My Little Bro / Братик

Надавив на газ на новеньком Феррари, Он летит навстречу звёздам, не путая педали

21 сентября 2018 г. Москва       Столица, невзирая на громкие и величественные регалии, модные яркие новоделы и даже растянутый до неприличия километраж застройки, просто маленькая точка на карте, клякса чернильная. Крошечная. Сомнительно? А вот и нет. Всего лишь большая деревня, серьёзно. Коннектинг пипл, да кто бы мог подумать-то вообще?       Федя вылезает из новенького внедорожника Тоши, продолжая затеянный в машине шутливый спор, захлопывает дверь и, повернувшись в сторону головного офиса Найки, замирает на полуслове. Хорошее настроение, солнечное утро, яркая улыбка Антона, ожидающего на расстоянии полуметра от подаренной братом машины — всё мгновенно меркнет, встречаясь лицом к лицу с прошлым.       Сперва он видит Артёма, потому что Дзюбу в принципе сложно не заметить, эта здоровенная двухметровая каланча буквально возвышается над парковкой. Он отдохнувший и загорелый, мощный, шагает уверенно и величественно вдоль ряда машин, громко разговаривая по телефону. До Смолова долетают обрывки фраз и, исходя из контекста, он понимает: в трубке форварда вещает Капитан. Тёма счастливо смеётся, договариваясь перезвонить Игорю через пару часов, и натыкается взглядом на Федю. Они смотрят друг другу в глаза, и беззаботная улыбка медленно сползает с лица Артёма. Потому что за ним следом, уткнувшись в телефон, идёт Сашка. На несколько секунд в воздухе повисает звенящая тишина, а потом происходит неизбежное: Антоша, солнышко ненаглядное, разворачивается на девяносто градусов, видит Льва и с радостным воплем: «Дзюююбинью!» — едва не подпрыгивая, несётся в сторону замершего футболиста. Артём, до этого момента полностью сосредоточенный на Феде, переключает внимание на движущуюся мишень, и расплывающаяся на лице улыбка пополам с узнаванием добавляет к его растерянному виду едва заметные нотки отчаяния во взгляде.       Антон порой бывает потрясающе зациклен на себе и своих потребностях-желаниях до той степени, когда внешние обстоятельства его вообще не беспокоят.       Он только-только отошёл от всей этой истории с Сониным сюрпризом, выздоровел, поуспокоился. Сошли на нет нервозность и капризы, девочка Ксюша, прилетевшая на пару дней из Славянска что-то пошептала ему в кудри, а «папа Игорь», приезжавший на днях, ласково пожурил, говорил тихо и по-доброму, подлатал то, что когда-то не смог уберечь родной отец. Вишенкой на торте стал подарок. ПОДАРОК. Приведший Тошу в восторг и чёрт с ним, непослушным, расточительным, упрямым Алексеем.       А прямо сейчас Антошенька видит Артёма, и на него накатывает тёплая волна восторженных воспоминаний о двух месяцах, проведённых бок о бок, его первых, между прочим, в составе Сборной страны, о поддержке, наставничестве, дружеской заботе, внимании, вытирании соплей, и организм, не включая мозг, несёт его в сторону старшего футболиста.       Мелкий — светлый, улыбчивый, немного капризный мальчишка.       Тоша — взрослый и весьма неглупый молодой человек.       Антон Миранчук — восходящая звёздочка Локо, результативный игрок умеренно тщеславный, обманчиво простодушный, совершенно не такая умильная балбесина, какой кажется в своих неловких интервью. Он ужасный собственник.       Тоша подлетает к Артёму и со счастливым попискиванием тянется обниматься. Он рад встрече и демонстрирует свои самые прекрасные коммуникативные качества, самую яркую улыбку, ему, пожалуй, не хватает только хвоста, чтобы быть похожим на пресловутого сладенького щеночка и вызывать тотальное умиление. Оторвавшись от улыбающегося одними губами Артёма (Лев и правда рад встрече, но бля), Антон позитивно трещит, как круто сейчас так внезапно пересечься, хлопает старшего футболиста по плечам, а потом переводит взгляд на застывшего на заднем плане Кокорина.       Саша уже давно убрал мобильный в карман и, обозревая улыбающегося парня, трясущего Дзюбу, сосредоточился на попытке хоть как-то сдержать любые эмоции, старательно натянув на лицо маску вежливого безразличия. Потому что это вот сейчас не смешно, не весело, не позитивно ни разу. И дело даже не в том, как этот парень легко вторгся в личное пространство лучшего-друга-Саши Артёма, хотя и от этого тоже неприятно скребёт где-то в районе желудка.       Гораздо хуже вот что: впервые за последний год он видит Смолова живьём, а не на очередном глянцевом фото, не в инсте и не по телевизору. Встреча, о которой он так много думал и которую не раз представлял, мысленно готовясь язвить и нагло улыбаться, случилась, как часто бывает, внезапно. И вот, вместо того, чтоб взгляд отвести и губы надуть, ничем, между прочим, не менее пухлые, чем у бывшего возлюбленного, он беззастенчиво пялится на Смолова и залипает-залипает-залипает. Как будто проваливается вниз, в кроличью нору. Воспоминания, казалось бы, вытравленные навсегда, вновь проникают в мысли и процесс необратим. Ему кажется, что их во всем мире сейчас только двое, и это так неожиданно больно.

—

      «Коко, ты иногда тёлка-тёлкой, честное слово! Задел локтем чуть.»       «Саня, может я не знаю чего, правда, просвети неграмотного, но у твоего вида гуманоидов точно же не должно быть ПМС. Не морщи нос!»       «В смысле правда больно? Серьезно? Господи, Саша!!! Где болит?»       «Идиотина, что за шутки такие?!»       «Шур, ну вот что ты губы надул, как девочка, правда… Ко, ну не со зла… дай руку… иди ко мне, поцелую, куда ты там сказал?!»       «Шур, прости меня пожалуйста, сам же знаешь, я никогда не сделаю тебе больно.»       «Что за вопросы? Кого же ещё мне, Саша? Только тебя.»

—

      Кокорин внутренне передёргивается и заставляет себя принять вид пресыщенный и безразличный. Окидывает взглядом с ног до головы, подмечает новую прическу, изменения в стиле одежды, пальцы, теперь забитые новыми буквами татуировок, лёгкий загар и холодный взгляд зелёных глаз, которые раньше смотрели с нежностью.       Он раздумывает: что может произойти, если прямо сейчас, в данный момент подойти к Смолову и, пока тот не сообразит, что происходит, обхватить руками за шею и толкнуться языком в рот, облизать чуть обветренные пухлые губы, пройтись по нёбу и кромке зубов и вновь втянуть чужую нижнюю губу. Ответ понятен и так: ничего хорошего.       За этими размышлениями он не замечает, что Артём легонько трясёт его за плечо, представляя Антона Миранчука. Кокорин повторно окидывает парнишку оценивающим взглядом и натыкается на свеженький алый засос в районе ключиц. И всё сразу становится ясно и на свои места: холодный взгляд Смолова, явное смущение Артёма, бестолковая, но весьма искренняя улыбка Антона. Вот оно — вот оно, на ребро намотано твоё пробитое лёгкое. Дыши, Саша, не булькай порванными альвеолами.       Совсем на поверхности, близко, горячо и не прикрыто ничем. Новый мальчик его бывшего парня. Саша ещё раз смотрит на Миранчука, припоминает, что с его старшим братом-близнецом они пересекались на нескольких матчах Сборной пару лет назад. Что ж, всё течет, всё изменяется, и вот теперь новая звёздочка заняла его место. Его ли место? И без лишней рефлексии протягивает руку, пожимая предложенную ладонь. — Рад личному знакомству, Антон. Много слышал о тебе. — Взаимно. Приятно, — в тон отвечает Миранчук, смущённо улыбаясь.       А у Сашки на лице появляется самая фальшивая из всех его улыбок. Артём смотрит на друга, понимая, что не в силах помочь. Ничем. Видимо происходящее сейчас и есть логичный и закономерный ход развития событий. Отправная точка, момент закрытия гештальта.       Федя наблюдает за мизансценой и думает, что более стрёмной встречи с кем-либо из бывших у него ещё не было. Серьёзно. Прямо вот первое место в топ три. Даже тот незабываемый случай, когда он пересёкся с Викой в Сочи, был менее неприятным, а ведь он случайно запалил Лопыреву во время страстных обнимашек с новым почитателем её многочисленных добродетелей. Пусть они разошлись без обид и скандалов, по взаимной договоренности, да и чувства весьма поостыли, но видеть, как женщину, которая была твоей женой, активно лапает другой мужик, не самый приятный вариант.       Сашка вроде разговаривает с Антоном, но «лиловым глазом» косит исключительно в сторону Фёдора, пытается предугадать, что ещё можно выжать из сложившейся ситуации. Естественно, он не позволит себе ничего лишнего, их игра сейчас и так на грани фола. Неожиданно, с ног на уши всё ставит Миранчук, то ли и правда настолько непосредственный, то ли действительно ни о чём не в курсе. Он поворачивается к Смолову и всё так же, с улыбкой немного детской и искренней, машет рукой. — Федь, ну чего ты там застрял, давай сюда.       Правда что ли, чего это ты, Федюнь, не примерз ли к асфальту часом?       И Федя даёт, ну, а что он ещё может? Подходит, жмёт руки Артёму и Сашке, немного задерживая пальцы на широком запястье Кокорина, смотрит в глаза. На одну единственную секунду ему кажется, что вот сейчас один из них не выдержит, забудется, подастся чуть ближе, знакомо притянет за шею и вдохнёт запах эксклюзивного нишевого парфюма. Между ними нет вражды или ненависти, недосказанности нет, а вот недотрах, кажется, всё ещё остался.       Естественно ничего компрометирующего не происходит, и противное чувство лёгкого разочарования растекается внутри. Вот была бы подлость не сдержаться сейчас. Сам себя осекает. Прошлое в прошлом, бровки домиком, нос чуть вздернутый, сломан был, но хирургия творит чудеса, и глаза эти то серые, то голубые, такие показушно невинные, широко глядящие на мир, тоже в прошлом.       Сашка вроде смотрит открыто, дышит спокойно, ни тени эмоций не появляется на знакомом до последней морщинки в уголках глаз лице. Федю отпускает немного. — Рад тебя видеть, Федос, — говорит Кокорин тихим ровным голосом, но с той самой интонацией, что интимнее любого пошлого стона, и да-а-а, вот оно, сосредоточение драматизма, интонация. (Саша выгибает чистую, без родинок или набитых картинок подкачанную спину, жмётся лопатками к стене, вытатуированной на груди Смолова, стонет глубоко и протяжно, а потом, потом сжимает член любовника внутри, и Федя, кончая, хватает зубами кожу на холке любимого. Тот догоняет форварда почти сразу, шепчет мягко, протяжно, гортанно: Федо-о-о-с). Можно быть готовым ко всему, но не к памяти, которая прячет в своих закоулках отголоски прежней нежности. И сдержаться так хочется, но в ответ всё равно произносит также, на выдохе: — Аналогично, Шур       Они перекидываются ещё парой ничего не значащих общих фраз и расходятся, Феде нужно на съёмку мерча, Артём и Сашка прилетели только утром и заехали в офис компании-спонсора их клуба, чтобы завезти необходимые документы.       Тоша снова тараторит, непременно зовёт Дзюбу в гости, говорит, что они с Лёхой скучают и хотели бы снова сыграть в одной команде. Артём смеётся, ещё раз обнимает Мелкого, обещает, что придумает кучу новых приколов к осенним матчам сборной, с силой хлопнув ладонью по спине, просит передать привет «Алёшке».       Смолов внутренне содрогается. От этого ласкового, домашнего прозвища, от того, как доверчиво и уверенно Антон обнимается с Артёмом, от искренней улыбки Мелкого. Насколько его мальчики доверяют капитанской зверюге.       Федя уже давно не имеет ничего против Артёма. Хоть их позиции на поле и совпадают, оба отлично понимают, они друг другу не конкуренты. Ни в игре, ни в жизни делить им нечего. Но между ними всегда остаётся прошлое, где Артём — лучший друг Сашки. Человек, который несмотря ни на что, впрягался за Кокору неоднократно, подтягивал Игоря, ложился костьми ради Пятачка. Знал, какую хуйню творил Саня и всё равно, из раза в раз занимал позицию Кокорина.       А теперь вот и мелкие видят в нём не просто знакомого или старшего товарища, а человека, который может понять и поддержать, не дать оступиться…       Саня улыбается. Федя прилагает массу усилий, чтобы растянуть губы в подобии чего-то похожего на улыбку. Он может держать себя в руках, он должен. Что это сейчас за мысли? Вообще-то подобная рефлексия на чём-то должна базироваться? На отсутствии личной жизни? На чувстве собственной неполноценности? Низкой самооценке?! Он же Фёдор Смолов, откуда слова-то такие в его лексиконе? Сеанс психоанализа на выезде пора заканчивать, не то место, не то время.       В общем, никакого сожаления, Смолов, совсем что ли ёбнулся?!       Come on       Наконец-то у них с Антоном и, что гораздо более важно, с баламутящими воду Лёшей, вроде всё устаканилось. Миранчуки разобрались в себе и поняли, чего хочет каждый из них по отдельности и чего хотят оба, договорились друг с другом и предоставили Феде возможность совершать какие-то действия на своё усмотрение. До этого ведь Старший только и делал, что бесился, огрызался, рот кривил да нос морщил. Мелкий от этого страдал, куксился, был нехарактерно вяленьким и оживал только на поле или при появлении в зоне минутной досягаемости брата-революционера. Их и по отдельности-то организовать было трудновато, а вместе так вообще проблемно.       Многое показала Самара. Не то чтобы город, но сложившаяся там ситуация. Лёша, будучи не в состоянии решить все навалившиеся проблемы единолично, приоткрыл для Фёдора завесу семейных тайн и пустил бойфренда ближе, чем, казалось бы, форвард мог когда-либо рассчитывать.       А в качестве бонуса Смолов уяснил для себя вот что: Алёша и Антоша в его жизни явление временное, точнее наоборот, это он для них эпизодический герой. Ровно настолько, пока им самим этого хочется, потому что никто и никогда не сможет влезть в их собственный, исключительно двухместный тёплый и пронизанный взаимопониманием кокон. Не он, более взрослый и ответственный, будет принимать окончательные решения, не он, имеющий обширный опыт отношений, внесёт ключевые доводы, не он, умеющий любить и прощать искренне и через боль, поставит точку. Миранчуки неуправляемые, и это лишь вопрос времени, как долго мальчики будут довольствоваться их совместным житьём-бытьём.       Совсем недавно Федя имел грандиозные планы на их совместное будущее, что ж, ныне и присно, чтобы сохранить обоих мальчиков при себе придётся проявить не только чувства, но и умение себя сдерживать и держать в ежовых рукавицах рефлексию, чему сегодняшняя встреча с Сашкой не способствует вообще. Потому как отрицать очевидное, хотя бы самому себе, совершенно бесполезно: он соскучился. Ненавидел, мечтал забыть, творил хуйню, считал, что справился. Однако, единственная встреча поставила под сомнение все доводы и мотивы…        Помимо прочего, чем больше времени он проводил с близнецами, тем отчетливее видел, насколько сложно договориться хотя бы с кем-то из них, если мнение собеседника не совпадает с представлением одного или обоих Миранчуков. Братья были самоуверенными, своевольными и весьма жестокими в случаях, когда на кону были их личные интересы. Единственным человеком, кто умел обращаться с этими шебутными лосятами, кроме Игоря Владимировича, конечно, была их мама. Вот вроде парни уже взрослые, но постоянные разлуки сказываются на них, словно им всё ещё четырнадцать и они всё ещё не могут увидеть родителей по своему желанию. Эта прекрасная женщина с добрыми глазами, строгими интонациями в голосе и ласковыми объятиями приходила с вкусняшками наперевес и умела управляться с чадушками виртуозно. Тоша в такие дни при разговоре ласково мурчал, а Лёша вел себя тише воды.       При Елене братья становились настолько покладистыми и сговорчивыми, что Антоша даже не капризничал… А это дорогого стоит. Видимо, рано или поздно её придётся уведомить, что он в ответе за обоих оболтусов и, выдержав трёпку, в данном случае неизбежную, попросить озвучить секреты управления и краткое руководство по эксплуатации.       Близнецы не переставали удивлять и чем ближе они становились, тем сильнее Федю затягивало в глубину неизведанного. С Тошей всё было более-менее понятно, но Лёша, действительно оказался коробкой с массой сюрпризов.       Кто бы мог подумать, что «жаловаться» на невыносимый характер Смолова он пойдет не под бочок к своему недолюбовнику Тарасову и даже не к боевым друзьям-товарищам-ёбарям Медведеву и Чорлуке, а прямиком на кухню к кумиру детства, обожаемому Игорю Владимировичу. Ну охуеть теперь. И нет бы просто поныл, поискал отеческой поддержки, не-е-ет. Он каким-то образом ухитрился получить внимание, одобрение, безоговорочную защиту, доверие взрослого влиятельного мужчины, которого вовсе не интересует, как кусочек молодого ебабельного мясца. Ухитрился перетянуть на свою сторону даже всегда нейтрального Артёма. Хотя, конечно, всё ясно-понятно, куда Капитан, туда и Лев. (Животное-то ручное совсем стало, вальяжно-спокойное, обласканное славой и массовой любовью фанатов). Федя, узнав в какую сторону свалил переваривать обидки старший близнец, бесился пиздецки, и в этом не было ничего удивительного: хитрожопый Миранчук со своими честными глазками, щёчками да лапками втёрся в доверие людей, чьей заботой и влиянием всегда сможет воспользоваться против «агрессора». Игорь и так-то всегда оберегал младших ребят из Сборной, потому как им самим было очень сложно пробиваться в своё время, а после прошедшего Чемпионата и вовсе едва не усыновил обоих из ларца вместе с Головиным. Возился с ними, чуть сопли не вытирал. Игнашевича, Самедова, Газинского — всех подтянул, и молодежь, без того способная да зубастая, получила поддержку крайне нужных людей. Тех, чей безоговорочный авторитет котируется вне зависимости от положения в Сборной, потому что они в разы опытнее, влиятельнее и серьёзнее самого Смолова. Чистая репутация, свежие заслуги, крепкая дружба с сильными мира сего. А он даже этот чёртов пенальти проебланил. Контракты контрактами, а на пятки юные дарования всё же активно наступают. Ладно, это всё лирика, но серьёзно, разве так строятся отношения? И строятся ли они между ними двумя? Самое время подумать.       Но и в этом моменте, как выяснилось позже, был плюс.       Неизвестно, о чём беседовал с ним Акинфеев и какую роль в той беседе сыграл Дзюба, но вернулся Лёша убийственно спокойным. Не возмущался, не шипел, не орал. Настолько в себе был уверен, что, охуев окончательно, позволил Феде увидеть своими глазами, как легко управляется со взрослым женатым мужиком, почитателем Лёшиных талантов. И это, внимание, нужно взять на заметку, сработало. Федя показательное выступление оценил по достоинству и пошёл-таки на уступки. В результате получив и сладкого податливого Тошу, и вздорного ершистого Алексея, он понял, что втроём им оптимально. Ему было действительно уютно и хорошо просыпаться в крепко переплетённых объятиях двух этих великолепных длинноногих мальчишек, им — совмещать возможность быть вдвоём, реализовывая общие мечты, но не опасаться внешних угроз, с этим связанных.       Антон, и это было заметно, сейчас в Смолова влюблён. Феде льстило. А ещё это было взаимно.       Алексей относился с интересом, признавал физическую силу и молодецкую мощь Феди, который был в состоянии заниматься сексом всю ночь с обоими близнецами сразу, но больше в этих необычных отношениях заботился о комфорте Мелкого. И это была та точка соприкосновения, которая сначала примирила, а после объединила их.       Лёша после их самой первой, на троих, безумной ночи от любовника получал по первое число, Смолов драл его сильно, жёстко, душил и прикусывал, никогда не ласкал, оставляя всё это для Антона. Младшему близнецу он целовал тонкие тазовые косточки, прихватывал зубами горошины сосков, выводил тёплым языком узоры по узким бёдрам и ягодицам, влажно лизал между, растягивая узкую дырочку.       Старший на ласку особенно не претендовал, но бывало (как и тогда, в самое первое утро, стоя на балконе, зажатый между Федей и стеклянной стеной) приходил сам и протирался носом о скулы, и целовал так нежно, а ластился доверчиво, что сердце билось чаще вовсе не от возбуждения.       Возможно ли, что эти упрямые эгоистичные дети найдут в себе силы пустить в свой мир кого-то ещё? Захотят ли?

***

      Сашка садится в машину. Молча. Он не задалбливает тупыми шуточками и не подпевает суровой отечественной попсе, приглушенно доносящейся из колонок стереосистемы. Замерев словно в оцепенении, не может найти в голове хотя бы одну мысль, не связанную с апрелем 2017. От этих воспоминаний одновременно и сладко, и больно. Три дня, за которые он мог вернуть обратно расположение любимого всей душой человека, но вместо этого снова всё проебал. Так похоже на него.       Матч Зенит–Урал проходил на домашнем стадионе сине-бело-голубых в Питере. Свеженький, только вчера уложенный газон Крестовского задорно чавкал под ногами. Погода тоже оставляла желать лучшего, да и обстановка в команде особенным весельем не отличалась. Думать надо, так бездарно вручить победу «Спартаку», хотя ведь были ещё шансы отыграться…       Тренер вместо традиционной ободрительной речи выдал море претензий, сфокусировавшись в основном на недовольстве Шатовым. Олег, нервозный и вспыльчивый во многом из-за постоянных претензий Манчини (а ещё из-за сложной беременности жены), после ухода тренера пробкой вылетел из раздевалки, последними словами покрывая и самого «макаронника» и всю Италию в целом. Конечно, сокомандники его понимали: нельзя вешать всех собак на одного игрока. Хотя Дзюбе да и Кокорину тоже частенько прилетало от вспыльчивого, импульсивного Роберто, ребята критику воспринимали стоически, старались играть с полной отдачей, а не фокусироваться на резких словах, но общее настроение стало ещё более упадническим. Выходили, в общем, не на позитиве.       Саня, хоть и сам был не то чтоб в духе, пытался расшевелить смурного Дзюбу. Почему-то хотелось услышать очередную глупую шутку или получить традиционную «пятачковую» обзывалку. Но Артём упорно не шёл на контакт сегодня. Торчал всё утро в телефоне, и было там видимо нечто такое, от чего вертикальная складка между бровей казалась глубже и суровее. За несколько минут до начала матча, стоя на бровке, любопытный от природы Кокорин, не выдержав полного игнора, сунул нос в смартфон друга, и тут же был бесцеремонно отодвинут. — Хрюнь, не лезь сейчас. Это личное. — В смысле личное, Дзюба, ты охуел?! Нам вообще-то на поле идти сейчас, голы забивать, — парировал Кокорин.       Артём только выдохнул тяжело и, помассировав прикрытые веки пальцами, всё же ответил: — Билеты покупал на самолёт, после матча сразу в Москву.       Сашка выдыхает тяжело, он уже давно знает: если друг летит в столицу среди недели между матчами с зазором не более трёх дней и после очередных пиздюлей от Манчини, значит Игорь опять ушёл в отказ. Игорь-Игорь-Игорь-Игорь-Что-Бы-Ты-Сука-Провалился-Со-Своими-Бровями-Акинфеев.       Умом Кокора понимал: личная жизнь Артёма — действительно только его проблема. Только он своей огромной любовью, желанием избавить близкого человека от боли и страданий, укрыть собой от невзгод и лететь по первому зову мог помочь этому заносчивому куску вратаря. Но вот ведь в чём фокус: Игорь не звал. В особенно сложные моменты он предпочитал отлёживаться в одиночестве, потому что: «Не хочу тебя беспокоить, Тём, по пустякам». Добренький какой, посмотрите на шедевр. Как будто не знал, что обожающий его до дрожи в коленях Дзюба готов идти в столицу даже пешком.       Почему-то Игорь Акинфеев считал, что позволь он своему мужчине проявить заботу к непробиваемому, с нордическим нравом, Капитану всея ЦСКА и Сборной России (аминь), это непременно будет считаться недопустимой слабостью характера.       Сашка иногда на полном серьёзе хотел позвонить, а лучше лично встретиться с господином вратарём и съездить пару раз по заносчивой роже, но знал, этот жест положит конец его тёплым отношениям с Артёмом, единственным человеком, которого он сейчас может по праву назвать своим близким другом.       Конечно, ещё был Пашка Мамаев, но, как бы дико это не звучало, тот оставался верен Смолову. Принял его сторону. Вытирал его сопли. Бухал с ним напропалую. Трахал с ним на пару тонких и одинаковых на лицо моделей на закрытых вечеринках.       Это было больно настолько, что даже разговаривая с товарищем по телефону, Саша морщился. Он-то про себя всё знал: и что поступил, как мудак, и что проебал последний шанс, и что сам же и вынудил Федьку поставить точку. Но как же это было несправедливо, что при «разводе» его возлюбленный не только сжёг мосты, но и оставил за собой и общего друга, и, судя по ощущениям, Сашкины внутренности.       Который раз за последний год он прокручивает в памяти те дни.       Как после сложной, с трудом выцарапанной победы пил шампанское в кабине мерседеса Артёма, увязавшись с ним в аэропорт. Нужно друга проводить, подбодрить… Как обещал Тёме не делать глупостей. Как сам регистрировался на рейс в ёбаный Краснодар!!!       Всё кусками: перелёт — такси — звонок в домофон, и вот, автоматические ворота отъезжают в сторону. На подъездной дорожке, белой от падающих с яблонь лепестков, стоит Федька. Не Фёдор Смолов, невъебенно великолепный форвард, не красавчик с приклеенной улыбкой, не пафосный мудень, а уставший молодой мужик, изрядно помятый, но самый славный и родной, и в груди щемит, и от объятий ребра трещат, и сил разговаривать нет, да и не хочется. Они раздеваются на ходу, срывают друг с друга шмотки и раскидывают по дороге, как до второго этажа-то добрались?

—

      Его руки прижимают Сашины запястья к постели, предельно выверяя силу нажима. Привычно, так хорошо это ощущать. Федя, знающий как Саша любит, тянет Кокорина на себя, прижимает к груди и придерживает своего парня ладонью за затылок, захватывая мочку уха губами.       Шёпот сбивчивый, жаркий, злой: — Сука, как же заебал ты меня!       А в ответ только блаженные стоны и сбивчивые слова: — Люблю тебя, Федос. Никогда, никого, с первого взгляда, помнишь, в 2008?       Смолов стонет, продолжая работать бёдрами и вылизывать нежное местечко за чуть оттопыренным ухом. Что он может ответить? Они оба прекрасно знают, что возвращались друг к другу через годы и расстояния. Ну, как друг к другу? Саша к Феде всегда, как уходил, так и возвращался. Но сейчас это не сработает. — Это в последний раз, Шур, я клянусь тебе, больше на порог не пущу. — Только к тебе через всю страну, только к тебе, опять. Я скучаю, пиздец. Мне херово без тебя, Федька… — Нельзя так с живыми людьми, Шура, что же ты всё не поймешь?! — Прости. Прости. Прости меня.

—

      Светлая спальня, золотистые квадраты солнечного света в незашторенном окне, мягкие горьковатые губы, нежно целующие его собственные. Сильные татуированные руки, длинные пальцы, невесомо поглаживающие везде, задевающие будто все чувствительные местечки разом. Ритмичные толчки, усиливающиеся раз за разом, и чувственный, утонувший в бело-розовой патоке цветущих яблонь стон удовольствия.       Их последний раз.       От этих воспоминаний было больно, и страшно, и сладко, и тоска душит одновременно. Эти воспоминания он хранит трепетно, в надёжно закрытых на амбарные замки чертогах памяти. От них всё равно сладко. И горько. На вкус словно терпкий джин с лимонным тоником, чёрный шоколад или как бессмертный хит британских рокеров The Verve «Bitter Sweet Symphony». Ему бы в этом вкусе захлебнуться насмерть. Ему бы впору утопиться там. На дне бокала. Разбиться насмерть, как тот мальчик из «Жестоких игр», но он жив. Вполне себе нормально функционирует, бережёт свою тушку, лечит, лелеет. Видимо, жизнь прописала ему ещё не всех лещей, и в этом причина сегодняшней встречи.       Яркая улыбка мальчишки Миранчука вспыхивает перед глазами.       Антон ни в чём не виноват. Сложно не споткнуться о голодный взгляд Смолова и не подставить шею под потрясающие терзающие с силой губы.       Алая отметина на шее.       Ядерный взрыв на планете холодного безразличия во вселенной Александра Кокорина.

***

      Артём тоже молчит всю дорогу, не зная, что вообще можно сейчас сказать. Жизненный опыт подсказывает, что слова вряд ли будут эффективны, да и кому это сейчас надо. У Дзюбы подход немного философский: ну не могли же эти двое никогда лично не встретиться. Вот, например, на следующей неделе у Зенита домашняя игра с командой Смолова, и что теперь они оба думали, эти умники, им получиться избежать традиционных рукопожатий, да?! Сашка заявлен в старте, а его бывшего сейчас вообще пихают буквально в каждый матч Локомотива. Юрий Павлович имеет уж очень большие планы на Федю и пытается в короткие сроки максимально адаптировать своё новое приобретение под требования команды. А тот только и рад. Ему дали шанс, даже невзирая на провальное выступление на Чемпионате, и Смолов, если только не дурак совсем и не отъехал кукухой по Миранчукам окончательно, должен впахивать сейчас, как не в себя. Если ещё чего-то хочет. Если заинтересован в развитии карьеры в РПЛ. А другого ведь и не предлагают.       Дзюба переводит обеспокоенный взгляд на Сашку. Тот сидит, уткнувшись лбом в стекло и безразлично пялится в окошко. Словно не он ещё час назад был сосредоточением позитива, не сыпал шутками-прибаутками, не рассказывал про малыша Майки.       Артём на секунду думает о том, чтобы он стал делать, если бы Игорь отказал ему тогда, пять лет назад? Не принял, оттолкнул, послал к чёрту? Как бы он жил, как бы сложилась его карьера? Каким человеком он бы стал? Ему не хочется даже на секунду погружаться в эту удручающую вероятность. Он ещё раз взвешивает все за и против, прикидывает дату следующего матча и сроки на восстановление и, мысленно оставив себе пометку поблагодарить Игоря, заранее такой вариант предложившего, произносит: — Сань, не кисни. Какие планы у тебя на день, например?       Кокорин, растерев лицо ладонью, пытается изобразить позитив, но Артёму видно, что никакими положительными эмоциями там и не пахнет. Тем не менее, он дает втянуть себя в беседу, отвечая с напускной беззаботностью: — До пятницы я совершенно свободен. — Вот и отлично! Поехали к нам, будем по старинке снимать стресс: закажем еды, возьмём вискарь, накатим по-пацанански, а потом, убранные в хлам, зарубимся в приставку! Как в старые добрые, — радостно отзывается Дзюба. Саша выгибает бровь, уточняя: — А Игорь Владимирович не сделает нам атата? — Игорь Владимирович вчера улетел на плановое обследование в Германию, отсутствовать будет пять дней, поэтому можешь не беспокоиться, мокрым полотенцем тебя, вломившегося к нему в душ, по жопе бить никто не будет, — откровенно ржёт Артем.       Кокорин снова болезненно морщится, вспоминая приснопамятный инцидент, и лопочет:  — Да я в такие щи был, слона бы не заметил, и у вас душевая с матовыми стеклами, чего он правда…       Дзюба закатывает глаза и отвешивает другу шутливый подзатыльник. План реабилитации готов, осталось только привести его в действие и не выпускать Сашку из виду, хотя бы до игры с Локомотивом.