Выключи боль

8 ***

«Прошу никого не винить в моей смерти. Я ухожу из нее добровольно. Мне очень стыдно и больно за самый мерзкий поступок в моей жизни. Таша… Извини и прощай. Я правда тебя любил…» Мятая и мокрая от слез Гели записка попала ко мне в руки, когда я почти рухнула при входе в квартиру. Вани больше нет, его боль и страдания легли теперь на хрупкие плечи матери и сестры. Я не могла поверить в его смерть. Это казалось гадкой шуткой. Я взглянула еще раз на Гелю, развивая всякие сомнения. Он мертв. Как давно — не знаю, но записка сырая, как будто это случилось пару мгновений назад. На девушке нет лица, ее продрогшее тело трусится от холода и накатывающей истерики. Слишком знакомое состояние. — Я не знаю, что сказать в такой ситуации. — запинаюсь я. — Я просто хотела, чтобы ты знала, что он правда раскаивался и любил тебя… — глотает слезы и пытается держать себя в руках Геля. На шум выходит разговаривающая по телефону Люба, но, увидев очень странную картину, она без лишних слов кладет трубку. На ее лице читается немой вопрос: «Что здесь происходит?», только я ничего пока не могу внятно объяснить, ведь сама до сих пор нахожусь в смятении. — Когда это произошло? — В прошлый четверг. — Пройдешь? Она на ватных ногах вваливается в квартиру, шумно скидывает куртку, и мы проходим мимо Любы в совершенном молчании. Я ставлю чайник и подхожу к окну, Геля не решает присесть, остается при входе, прислоняясь лбом к косяку двери. Сложно переварить свежую информацию, сумев не подавиться и не выблевать все через пару секунд обратно. Сейчас это было практически невозможно. И как бы я не злилась на Него, на Нее, в данную секунду отвращение я испытывала лишь к себе. Это, знаете, как будто на мгновение у тебя получается абстрагироваться и взглянуть на свою жизнь глазами наблюдателя. И я вдруг осознала, что не будь меня в тот вечер на даче — ничего ужасного и мерзкого не случилось. Тогда Ваня был бы жив. Это был первый импульс. Второй — осознание. Тошнотворное чувство зародилось внутри меня. И обида. Размером с вселенную! Он не должен был уйти из этого мира так просто, безболезненно и быстро! Наказание должно было стать другим! Справедливым, но другим. Он обременил всех — семью, сестру, друзей, меня; кого угодно, только не себя! И это нечестно! — Мы разговорились с ним накануне. Он рассказал про план, который придумал тогда Никита. Ваня жалел, что вообще рассказал ему про тебя и твою неприступность. Он не хотел этого делать, это все Никита. Он заставил его сделать тебе плохо. Ваня не виноват ни в чем. Прости его, пожалуйста. Он очень страдал. Он не хотел. — голос, насквозь пропитанный горечью и больной любовью к брату, бил прямо в спину, предательски и больно. — Хватит. Я больше не хочу ничего слышать о том случае. И о них. Вани больше нет. Я сожалею, что все так вышло. Пожалуйста, уходи. Ваша семья приносит мне только боль. — последнее я уже говорила в пустоту. Геля ушла. Тихо и очень быстро, оставляя после себя мокрые следы от ботинок на полу в прихожей и вкус боли на языке. Такое чувство возникает, когда что-то очень маленькое и острое постепенно впивается в твою кожу и медленно заходит все глубже, и глубже, и глубже, пока ты не начнешь кричать.

***

Время не залечивает раны целиком, затягивает, оставляя рубцы, сквозь которые изредка, но просачивается боль, которую ты ощущаешь совсем иначе, к которой ты привык. Жить уже без ощущения тревоги в груди становится практически невозможно, если она исчезает, появляется тревожность от отсутствия тревожности, и этот замкнутый круг и есть жизнь. Вы можете мне не верить, но я смирилась со своим положением. Теперь точно и вполне осознанно, только мне по-прежнему сложно, практически невозможно, делать робкие шаги вперед. Боязнь нового и неизвестного, как колючее одеяло, обволакивает, сдерживает, раздражает и не греет. И сколько бы попыток я не предпринимала, становилось только хуже. Казалось бы, два года прошло с реабилитации, а мне все еще становится больно дышать по ночам от ужасных воспоминаний и от мысли, что все это случилось именно со мной. Обида, не отпускающая мое сознание, по ложке съедает все разумное, что еще осталось во мне. Я понимаю, что жизнь продолжается, она идет. Сейчас. Я живу, я живая. Но я настолько потерялась внутри себя и собственной боли, настолько я привыкла зализывать болезненные рубцы, что уже не представляю полноценного завтра без этих ощущений. Заложница собственной боли, привыкшая к жалости к себе. Собственной жалости. От других не приемлю. Сразу отторжение и конфликт. Даже с Любой, которая относится ко мне, как к совершенно обычной девушке. А мне тяжело наклеить на себя этот ярлык, не сняв старый, что я грязная и никомуненужная… — Мы забываем о своих проблемах, когда с головой погружаемся в чужие. Таша, тебе нужно попробовать переключить свое внимание со своей боли на чужую. Нужен кто-то, кому бы ты смогла помочь, кто-то, кто нуждается в тебе, тогда многие колебания в твоей душе сойдут на нет. Уже как два года прошло с нашей последней встречи в реабилитационном центре, но Толик по-прежнему рядом и все еще терпит мое нытье, вразумляя на правильные мысли. — Я пыталась. Ездила в приют, увидела бездонные глаза детей и разревелась. В них фонит моя боль, понимаешь? У меня душа разрывается от воспоминаний и от осознания, что они никому не нужны, что мы никому не нужны. Чем я смогу им помочь? — Не нужно прыгать выше головы, дорогая. Начни с малого. — на мой немой вопрос в глазах Толя вздохнул, перевел взгляд на монитор и что-то быстро начал печатать, затем заработал принтер, а уже через пару секунд в моих руках оказалась еще теплая от краски бумага. — Здесь парочка объявлений, где каждый нуждается в помощи. Выбирай любое и действуй. Сейчас все только в твоих руках, Таша.

***

— Таша, я довезу тебя до места и на какое-то время уеду, Игорь просил забрать эскизы, я уже вторую неделю не могу до него доехать… — не отвлекаясь от дороги, пробормотала Люба. Я кивнула и сильнее закуталась в шарф, сделалось холодно, несмотря на пышущую жаром печку в салоне. За окном мелькал пейзаж чуть заснеженных деревьев и кустарников. Мы ехали за город — Люба по делам, а я по одному из объявлений. Все же рискнула и решила позвонить. Получила три отказа, прежде чем наткнулась на предложение о временной работе. Страшно ли? Безумно! Объявление оставил мужчина, по голосу не старый, скорее лет двадцать семь или тридцать, и это насторожило, но Люба успокоила и сказала, что скорее всего они ищут сиделку для ребенка, поэтому бояться не стоит. Артем, так зовут человека, оставившего объявление о поиске сиделки, нянечки, по голосу показался совсем дружелюбным и адекватным человеком, правда, он толком ничего не рассказал о ребенке, с которым мне предстоит знакомство и, если я устрою родителей, работа. Но он не спросил о наличии у меня педагогического образования, поэтому, я смею предположить, что сидеть предстоит не с ребенком, а с отцом или матерью мужчины, которым, возможно, и требуется сиделка. Но гадать бессмысленно, при встрече все станет ясно. — Волнуешься? — Немного. — я поежилась и потерла руки, затем спрятала их в карманы. Холодно. Машина остановилась возле высокого железного забора, за которым виднелся двухэтажный аккуратный кирпичный домик, на втором этаже которого горел свет. Скорее всего, здесь живут состоятельные люди. Я еще раз выдохнула, попрощалась с Любой и вышла на улицу, попадая в плен морозному воздуху. — Все будет хорошо. — сказала сама себе и нажала на звонок. Дверь открылась, залаяла собака, я испугалась и неуверенно шагнула на участок. Ровные сугробы, идеально вычищенные дорожки, запах морозной свежести. Кто здесь живет? — Вы к кому? — скрипучий голос разрезал тишину, я испуганно пискнула, едва удерживая равновесие. — Я по объявлению к Артему… Артему… — заикаясь от волнения, обернулась я на голос. Сзади стоял раскрасневшийся от мороза старичок в ушанке и валенках с лопатой в руках. Черты лица его были слегка грубоватыми, в глаза бросался огромный красный нос и ресницы, покрытые инеем. Он вдруг нахмурился, а потом закашлялся. — Никанор Иваныч, не пугайте девушку. Она ко мне. — тут же раздался звонкий бодрый голос, по всей видимости, Артема, старик улыбнулся и махнул рукой, возвращаясь чистить дорожки от снега. — Таша, верно? Я обернулась к обладателю приятного бархатного голоса и кивнула, мужчина улыбнулся. — Я — Артем, проходи в дом. Мы прошли в гостиную в полном молчании. Я нервно мяла пальцы, осматриваясь по сторонам, и старалась не смотреть на Артема. Он хоть и казался располагающим к себе, но мне по-прежнему было боязно от мысли, что мы одни. Почему так? — Чай? Кофе? Морс? — он улыбнулся. — Да ты не волнуйся, я просто задам пару вопросов, введу в курс дела и все. Я не кусаюсь. Он тихо рассмеялся, устраиваясь на диване. Я села в кресло. Так спокойнее. — Смотри, ты юная, даже очень, девочка, без опыта, верно? — я кивнула, кажется, понимая, к чему пойдет разговор. — Не подумай, что я хочу как-то отговорить, скорее обезопасить и предупредить сразу, что работа сложная. «Нянчится» с человеком с ограниченными возможностями очень и очень непросто. — я округлила глаза, словив небольшой шок от сказанного, на что Артем удивился не меньше моего. — Ты не читала сообщение, которое я выслал на почту? — последовал тяжелый вдох. — Так, значит… У меня есть брат, будем называть его так, который уже достаточное время находится в инвалидном кресле, ему требуется уход: ежедневные прогулки на свежем воздухе, массаж, общение и положительные эмоции. Я думал, ты ознакомилась с общей информацией, но… — Меня это не пугает, правда, просто… Просто я представляла совсем не то, когда ехала сюда, но это ничего не значит. Я готова, честно. — Артем нахмурился. — Он потерял всякую надежду на восстановление, ему нужна больше, чем просто сиделка. А ты еще совсем юна, он сломает тебя своей несносностью. Нет, я не отговариваю, просто по голосу ты показалась мне куда старше, чем есть в действительности, я не готов брать на себя такую ответственность… — Артем, пожалуйста, дайте мне шанс. Я знаю, о чем говорю. — Четыре «няньки» за год. Четыре! Каждая из них — с багажом опыта за спиной. Таша, я не отговариваю ни в коем случае, а предупреждаю, что работа неблагодарная. — Зачем же тогда Вы не указали желательный возраст в объявлении? — наступлению меня научил Толик, и я вдруг почувствовала уверенность в своих действиях. Артем немного опешил, задумался и рассеянно улыбнулся. В глазах его загорелся огонек, забегали чертики. Он согласился, давая шанс, а я уже почти обрадовалась, пока не увидела его так называемого брата, с которым предстояла сложная и долгосрочная работа. На инвалидной коляске в гостиную въехал тот, кого я меньше всего ожидала увидеть, тот, имя которого до сих встает поперек горла и затрудняет дыхание. Он был все таким же смазливым, только в глазах больше не было искр, на лице лишь боль и отчаяние, а тело, юное худое тело, было приковано к инвалидному креслу. Эмоции почти взяли надо мной верх, дыхание перехватило, сердце бешено застучало и ухнуло в пятки, а ладони стали влажными, я почти испугалась, но только вот Никита, кажется, меня не узнал, он проехал мимо, бросив что-то грубое в адрес Артема, тот лишь пожал плечами и виновато улыбнулся. — Если ты все еще не передумала, то тебе стоит привыкнуть к такому его поведению. — Я… я… я… А я ничего не могу сказать, лишь жадно хватаю воздух и как будто теряю сознание, все тело становится мягким и не моим будто, дрожит. Нужно брать себя в руки, сопротивляясь эмоциям! Срочно! Концентрируясь на дыхании, я стараюсь не впадать в истерику, но такое мое поведение вызвало огромный интерес со стороны Артема. Когда волнение отошло на второй план, я прочитала в карих глазах беспокойство и интерес. — Все в порядке? — Д-да, все нормально. Просто… А можно воды?

***

Сделать один шаг навстречу своим страхам, создать иллюзию уверенности, убедить всех вокруг, что ты все делаешь правильно, а потом отдалиться на тысячу миль, отключить телефон и бороться с новоиспеченной тревожностью. Привет, это я! С первой и последней нашей встречи с Артемом прошла неделя, может чуть больше, с того самого дня я не выхожу на связь и не высовываюсь из дома. Почему-то опять тревожно выходить из зоны комфорта и безопасности, даже зная, что сейчас Никита в инвалидной коляске и вряд ли мне угрожает опасность. Люба тревожится вместе со мной, но она даже не подозревает, с кем именно я встретилась лицом к лицу, ей думается, что все этапы реабилитации дали сбой и проблемы с маленькой беззащитной Ташей вернулись. Я с ней почти не разговариваю, не хочется. Хочется побыть один на один со своими мыслями, чтобы привести их в порядок и не наделать глупостей. Каких — сама пока не знаю, но стараюсь быть предельно осторожной. Глупая… Меня тревожили разные мысли. Вновь появилась бессонница. Кошмары не мучили, мучил вопрос: неужели я настолько изменилась, что Никита не узнал меня? А хотела бы я, чтобы он узнал меня? Наверное, из соображения безопасности — нет, но из желания взглянуть этому мерзавцу в глаза — да! Я хотела бы понять, почему и за что он так со мной обошелся, хотела бы узнать правду. Мне не нужны были раскаяния, сожаление, я просто хотела понять для себя, что именно послужило причиной этого отвратительного поступка. Хотела узнать, как ему жилось все это время, что он чувствовал? Но боялась… Боялась выйти из комнаты, включить телефон, связаться с Артемом и еще хотя бы раз оказаться в том доме… Случай решает все. Ломает и рубит на корню те вещи, над которыми ты так или иначе задумываешься. Делает за тебя этот заветный шаг в неизвестность, не подталкивая, а толкая — дальше дело за любопытством и жаждой справедливости или какого-то азарта. Так и получилось со мной. Опять. Люба разбирала накопившийся мусор в столе с различными письмами, журналами и газетами, я любезно согласилась помочь, девать себя уже было некуда. Мы складывали макулатуру в отдельную стопку, бегло пролистывая каждый третий журнал, как мой взгляд зацепился на знакомой фотографии. Это был он. Тот самый Никита, который открылся под конец вечера. Самоуверенный, немного наглый и эксцентричный. На фотографии был изображен именно он в компании с высоким седовласым мужчиной в строгом черном костюме. Рядом заголовок: «СЫН ИЗВЕСТНОГО РЕЖИССЕРА РАЗБИЛСЯ НА МАШИНЕ». Дальше статья. Я вздрогнула, чем привлекла внимание углубившейся в работу подруги. Люба заинтересованно перегнулась, всматриваясь в журнал, который все еще находился в моих руках. — Что там? Что-то интересное? — Д-да… да нет, тут про… — от волнения затряслись руки и задрожал голос, — тут про детей-сирот, я возьму почитать. — Угу. И она дальше углубилась в работу, я же предпочла взять паузу и почитать статью, которая все еще стояла перед глазами.

«СЫН ИЗВЕСТНОГО РЕЖИССЕРА НИКИТА КИОССЕ РАЗБИЛСЯ НА МАШИНЕ В НОЧЬ С ПЯТНИЦЫ НА СУББОТУ. МАШИНА ВЫЕХАЛА НА ПОЛОСУ ВСТРЕЧНОГО ДВИЖЕНИЯ, ГДЕ И ПРОИЗОШЛО СТОЛКНОВЕНИЕ С ГРУЗОВИКОМ. ВОДИТЕЛЬ ВТОРОГО АВТО ОТДЕЛАЛСЯ ЛЕГКИМИ УШИБАМИ, САМ ЖЕ ВИНОВНИК ДТП ВПАЛ В КОМУ И БЫЛ НАПРАВЛЕН В БОЛЬНИЦУ С МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ».

Легкий холодок и мурашки пробежались по телу от прочитанного. Сказать, что я была в шоке, значит не сказать ничего. За какой месяц был этот журнал? Я взглянула на титульник и ужаснулась! Почти два года назад! Сначала Ваня, теперь ОН…