Выключи боль

7 ***

— Таша, в жизни всякого человека случается горе. Никто в этом мире не живет в стабильности, потому что это невозможно, но вполне себе можно воспитать в себе здоровую реакцию на обстоятельства. Миллионы историй, миллионы искалеченных судеб, люди каждый день рушат чьи-то жизни, в них каждую секунду обрывается нить. Желание жить очень прозрачно в этот момент, тебе становится тяжело дышать, воспринимать слова и людей, ты ненавидишь себя в этом мире, потому что он в какой-то момент делается таким большим и ты сразу становишься таким маленьким, беззащитным, что мгновенно теряешь себя вместе с желанием даже хотя бы просто существовать. Отторжение тоже случается если не с каждым, то со многим человеком. Ты не одна. Смерть — процесс неизбежный, но если ее нельзя избежать, если она естественна, как дыхание, как взмах ресниц, понимаешь? Если смерть — мимолетное желание, то это проявление слабости. Ты хочешь умереть почему? Потому что не можешь взять себя в руки и продолжить собирать себя по кусочкам? Или потому, что так проще? Но пойми, сколько еще не видела ты прекрасного, сколько еще не чувствовала ты? Тебе восемнадцать! Жизнь только-только начинается в этом возрасте! Да, непростая жизнь, но за нее нужно бороться, дорогая! Не стоит болезненным обстоятельствам отнимать у тебя желание быть на этой планете. Лицо Толика было усталым, не выражало почти никаких эмоций. Он работает над новым проектом и скоро уезжает в Берлин на съезд психологов всего мира, поэтому спит редко, его выдают темные круги под глазами и опухшие веки, которые он прятал за темными очками. Если бы он так не увлекся своей речью, то не снял бы их, и я вряд ли бы тогда знала причину его помятого лица и вида в целом. — Таша, что тебя беспокоит? Во время нашего разговора я увлеклась и нечаянно проболталась о смерти, ну той, что приходит случайно и безболезненно. Нет, не то чтобы я задумывалась о суициде, но иногда смерть кажется мне единственным решением всех проблем. Но эта мысль посещает мою голову теперь намного реже. Я, кажется, смирилась. — Твое состояние. Ты выглядишь неважно. Тебе бы поспать. Он потер переносицу, глубоко вдохнул и выдохнул, откинулся на спинку кресла и расстегнул две верхние пуговицы на рубашке. Мимолетно взглянув на часы, Толик нахмурился и, соглашаясь со мной, отпустил пораньше. Мы попрощались и я вышла из кабинета, сталкиваясь в проходе с коллегой Толика — Дмитрием Олеговичем. Я сказала, что первый занят и просил не беспокоить и Дмитрий, извиняясь, вышел со мной. Толику нужно отдыхать.

***

Весь ноябрь просидела дома под теплым крылом Любы и чутким наблюдением Толи. Они славные. Я дорожу ими очень. Такие люди со мной случились впервые, до этого попадалась всякая дрянь. Мы притягиваем то, что ищем. Наверное, это так. Толик говорит, что нужно уметь разговаривать с собой, как с лучшим другом, ничего не скрывая. Я старалась идти с собой на контакт, не всегда получалось. Это странно, ведь обманывать саму себя — глупо, потому что от себя не убежать. У меня получалось. У многих, думаю, получается быть не совсем искренним с собой. Дело времени. На групповые занятия я больше не ездила, практиковалась дома, один на один с собой. Страшно. Смотреть в лицо страхам страшно. Они загоняют в угол. Воспоминания в такие минуты очень обостряются и больно врезаются в память. Я испытывала чувство безысходность до тех пор, пока не научилась выходить из дурацких вспышек. Тело мое постепенно расслаблялось, но все еще хранило отпечатки боли. А еще от меня стало пахнуть душистой мятой и грейпфрутом. Этот запах мне нравился больше, чем мужская сперма… И я стала по-другому себя воспринимать. Только внутри по-прежнему было пусто и очень больно. — Таша, хочешь полететь в Германию? Толик сделал нам дружеское предложение, он хочет, чтобы мы поддержали его… — просияла Люба. — Прости, пожалуйста, но я только-только стала приходить в себя, мне… — Тс-с-с, дорогая, можешь не объяснять, я все понимаю. Встретим Новый год в Москве, съездим на каток, ну или еще много чего придумаем, да? — она старалась быть радостной, но я видела, как потухли ее глаза. Их с Толиком связывала какая-то невидимая нить. Они уверяли всех и вся, что это только лишь дружба и обостренная забота обо мне, но я видела, как они смотрят друг на друга. На меня никогда так не смотрели и вряд ли еще посмотрят. Они были нужны друг другу в эти праздники и вообще. Два одиноких человека должны были воссоединиться, но я им мешала. Все еще создавала кучу преград на пути к личному счастью. Обещаю, что как только я полноценно оправлюсь, сразу же исчезну из их жизни.

***

Сегодня решила перебрать большую коробку из-под зимней обуви с разными своими мелочами, которые я складывала на долгую память. Не знаю, захотелось. Прошлое ворошить нельзя, но порыв появился, и противиться ему я уже не смогла. В этой коробке были собраны самые разные воспоминания — от плохих до хороших. Первых в моей жизни случилось больше, но сейчас они лишь фонили на фоне с настоящей проблемы, которая по-прежнему душила меня. Под пыльной крышкой хранились золотые сережки, которые бабушка купила на блошином рынке за копейки, убедив продавца, что они и гроша не стоят, маленький плюшевый мишка с оторванной лапой и перекошенным носом. Я спала с ним в детстве и рассказывала все-все свои секреты. Сколько же тайн он по-прежнему хранит в себе… Заколки, наклейки, значок с изображением мальчуковой рок-группы, цепочка и пожелтевшая мамина фотография, та самая, которую я целовала каждый вечер. Мама на ней еще молодая и до безумия красивая. Я не знала нежности ее рук, мне чужд был ее голос. В садике, когда все дети рисовали непропорциональную маму в прямоугольнике, я срисовывала ее с фотографии по памяти, пририсовывала себя с краю, так мы были вместе. Мне тогда казалось, что вот сейчас я проснусь после тихого часа и она придет, как приходят все матери за своими детьми, я ждала ее, как ждут Новый год, я верила, что вот-вот раскроются двери, и мама, улыбаясь своей ровной улыбкой, шагнет через порог, присядет на корточки, распахнет руки и я ворвусь в ее объятия и никогда не высвобожусь из них. Но этого не случилось. Всегда приходила бабушка, ворчала, резко и быстро одевала меня, и так каждый день… В первый класс за руку меня тоже вела бабуля, зажав между зубов вонючую папиросу. Как сейчас помню ее малиновое шершавое платье, коричневые туфли с облупившейся по краям кожей и большую черную латексную сумку — ее гордость. Она причитала всю дорогу, говорила, мол, ну что я за дете такое, безродное, никому до меня дела нет, что она меня одна и воспитывает, что мать шалава и проститутка. Она винила себя. Винила за то, что воспитала такую дочь. Однажды я подслушала ее пьяный разговор с подружкой. Бабушка ревела белугой и просила прощения у меня, проклинала себя за безответственность и за то, что занималась личной жизнью, а не воспитанием дочери, вот и вырастила шаболду. Я не понимала ничего тогда, но мне было грустно, зато я прекрасно все понимаю сейчас, но легче от этого не становится. Воспоминания жгут, испепеляют душу, терзают ее струны. Я ничейная. Никому не нужная брошенная кукла, забытая в песочнице какой-нибудь девочкой, у которой таких — сотни. Это тяжело. Тяжело осознавать, что ты в этом мире совсем один, что у тебя никого, кроме себя, нет. И, знаете, это ни капли не подстегивает, не мотивирует и не побуждает к действию, а лишь в очередной раз дает повод опустить руки и сдаться. *** Тридцатого декабря город будто сошел с ума. Люди на улице росли в геометрической прогрессии, все неожиданно стали выползать из своих нор и стремительно готовиться к наступающему празднику. Люба тоже входила в число обезумевших обывателей, имеющих привычку покупать все в последний момент, в том числе и подарки, в том числе и продукты, в том числе и новогодние украшения. Мне кажется, такое случается потому, что в городе уже давно отсутствует атмосфера праздника, его даже переливающиеся огни не спасают. Напоминанием о приближающемся Новом годе служит календарь — единственный, кто побуждает людей хоть как-то приготовиться ко всему новому… Про настроение и говорить не буду… Мы собирались в город, как в дверь позвонили. Если бы я тогда знала, какая новость стучится в двери, ни за что не впустила бы даже в окно, но, не подозревая ни о чем, я дернула ручку, толкнув дверь немного вперед и впуская на порог плохие вести. Это была заплаканная Геля. Она держала в руках конверт. Я вдруг вспомнила нашу последнюю встречу и мне стало мерзко. Опять принесла свои грязные деньги, чтобы откупиться… И только было я собиралась захлопнуть дверь, как она хрипло произнесла: — Ваня покончил с собой…