Выключи боль

9 ***

Говорят, что в январские морозы лед на реке трещит страшно. Этот звук особенно магический и прекрасный, если лечь на лед и закрыть глаза. Я не верила, думала — враки, пока мы с Любой не оказались за городом у одной ее хорошей знакомой, она-то и рассказала нам про эту магию природы. Лед трещал жутко. Как будто кто-то валил деревья где-то в глубине леса. Очень завораживающий, но в тоже время устрашающий звук. — Пойдемте в дом, девочки, начинает темнеть, да и я замерзла уже. — прощебетала Кристина, кутаясь в длинный теплый шарф все сильнее. Она была полной, почти круглой, с рыжими кучерявыми волосами, доходящими до середины лопаток. Лицо ее было полностью усыпано веснушками, руки длинные, сильные, ноги чуть короче туловища. Она была невысокой, непропорциональной и иногда сильно сутулилась. Взгляд всегда заинтересованный, на лице улыбка. Жила Кристина за городом уже пятый год, переехала туда, как только развелась с мужем и отсудила дачный участок вместе с баней и красивым прудом рядом с домиком. Детей не было, хотя очень хотела. Занималась Кристина ландшафтным дизайном, работала на дому. Сама себе хозяйка, сама себе подчиненный. С Любой их связывали общие интересы, одно учебное заведение на двоих и одиночество. Дома нас ждал жаркий камин и теплый травяной чай с лимоном и имбирем, а еще шерстяные носочки, плед и старенькая гитара. Кристина прекрасно владела инструментом и имела приятный голос, говорит, научилась всему сама, пока переживала расставание с мужем. Но сейчас она не казалась несчастной, наоборот, выглядела вполне умиротворенной и спокойной, как будто все так и должно было произойти. А я наблюдала за потухшим взглядом Любы и все больше убеждалась, что давно стала лишней в ее доме. Толик продолжал заезжать на чашку чая с пирогом под предлогом того, что ему интересно, изменилось ли мое состояние как-то после окончания реабилитации. Все это было лишь причиной приехать и лишний раз повидаться с Любой. Они не могли никак сойтись в одной точке, вроде бы сходились, сходились, а потом бамц! И неведомая сила разводила опять и опять. Поменялось бы что-нибудь в их взаимоотношениях, не будь меня рядом? Думаю, да. Они бы как минимум смогли чаще бывать наедине, не задумываясь о моем состоянии. И тогда я вдруг решилась на безумный поступок…

***

— … здесь ванная комната, прямо по коридору и направо твоя комната, еще чуть дальше комната Галины Петровны, нашей кухарки, она кормит нас денно и ночно… — улыбается Артем, проводя обзорную экскурсию по дому. — Если тебе что-то будет необходимо, говори, помогу, чем смогу. — мы останавливаемся напротив деревянной двери с встроенным матовым стеклом, закрытой на ключ. — Сейчас пройдем в кабинет, подпишем договор, я еще раз объясню в общих чертах, что входит в твои обязанности, а дальше ты сможешь отдохнуть и разобрать вещи. Проходим. Мужчина садится в кресло, перебирает бумажки на столе, роется в шкафчике, кряхтит и протягивает мне договор. Я молча присаживаюсь на стул, бегло прохожусь по буквам, киваю и поднимаю глаза на Артема. Он чувствует мою неуверенность и снисходительно вздыхает, все еще сомневаясь в правильности своих действий. — Послушай, Таша, я готов дать тебе еще день, чтобы подумать и сбежать. — я шумно выдыхаю. — Серьезно. Когда ты пропала после последней встречи, я все понял и не стал тревожить, но вот ты появилась опять. Как бы трепетно я не относился к Никите, но мне заранее жаль тебя, хоть я и понимаю, что общение с ровесниками должно пойти ему на пользу. — он в одну секунду сделался серьезным, голос его предательски вздрогнул. Я догадывалась, что тема, связанная с теперешним положением Киоссе очень больно задевает мужчину, хоть он и пытается держаться ровно. Он лезет из кожи вон, лишь бы парню было хорошо, лишь бы он пошел на поправку. Но почему это делает только он, где же известный всеми отец? — Никите нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью, что инвалидное кресло — его неотъемлемая часть. Когда мы узнали, что шансы на восстановление практически нулевые, он пришел в ярость. Никакие уговоры, новые походы к врачам, дорогие лекарства и лучшие массажисты мира не смогли убедить Никиту поверить. Понимаешь, он совсем один сейчас в этом огромном мире. Мать умерла совсем рано, отцу он и подавно стал не нужен, когда пришла слава и деньги, сейчас о непутевом сыне-инвалиде, который оставил темное пятно на биографии папочки, он и знать ничего не хочет, только ежемесячно высылает деньги на лечение. Откупается, лишь бы не донимали и не высовывались. О несладкой доле младшего Киоссе я могла лишь догадываться. Его история — еще одна горькая пища для размышлений, еще одна правда, о которой я предпочла бы не знать. Не потому, что больно, а потому, что слишком знакомо и неправильно. Слишком. — А что говорят врачи? — Они пожимают плечами и просят верить в чудо. Говорят, исцеление наступит, когда восстановится память и он вновь захочет жить полноценной жизнью, а пока он это отвергает — катается в инвалидном кресле и проклинает все. Я ахнула от изумления, да так громко, что Артем заинтересованно взглянул на меня, мол, что не так. — У него проблемы с памятью? — Да. Когда случилась авария, он моментально впал в кому, пролежал овощем около месяца, потом очнулся и все — белый лист, но это было очевидно. В следствии комы наступает сначала полная амнезия, это как побочный эффект, затем какие-то поврежденные функции встают на место, после чего наступает частичная потеря памяти. Никита не помнит лет пять своей жизни полностью. Ему сейчас, условно, лет семнадцать-шестнадцать… Все остальное — черное пятно. Я пребывала в полнейшем шоке. Теперь становилось ясно, почему он не узнал меня при первой встречи спустя время. Теперешний Никита и вовсе меня не знал, скажу больше — он не совершал тех мерзких вещей, которые сделал тот самый… Но я была так шокирована и так возмущена этим фактом, что, незаметно для себя, подписала договор, согласно которому я должна была обихаживать Киоссе, делать определенные процедуры, прописанные врачом, гулять с ним на свежем воздухе и создавать теплую домашнюю атмосферу. Это лишь те пункты, которые пугали меня больше всего. Но я подписала этот чертов договор не из жалости, хоть мне и правда было жаль парня, а из чувства справедливости. Я не могла позволить забыть ему тот роковой день и начинать жизнь с чистой страницы. Он должен был помнить о нем. Помнить и мучиться от угрызения совести. Это его бремя, с которым он должен пройти до конца! И пройдет! Я приложу все усилия, соберу волю в кулак и напомню ему о дне, который разделил нашу жизнь на «до» и «после».

***

Меня ознакомили со всеми необходимыми процедурами и тренировками, а также провели вводный курс массажа ног, чтобы разогревать мышцы и поддерживать в тонусе нервные окончания. Честно говоря, даже страшно представить, как я смогу совладать со своими эмоциями и дотронуться до тела человека, который мне омерзителен и противен, человека, которого я до ужаса боюсь в глубине души, человека, которого мне искренне жаль, и, наконец, человека, имя которого до сих пор не могу произнести вслух. Сегодня мой первый рабочий день с ним. До этого были вводные занятия и уроки, Артем подошел к этому со всей серьезностью, потому что сильно переживал за будущее здоровье парня. Никита находился на первом этаже в своей комнате. Он лежал в кровати, глазел в телефон и совершенно не желал подниматься с постели, а уж про процедуры, назначенные врачом, и слышать ничего не хотел. Вы, наверное, спросите, какого это — ухаживать за насильником, но я не знаю, как ответить на этот вопрос. Когда я увидела беспомощного парня на кровати, то сердце мое сжалось, то ли от испуга, то ли от сострадания. Но стена отвращения пробивалась, когда я смотрела в безжизненные черные омуты, а потом вновь возрастала, когда Никиты не было рядом. Это парадокс. — Новенькая? — спросил вдруг он, не отрываясь от экрана телефона. — Я в услугах няньки не нуждаюсь. — прозвучал голос обиженного на весь мир мальчика, на что я лишь слабо усмехнулась. Мне не хотелось говорить. Совершенно. Да я бы и не смогла связать и пары слов, слишком сложно сейчас. Нужно привыкнуть. Знаю, звучит бессмысленно и дико, но таково положение на сегодняшний день. Это мое новое испытание одним и тем же человеком. Одно я уже прошла, осталось лишь разобраться с последствиями… Молча подошла к парню, скинула одеяло с ног, обработала руки раствором, затем достала две большие иголки, обработала их и приступила к назначенной процедуре. Никита кричал, кривлялся и сопротивлялся. Он злился от того, что не мог ничего сделать, он злился, потому что был слабее и беспомощнее меня сейчас. Хотя сначала, мне показалось, мы шли на равных. Я старалась не смотреть на него. Мне было проще думать, что рядом не тот человек, от которого желудок рефлекторно сворачивается в трубочку, а всего лишь парень, нуждающийся в помощи. Блокировать собственные страхи и мысли — практически невозможно, но занятия с Толиком не прошли даром. Он научил абстрагироваться и принимать за чистую монету лишь те ситуации, которые я хочу, чтобы происходили со мной в реальном времени. Возможно, это немного безумно, но так или иначе работало. Не сразу, спустя какое-то время, но мне удавалось уйти от мыслей, что рядом ОН. — Ты можешь заколоть меня этими иголками до смерти, я все равно ничего не чувствую! Овощ! Я — овощ! — кричал, нет, истерил он, а в голосе сквозила такая боль, что внутри все сжималось от знакомых ощущений. Сломан. Раздавлен. Расплющен всмятку этим миром. Он всего лишь муравей в цепи питания. Даже не связующее звено. Брошенный, никому не нужный, покалеченный, уничтоженный морально. Он готов вот так разлагаться еще столько, сколько потребуется, чтобы привыкнуть к пустоте. Я знаю. Я уже ныряла в это болото, но еще не успела обсохнуть, поэтому понимаю и чувствую. — Далее… — я поперхнулась, когда услышала собственный голос, который едва узнала. Хриплый, неуверенный… — Дальше по расписанию занятия на тренажерах. Через пару минут придет Артем, поможет одеться и поедем в зал. — сказала и даже не взглянула на него. Опять.

***

Никита злился. Он злился на нас, на тренера, который не щадил его и относился к парню так, будто он способен был пробежать марафон, только сейчас немного ленился и сидел. Глаза его горели, но не от всколыхнувшихся в груди мотивации и желания бороться за свою полноценную жизнь, а от ненависти. Я чувствовала его неприязнь и скованность. Он понимал, что выглядел жалко. Никита не мог самостоятельно двигать конечностями, он их не чувствовал. Совершенно. И по прошествии достаточно долгого времени так и не смог принять себя таким. Я наблюдала за тренировкой со стороны, Артем сказал, что пока нет надобности в моих услугах, я нужна буду парню потом, когда весь этот ад закончится и ему нужно будет высказаться. Честно? Я не понимала, зачем Артем все это затеял, к чему были придуманы все эти сложности, но подписанный договор обязывал меня выполнять любое поручение безоговорочно. Я сдерживала себя. Весь сегодняшний день я держала себя в руках, лишь бы сорваться и не накинуться на Никиту с кулаками, но его теперешнее положение связало мне руки. Чувствуя свое преимущество, я вряд ли смогла им воспользоваться. Сильный не должен добивать слабого. Мы должны оказаться на равных, только тогда я смогу нанести сокрушающий удар и поставить в этой грязной истории жирную точку. Я! Не он! Открылась дверь, из тренажерного зала вышел мускулистый, плотного телосложения мужчина в спортивном костюме. Он выглядел подавленно, но старался не показывать этого. Только опущенные уголки губ и парочка складок на переносице выдавали его с потрохами. Я выдохнула, настраиваясь на худшее, ведь следующие пару часов интенсива с Никитой — мои. Это будут самые адские часы в моей жизни. Вновь открылась дверь, показались укутанные в плед ноги Киоссе, затем и он сам, сидящий в коляске, которую выкатывал усталый Артем. Мужчина улыбнулся мне, кивая головой на мрачного парня и закатывая глаза. Этот жест повеселил меня и я легко рассмеялась. — Напомни мне уволить тебя, дружок. — сквозь зубы прошипел Киоссе. — Как только приедем домой. — усмехнулся Артем.