Выключи боль

11 *** Хлопнула входная дверь. Артем поехал в город за продуктами и по делам. Ему срочно нужно встретиться с отцом Никиты и сообщить о его состоянии. Он до последнего надеялся, что у старика найдется немного любви и сочувствия на сына, но я-то знала, что этому не бывать. У занятого режиссера, строящего свою карьеру, уже давно прогнили семейные ценности и всякие чувства, кроме тщеславия и любви к деньгам. Он чистит карму тем, что обеспечивает материально своего «отпрыска». А мы с Никитой остались одни. Он по-прежнему не выходил из комнаты и отказывался взаимодействовать, а я даже не влезала в их с Артемом перепалки, лишь молча делала то, что должна делать. Не знаю, страх находиться рядом с ним пропал, может я уже смирилась и отпустила все, но чувство отвращения ходит за мной по пятам. Он омерзителен мне. Каждый раз, когда я массирую его лодыжки, мне хочется вывернуть его ноги так, чтобы он застонал от боли, а потом я вспоминаю, что он все равно ничего не почувствует… Приступы жестокости стали часто посещать голову. И мне за это становится страшно. Хотелось ограничиться только ненавистью… — Почему ты игнорируешь мои вопросы? Я вздрогнула и обернулась, встречаясь глазами с Никитой. Он выглядел очень подавлено и разбито. Я отвернулась. Не желала общаться с ним, хоть это и было в моих интересах. Врач советовал разговаривать с Ником как можно чаще и обо всем, чтобы побудить парня к воспоминаниям, но мне жутко не хотелось выворачиваться перед ним наизнанку. — Эй, я не нравлюсь тебе? — он подъехал ко мне, касаясь своей рукой плеча, а я дернулась, тряхнула плечами, скидывая его руку. — Ты не хочешь со мной общаться, окей. Но почему? Я не подарок, знаю, но не настолько, чтобы игнорировать меня совсем. — Я очень устала. Прости. — я встала с дивана и направилась на кухню, давая понять, что разговаривать сейчас совсем не желаю, но Никита настойчиво ехал за мной. — Слушай, хорошо, я ругаюсь с Артемом, возможно, даже его довожу, но я никак не трогаю тебя, не хамлю и не делаю ничего такого, чтобы тебя могло отталкивать. Или тебе противно общаться с инвалидом? — Глупости. Твои ограниченные возможности никак не могут повлиять на желание общаться. Он вновь подъехал ближе, чтобы установить зрительный контакт и видеть мои эмоции. Я знала, что он сейчас злится от своей беспомощности и боится, что я уйду наверх, где он не сможет меня достать, поэтому ликовала внутри себя. — Мои бывшие друзья так не думают. Они все отвернулись, когда поняли, что я теперь полное дно, обуза. Им всем сейчас нету до меня никакого дела. Я не знаю, что было раньше, но видел, как они уходили. Кого-то я не помнил, кого-то видел впервые, но были те, с кем мы бок о бок шли с самого детства. — Никита был на взводе, он часто дышал и пытался вывести меня на откровения, но это совершенно не тот человек, с кем я готова открыть себя. — Мне правда жаль, что твои друзья оказались такими мерзкими, но иногда люди уходят не потому, что хотят уйти, а потому, что вынуждены. — Что ты хочешь сказать? — Ты сам сказал, что не подарок… — только и ответила я, наливая в стакан воды и размещаясь за обеденным столом. Никита молча подъехал и встал напротив. Я видела, как он хмурится и переваривает наш разговор, как дергаются его скулы, как бегают глаза. Он волновался и злился одновременно. — Я не помню части своей жизни. — начал он очень тихо. — Я не помню, чем жил, чем дышал, о чем мечтал и думал. Да, с детства я рос очень сложным ребенком, часто доставлял отцу много хлопот, но мне всегда хотелось любви и внимания. Знаешь, как часто я перед сном пытаюсь спроецировать свою жизнь до аварии. Я знаю, что у меня были друзья и любимая девушка, возможно, мы хотели пожениться. Я думаю, мы любили друг друга. Но сейчас ничего этого нет. И не будет. Понимаешь? И я действительно поняла… Ему просто необходимо было вывалить груз своих мыслей на кого-нибудь. С Артемом он не мог поделиться, потому что у того уже давно запрограммирован отцовский инстинкт, граничащий с материнским, он бы не понял, он бы снова начал настраивать на борьбу с болезнью и агитировать стараться еще больше. Но Никита действительно устал. Столько времени он старался и делает крошечные попытки до сих пор, а все еще с мертвой точки не сдвинулся. Он устал бороться. Но все еще старается вспомнить, кто он такой. Он копается в своем сознании, где пробита огромная дыра, пытаясь выудить оттуда хоть одно воспоминание, но там только черная яма, поглощающая все. Он очень одинок. И вряд ли теперь кому-то будет нужен, ведь и себе-то он больше не нужен. — Я очень хотел встать на ноги. Первые месяцы реабилитации я рвался в бой, лишь бы снова почувствовать твердость в ногах, что только не делал, но все без толку. И каждый раз эти нудные голоса твердили, что шанс есть, маленький, но есть, я верил им и работал снова, но опять ничего не получалось. И тогда я сдался. Артем еще что-то пробует, делает, но скоро ему надоест и он тоже сдастся, потому что все это настолько бессмысленно, что не стоит времени и затраченных сил. — Артем желает тебе лучшего, он хочет помочь, а ты противишься. — Артем всегда желает лучшего. Он привык желать лучшего. Он настолько вжился в роль родителя, что потерял себя. А я не хочу, чтобы он терял жизнь рядом со мной, как и не хочу, чтобы это делала ты. Мои возможности покорять этот мир закончились, я до конца своих дней инвалид, нафиг никому не нужный, а вы… Вот ты, Таша, — я оживилась и взглянула на Ника, с любопытством слушая его, — ты могла бы сейчас строить карьеру, любить, мечтать, создавать семью и быть любимой, но вместо этого ты корячишься со мной и упускаешь возможности… Время, оно уходит. Оно никого не ждет. Оно не останавливается даже на секундочку, потому что знает, что это ты должен успевать за ним. Мне нечего было, наверное, сказать. Я была поражена. Обескуражена и поражена. Но Никита ждал хотя бы любой реакции на его слова, он молча смотрел в глаза и ждал… — Я… Я здесь, потому что в этом есть смысл.

***

Всю ночь не спала. Ворочалась из стороны в сторону и размышляла над словами Никиты. Я не могла до конца разобраться, какого наказания он заслуживает? И заслуживает ли он мести вообще? Жизнь и без меня наказывала его с самого детства, сначала лишив матери, возможно, единственного человека, любившего его по-настоящему сильно, потом отца, которому он был не нужен; он был обречен на одиночество еще с юных лет, а сейчас прикован к инвалидному креслу навсегда. Не считается ли это наказание достойным его поступка? Обида внутри меня говорила, что и моего возмездия ему будет мало, но человечность, обитающая в самых недрах, шептала, что пора остановиться. Только я не могла…

***

В апреле начал таять снег. Весна пришла очень быстро. Это не могло не радовать, ведь от зимнего холода я уже успела устать. Во дворе дома площадка для прогулок была расчищена, весь снег убрали за забор, чтобы промерзшая трава отходила на солнышке и чтобы Никите было удобно находиться на улице. Да, с коляской по сугробам особо не проедешь. Тяжело. — Мы готовы. — Артем выдохнул, когда застегнул куртку и поправил шарф. — Я помогу вывезти коляску на улицу, а дальше — сами. Мне нужно уехать по делам. Я кивнула. Мужчина не теряет надежды наладить контакт с отцом Киоссе, хоть это и было пустой тратой времени, тот ни в какую не хотел видеться с сыном, прикрываясь работой и съемками. Никита ничего не знал об их встречах, иначе бы устроил скандал и вряд ли смог прийти в себя от горькой правды. Надежда в его груди еще теплилась. Он почему-то верил, что до аварии отец часто уделял ему время. Я не хотела, чтобы парни ссорились. Между ними, наконец, все наладилось. Никита больше не ерничал, был очень спокойным и терпеливым, а Артем чаще прислушивался к желаниям младшего. От этого жизнь в доме сделалась спокойной и постепенно обрастала теплотой и уютом, как и советовал Сан Саныч. — Так хочу на речку, ты не представляешь. — восторженно прощебетал парень, когда мы гуляли за домом. Я съежилась от воспоминаний и остановилась, выпустив ручки коляски. Никита обернулся и удивленно уставился на меня. А я затряслась и ничего не могла сделать с приближающейся панической атакой. Воспоминания, которые уже давно не посещали мою голову, вдруг активно закрутились перед глазами одно за другим. — Таша, все хорошо? Тебе плохо? — в его голосе слышалось беспокойство, искреннее, не наигранное, как в тот вечер. Моя голова наотрез отказывалась принимать, что сейчас передо мной другой Никита, хоть он по-прежнему был тем самым… Я запуталась. Мне стало страшно и я немедленно поспешила уйти, оставляя парня одного. Он что-то кричал, просил остановиться, но я лишь ускоряла шаг, пока не скрылась в доме. Прислонившись спиной к двери, я скатилась вниз и заплакала. Стало легче. — Таша, пожалуйста, я не могу сдвинуть эту чертову коляску с места! Помоги! Таша! Пожалуйста! — кричал он. Голос его был взволнованным и звонким. Мне пришлось переступить через себя. Вытерев слезы, поправив волосы, я вышла из дома и очень медленно, на негнущихся ногах подошла к Никите. Он сидел спиной, но обернулся на шаги и вопросительно уставился на меня. — Прости, мне стало нехорошо. Больше такого не повторится. — прохрипела я. — Таша, я очень испугался за тебя. Я что-то не то сделал? Сказал? Если да, скажи? Я не хочу тебя обижать… — он был искренним и очень взволнованным, таким я его видела впервые. — Просто тошнило немного, мне нужно было… — Я понимаю, что беспомощен, но если вдруг ты будешь нуждаться в помощи, только скажи. Я сделаю все возможное от меня. Я слабо улыбнулась, стараясь расслабиться и отпустить тревогу.