детски и очень эгоистично лишать близкого человека отдыха и радости, но мне страшно. Страшно, что демоны, поселившиеся внутри меня, теперь активно и не стесняясь ведут разговоры о самом разном. «Это внутренний голос пытается напомнить о себе», — скажете вы, но окажитесь неправы. Это бесы, это гиены. Они каждый вечер и ночь выходят из укрытия и напоминают, какая я и что со мной произошло, говорят, что нехорошо оставлять виноватых безнаказанным. Мне страшно. Люба суетится на кухне. Ждет кого-то в гости. Опять готовит что-то из мучного. Ванилью пахнет на весь дом. Я злюсь на нее. Не знаю, из-за чего, но мне горестно осознавать, что кто-то сегодня станет для нее ближе, чем я. Это неправильно и эгоистично, она и без того привязана ко мне узлами заботы и сострадания, но мне не хотелось бы делить ее с кем-то еще. Такое состояние бывает у маленьких детей, которые долгое время в семье были одни, а потом вдруг появился младшенький и родители сфокусировали свое внимание только на нем. И они топают ножками, плачут и даже убегают из дома. Я бы сейчас хотела сделать также, но мне не пять лет, к сожалению, а Люба не моя мать, чтобы ревновать ее к ее личной жизни. — Таша, малышка моя, ты не видела мой телефон? — не говорит, журчит, как весенний ручей, и я даже рада за нее, но мне грустно. — Он лежал на тумбе в комнате. Благодарит и улетучивается. Слышу мелодию звонка, затем сладкий голос подруги. Давно она не была такой трепетной и светлой. Что с ней такое случилось? Затем раздается звонок в дверь. Блондинка летит на всех порах в коридор, встречает гостя. Они говорят тихо, поэтому я слышу только шуршащий шепот и небрежный смех Любы. — Проходи, пожалуйста. — уже громко звучит она. — Таша будет рада тебя видеть. В комнате появляется он! Похититель спокойствия Любы, причина ее странного поведения и горящих радостью глаз. Он выглядит опрятно, свежо, улыбается легко и задорно, но отчего-то стеснительно переводит взгляд с меня на Любу. Приглаживает темные волосы и присаживается рядом, вытягивая руку. — Таша, ты пропустила два интенсива, может ли это означать, что мы идем в правильном направлении или где-то все же сошли с курса? — Толик даже сейчас не унимается и включает психолога, но он должен знать правду. — Сошли с курса. Мне страшно и я больше не хочу продолжать. Спасибо за проделанную работу и терпение, но больше не стоит помогать мне бороться с самой собой. Это бессмысленно. Кажется, мои слова выбили стулья из-под ног присутствующих. Люба едва не упала на пол, а Толик и вовсе открыл рот. — Что-то случилось? Таша, почему ты не сказала раньше? Что ты вообще такое говоришь? Можно и нужно жить новой жизнью. В этом нет ничего зазорного. Ты все та же Таша, помнишь? — не унимался Толик. — Почему тебе страшно, малыш? — прохрипела девушка, присаживаясь рядом и сгребая меня в такие теплые и родные объятия. — Расскажи нам все-все, не бойся. Нас не нужно бояться. И я выпалила все, как на духу. И про ту странную особу, и про чувство неполноценности на фоне оправившихся женщин, и про жажду мести за свою искалеченную жизнь. Они внимательно слушали, молча глотали информацию и иногда переглядывались. Люба продолжала сжимать меня в своих руках. Это бодрило и давало чувство защищенности. Это располагало к открытому общению. Вот я и открылась. — Ты в правильном направлении, милая. — кротко улыбнулся Толя. — Желание отомстить злодею — прямой путь к исцелению, ведь за этим желанием следует прощение. Как только ты простишь им все, что они сотворили с тобой, тебе станет легче, а они так и продолжат жить с этим грузом на душе. Таша, детка, пойми, что в такой ситуации в достаточно непростом положении находятся обе стороны. Одна мучается от душевной и телесной боли, другая — от угрызения совести. Какими бы мерзавцами не были те парни, но совесть по капли съедает их. И если ты когда-нибудь сможешь простить и забыть этот кошмар, они — никогда! Сама страшная кара здесь — память! Они будут помнить и сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. «Желание отомстить злодею — прямой путь к исцелению, ведь за этим желанием следует прощение…» — только и звучало у меня в голове…