Death suits you

— Этот костюм такой неудобный… Магистр… — Чимин вздрагивает, ощущая тонкие холодные пальцы у собственной шеи; ректор поправляет кружевное жабо, и обойдя брата сзади, прицепляет к волосам накладной хвост с блекло-синим бантом под цвет жюстокора, расшитого золотыми нитями, жилета и кюлотов. Лорд приседает перед адептом, поправляя его белые чулки и цепляя подтяжки за поясок, обвязанный вокруг ноги на уровне панталон, разглаживает бантик на вычищенных до блеска туфлях, вновь вставая в полный рост. Пак еле дышит, боясь неловким движением или словом разозлить Мина — он робко наблюдает за всей проявленной заботой, не веря своим глазам; Юнги никогда не помогал в чем-либо Чиму, кроме исключительных случаев занятий по некромантии, никогда так аккуратно не касался его кожи, словно боясь навредить: в детстве да и многих годах отрочества он позволял себе схватиться за фамильную трость, вырезанную из красного дерева, или плеть для лошадей и наносить беспорядочные удары Чимину. Бить несмотря на слезы и крики, на мольбы и жалобное «сделаю, как ты скажешь», казалось, его черствое сердце давно растворилось в концентрате яда и ненависти. Казалось, его совершенно это устраивало. Блондин вздагивает от воспоминаний, случайно задевая кончиками пальцев плечо некроманта. Тот вопросительно поднимает голову, на что адепт лишь робко улыбается, шепча одними губами: «спасибо». Магистр едва заметно усмехается: в последнее время он часто думает, о том, что произошло тогда в кабинете… о том, как он касался губ Чимина, смотрел на его лицо, находя его для себя почему-то красивым, скользил пальцами вдоль шеи. Мин долго убеждал себя, что все это — лишь злая шутка, порождаемая памятью о старой любви, но сейчас, вновь притронувшись к чужому телу, он осознает, что проблема тут вовсе не тех чувствах, а нынешних… которые порождал собой единокровный брат. Герцог, стараясь думать о чем-то ином, молча закрепляет на жабо крупный лондонский топаз и расправив тонкое кружево под ним, приглаживает фестоны жюстокора. Пак в этот миг опускает взгляд в пол, улавливая краем глаза белесый шрам, пересекающий косые мышцы живота на рельефном теле. Это был след, оставленный одним из магов-отступников Юнги, как напоминание что тот оказался единственным выжившим в бою трехлетней давности. Мужчина предпочитал не распространяться о своих сражениях, потому это была единственная рана, предысторию которой Чимин знал. — Постарайся не разочаровать свою женушку… — прошептал Мин, отходя к окну, чтобы прикурить сигару.

***

В огромном бальном зале собрались важнейшие гости: представители династий первых пятнадцати империй, всевозможные вельможи из числа учеников, гости из знаменитейшей Чернокнижно-ведовской и имени Сириуса шен Айрона академий. Все о чем-то переговариваются, и лишь Чимин безмолвно вглядывается в лицо будущей жены, не зная, что сказать. Она несомненно красива: аккуратный вздернутый носик, чуть пухлые губы, большие голубые глаза, светлые брови и длинный черный как ночь волос, из которого выглядывали кончики эльфийских ушей. И глядя на собственную одежду, Пак понимает, почему именно такой выбор: кронпринцесса красовалась в синем платье, расшитом золотыми нитями с открытыми плечами и оборками тонкого кружева. Адепт целует руку невесте, считая минуты до открытия бала и их танца, за которым будут наблюдать абсолютно все. Ли подчеркнуто вежливо улыбается, но скрыть свое безразличие не пытается, с интересом осматривая кого угодно, кроме жениха; здоровается с проходящими мимо особами, кивает лордам и баронам, кокетливо хихикая над их шутками. Блондин оглядывается на брата, который преспокойно беседует с кропнринцем второй империи. Последний, видимо, не отказал себе в чести навестить лучшего друга, а заодно и братца, обучающегося на почетном факультете боевой некромантии. — Может познакомишь меня с младшеньким? — Чон окидывает взглядом растерянного Чимина, не знающего куда себя деть. Юнги неприязненно вздыхает, но просьбу исполняет: Пак с застенчивой улыбкой приближается к беседующим, кланяется августейшей особе, представляя себя, и кронпринц соврал бы, если бы сказал, что это его не покорило; Чим весь из себя робкий, до одури нежный в этом синем костюме с наивными глазами, подведенными тонкими стрелками и легкими тенями на веках, пухлыми мягкими губами, чуть искусанными от волнения, заставляет внутри все сжаться от удовольствия, получаемого одним только видом. Хосок смотрит и не может остановиться, потому что все, что ему предстает, кажется открытым, мягким и покорным, а главное — не наигранным. Весь этот мальчик, словно сотканный из солнечных лучей, нетронутый королевскими интригами, грязью высшего общества, являет ту самую непорочность и чистоту, на которую и дышать бесспорно страшно. Но мужчина дышит, разглядывает, изучает, забывая, что не один, что любой его неверный шаг может очень дорого ему же и обойтись. Пак растерянно обращается к Юнги, но тот лишь устало выдыхает от осознания, что его братец Хосока зацепил. В этот момент на верхних этажах начинает играть музыка, и Мин направляется в середину зала, чтобы сказать речь — за ним следует и Чимин с невестой: Минджу оглядывает всех присутствующих — это же делает и жених, в один момент сталкиваясь с парой до боли знакомых глаз. Хуан Цзытао. Высокий статный юноша с легкой полуулыбкой отсолютовывает давнему приятелю бокалом шампанского, поправляя копну перламутрово-русых волос. Он с тенью интереса наблюдает за бледнеющим блондином, не знающим где скрыться от лиц аристократов, но окончательно картину добивает Чонгук, явно заметивший внимание к адепту со стороны своего старшего брата, и теперь смотрящий на него, как на врага народа, что более вероятно — своего личного. На лице Гука ходят желваки, потому что он сразу понял: Хосок не просто приметил этого паршивого недонекроманта — он откровенно пленился герцогом, будучи очень падким на миловидные личики, а вкупе со своим мягким уступчивым характером Пак просто приобрел пропуск в рай хосокову постель. Но мысль, что Чон старший не тронет этого малого, хотя бы из-за того, что ценил дружбу с Юнги, успокаивает его. В это время Чимин совершает очередную верхнюю поддержку, кружа невесту в вальсе, как его учили еще в самом юношестве. Минджу, опускаясь на мраморный пол, мягко перешагивает с ноги на ногу, да столь тихо, что стука каблуков почти и не слышно — она плывет по залу, подобно лебедю, семенящей поступью то приближаясь, то отдаляясь от партнера. Музыка становится громче, скрипки то и дело срываются на верхний регистр. Пак в завершающем аккорде ступает за спину кронпринцессы, захватывая своими руками скрещенные девичьи, и совершив с ней очередное па по окружности, замирает под утихнувшие звуки музыкальных инструментов. Зал наполняют аплодисменты. Ли сразу же направляется к Сяо и Аяно, в то время как Чимин спешно скрывается в своей комнате, догадываясь, что Тао последует за ним. Оказаться в одном помещении оказалось до смешного просто, на автомате наложить полог тишины и даже сказать робкое «привет», а дальше — пропасть из извинений, обид и недомолвок, дальше — боль и неразделенная любовь, сгнившая как-то плешиво внутри. Адепт прикусывает губу, не поднимая глаз, боясь встретиться с порцией ненависти и насмешек, но чувствует, что оказывается непозволительно близко сам стихийник. Чимин делает несколько мелких шагов назад, сталкиваясь со стеной, и принц, снова надвигается тихой поступью, подбираясь так близко, чтобы Пак почувствовал теплое дыхание у уха и совершенно искреннее: «я скучал». От этих слов сердце проломило ребра, покидая пределы вмиг ослабевшего тела, даже не попрощавшись; ноги подкашиваются от мягкого тембра и легких массирующих касаний пальцев где-то у виска. — После твоего поцелуя я пытался встречаться с девушками, и поначалу даже получалось, — Хуан тихонько смеется, поражаясь собственной глупости. — А потом это стало раздражать, потом я начал понимать, что дело не в их губах — каких-то не таких, руках — слишком тоненьких и перемазанных всевозможными кремами, не в их тощих фигурах, а в тебе. Твоем образе, твоих действиях. Я пробовал даже начать с парнями, но нет. Они грубые, противные и гадкие… — ладони спускаются к жабо, отстегивая от оного камень и ослабляя давление кружева. — Не такие, как, Ваша Светлость, — парень склоняется над Чимином, мажет легким поцелуем по щеке, и не встретив сопротивления, своими губами подхватывает кончик розового язычка и чужую верхнюю пухлую губу, аккуратно сминая. Без напора и пошлости, так нежно, что блондин и не сразу понимает, что происходит. Опомнившись, Пак дрожащими пальцами хватает парня за края камзола, аккуратно пытаясь вывернуться из череды более влажных поцелуев, совершенно разбито прося прекратить. Чимин прячет взгляд, загнанно дыша, но сильнее боится говорить, потому что слова ему даются с трудом, потому что, черт возьми, это слишком несправедливо: судьба всучила подачки, заранее зная, что их же и заберет. — Ты же видел, что у меня невеста, — измученно шепчет он, теребя в руках петельку чужого камзола. — Я должен быть с ней… Стихийник ухмыляется. Подхватив Чимина под ягодицы, он проходит к кровати, опускается на черные простыни, припирая друга к стенке и заставляя уместиться на собственных согнутых, чуть раздвинутых коленях. Блондин неловко краснеет, ощущая крупную ладонь на своей спине, крепко вжимающую в стан напротив. Эта близость желанного тела сводит Тао с ума, а случайные касания паха к паху только доводят до кондиции, когда голова напрочь перестает думать, сознание плывет, и перед глазами находится лишь разомлевший «монсеньор», хнычущий от стеснения. — Сладкий мой, — Хуан припадает губами к краю ушка, выцеловывая каждый миллиметр, — я же видел, как ты смотришь на эту девицу… Она тебе не нравится, и я вижу, как я влияю на тебя, — ловкими движениями парень одну за одной расстегивает пуговки на кюлотах визави, приподнимая замшевую ткань, скользя подушечками пальцев вдоль кромки подтяжек, едва задевая чувствительную кожу. Пак тихонько стонет, схватив стихийника за запястье, стыдливо прячет лицо в чужой груди, не позволяя трогать себя выше; Цзытао ловко высвобождает руку, заводя ее за спину герцога; окончательно сняв с блондина жабо, он откидывает его в сторону. Каждую секунду стихийник борется с желанием грубо завалить герцога на кровать и взять без прелюдий, но терпеливо расстегивает шелковую рубашку, стягивая ткань вниз, стаскивая вместе с жилетом и жюстокором, обнажая нежные молочного цвета плечи. Губы касаются ключиц, движутся легкими поцелуями к впадинке меж ним, втягивая покрывшуюся мурашками кожу. Чимин откидывается к стене, мутным, скрытым пеленой ресниц, взглядом, лениво осматривая комнату: на миг ему кажется, что в двери застыл силуэт Хосока, но тот размывается поволокой, прошедшей по радужке глаз. Тао оглаживает большим пальцем бархатистую щеку, припадая к подрагивающему адамовому яблоку, упиваясь тяжелым сбитым дыханием блондина. Хосоку, действительно стоявшему в проеме, открывается гораздо больше: стонущий Пак, с приоткрытыми губами, надломленными бровями и трепещущими от предвкушения ресницами. Чон, сжимая кулаки, наблюдает, как руки Хуана скользят вдоль соблазнительных бедер, оттягивая подтяжку и резко отпуская ее с характерным шлепком, сопровождаемым несдержанным скулежом блондина. Этот мягкий сладкий словно мед голос оседает где-то на языке Хосока, в тот же миг отзываясь жаром в паху. Его глаза заволакивает тьмой, называемой ревностью. Кронпринц никогда не считал себя собственником, но сейчас ощущает, как разливаются уксусом в сердце тяжелые вздохи герцога и его поцелуи, даруемые какому-то паршивому аристократишке. Некромант где-то в глубине понимает, что на свою злость и права не имеет, но растворяется в ней с каждой секундой без остатка. И ему в этот момент приходится приложить истинно титанические усилия, чтобы не вырвать блондина из рук этого богомерзкого нахала. Чимин громко всхлипывает, цепляясь за складку ткани камзола на спине стихийника, ощущая горячие уста, очерчивающие линию челюсти. Ему сейчас слишком хорошо. Горячий язык ласкает мочку уха, низкий хриплый от возбуждения бархатистый голос шепчет столь разнузданные вещи, что Паку остается лишь бессильно кусать губы, представляя все то, что ему шепчет любовник. Не забывая придерживать ластящегося юношу, другой рукой Тао сжимает в руках кромку ширинки, притягивая некроманта к собственному паху. — Чувствуешь, как я тебя хочу? Чимин хватается за плечи стихийника, зарываясь носом в его крепкую шею. Чувствует. Ощущает чужую возбужденную плоть сквозь плотную ткань кюлотов, чувствует жаркое дыхание у самого уха, крупные ладони, с остервенением сжимающие ягодицы. Блондин в пылу двигает бедрами навстречу и сразу пытается отпрянуть, заливаясь пунцом, но Хуан не позволяет, сжимая выпирающую косточку таза, не давая и шанса отстраниться. — Вот так, детка, — бормочет он куда-то в плечо, шумно дыша, — смелее… И герцог не перечит: жмется своим возбуждением к чужому, выгибаясь в спине до хруста позвонков, трется о колени стихийника, выстанывая его имя. Никто не замечает, как Хосок закрывает дверь: Пак загнанно дышит, кусая губы от одного только прикосновения грубой ткани камзола к чувствительным бусинкам сосков, Тао же с ума сходит от гибкости податливого тела, льнущего к нему. У блондина взмокли у основания волосы, то и дело выступает венка на лбу, дрожат пальцы, до побеления сжимающие чужие крепкие плечи — он стонет, мечется в чужих руках, призывно широко раздвигая колени. Один вид такого Чимина — на казну десятка империй, но Хуан платит гораздо больше, гораздо лучше: приближаясь вплотную к раскрасневшемуся лицу проникает языком в приоткрытый рот, касается своим языком чужого, поддевает его, издевательски развратно лижет, переходя на пухлые губы, влажные, мокрые, чуть искусанные самим Паком.

***

— Ты не говорил, что у вас в семье такие перипетии… — Хосок стремительно входит в личный дом Юнги, где тот лениво покачивается на кресле, освещаемый языками пламени, полыхающего в камине. — Какие «такие»? Мин тяжело вздыхает, делая глоток коньяка из снифтера. За окном взвывает ветер, трепля ветви деревьев, светит полная луна — отличное время, чтобы отдохнуть в уютном месте, ни о чем не заботясь, но, видимо, Чон был с такими мыслями друга не согласен. Сев на соседнее кресло, он поднимает с пола бутылку, делая несколько глотков, чтобы морально собраться: его взбесило, что Пак изгибался так не под ним, взбесило, что выстанывал не его имя, взбесило, что какой-то юный отморозок мог трогать это совершенство, а самое главное, что совершенство ему сие позволяло. Он ощущает, что с каждой всплывающей в памяти картиной, его сердце разгорается еще сильнее от бешенства, гнева и желания. — Я бы на твоем месте предупредил своего брата о том, что чревато спутываться с личностями подобными Хуан Цзытао. Особенно в любовных вопросах. — С чего ты взял?! Чимину даже в голову не придет вести дружбу с такими отбросами, — Юнги допивает алкоголь из бокала, ставя на пол и обращаясь к приятелю. — Может быть, ты его с кем-то перепутал? — Могу сказать со стопроцентной вероятность, что, во-первых, это твой брат в синем жюстокоре, а, во-вторых, те вещи, которые они сейчас вытворяют в комнате Чимина, уж никак нельзя посчитать даже дружескими. У Хосока темнеет взгляд, стоит ему вновь представить, как Пак запрокидывает голову, открывая свою молочную с ходящим ходуном адамовым яблоком шею, подставляя ее под поцелуи и отвечая стонами крайне горячими и возбуждающими. И только после скоропалительного признания Юнги и нескольких очередных глотков коньяка, он растирает виски, погружаясь в тяжелые думы. Наконец, ему приходит понимание, что он на самом деле натворил… Да, у брата его лучшего друга есть любовник, и скрывшись от любопытных глаз они не гладью вышивают. Но какое, в конце концов право, Хосок имеет на этого мальца, которого он видит впервые в своей жизни? О его влюбленности с первого взгляда Чимин даже не знает, а даже если бы и знал, ни в коем разе не было бы его обязанностью отвечать взаимностью. Так чего же своим поступком добивается Чон? Желает отомстить? Было бы лицемерием, сказать, что он не догадывается, как Юнги отнесется к подобной связи адепта. Было бы подло утверждать, что он ненамеренно упомянул, с кем именно закрутил интрижку юный герцог. Ректор подскакивает на ноги, смотря на кронпринца, на губах которого, наконец, выступила виноватая улыбка, в которой нет и тени намека на ранее разбушевавшееся самодовольство. У магистра глаза заволакивает тьмой: этот мальчишка ведь и правда бежал в сторону общежития, за ним и вправду увязался какой-то адепт, на которого Мин и не подумал обратить внимание. И как выяснилось зря.

***

— Чонгук-ки, — игриво тянет Минджу, входя в комнату принца и прикрывая за собой дверь. — Ты даже со мной не поздоровался… А ведь я соскучилась. Чон равнодушным взглядом окидывает кронпринцессу, продолжая расстегивать шелковую черную рубашку. Девушка внимательно наблюдает, за обнажающейся крепко сложенной спиной, а после за выраженными косыми мышцами живота, кубиками пресса и… лицом, уставившегося на нее некроманта. — У тебя, вроде как, женишок есть — беги-ка ты к нему, пока он тебя не начал искать, — парень приземляется на кровать в черных кожаных брюках, ожидая, когда девица уйдет, чтобы переодеться. — Чон-ни, почему ты такой вредный? — Ли вытаскивает шпильку из прически, позволяя локонам опасть на покатые бледные плечи. — Ты ведь говорил, что влюблен в меня… Помнишь? Когда Хосок уехал, и ты пришел ко мне в комнату, обещая, что уведешь меня, несмотря на то, что жених — твой брат. Ты даже поцеловать меня пытался, — кронпринцесса звонко смеется, скользя ухоженными не знающими труд пальчиками вдоль цепочки с висящим на груди кулоном-артефактом. Минджу присаживается меж раздвинутых мужских ног, приближаясь к ничего не выражающему лицу напротив, звонко целуя. Ощутив мягкие губы на своих, Чон откровенно усмехается, зарываясь длинными пальцами в черные как смоль локоны и приближая чужую невесту к себе, впечатывая ее стан в свое крепкое тело, свободной рукой стягивая ленту и освобождая от платья. А ведь он действительно когда-то искренне любил эту продажную дрянь, искренне говорил ей, что сделает ее самой счастливой на свете, увезет ее на край земли, но сейчас, вглядываясь в полные похоти глаза, он рад, что все сложилось так, как есть. Рад, что эта сучка достанется не ему, и счастлив, что его не клеймят, как мужа распутной девки. Руки Чонгука скользят вдоль девичьей талии, затянутой в тугой корсет, и подхватив Ли, некромант укладывает ее на кровать, раздвигая стройные ноги, скрытые тонкой тканью белых чулок с кружевными подвязками. Маленькими аккуратными ладошками Минджу хватается за пряжку ремня, скользя по тиснениям бляшки и подаваясь навстречу выпуклому узору. Чон припадает губами к тонкой шее, грубо оттягивая кронпринцессу за волосы. — Ох-х, Гукки… Ты можешь себя не сдерживать, — стонет девушка, цепляясь ноготками за мощную спину, вжимаясь мягкой упругой грудью в тело. — Ах-х, ты ведь знаешь, тебе стоит знать, что я люблю грубо, — Минджу вплетает в ладонь некроманта пальчики, ведя по внутренней стороне собственных дрожащих от возбуждения бедер. — Не сомневался. Такие потаскухи как ты и правда не заслуживают нежностей! — Чонгук переворачивает Ли на живот, нависая сверху; чередой укусов, ярких цветных засосов он спускается вдоль лопаток, вцепившись сбоку за кромку кружевных трусиков, заставляет девушку оттопырить ягодицы. Вжимаясь ширинкой в трепещущую плоть, Чон хватает кронпринцессу за волосы, заставляя прогнуться, как можно сильнее. От ее покорности и продажности хочется плеваться кровью: она ластится, стонет, насаживаясь на острый край бляшки, скребет ноготками по простыни, подставляя шею для очередного следа от зубов, словно забыв, что где-то в этих стенах находится ее будущий муж. Некроманту на самом деле плевать. Вгрызаясь в кожу, словно желая вырвать лоскут за лоскутом, он оставляет кровоподтеки, упиваясь редкими болезненными вскриками, пытаясь сделать еще хуже, еще мучительней.

***

— Довольна? — Гук надменно улыбается, сидя на кровати и даже не пытаясь застегнуть ремень, единственное, что его волнует, так это необходимость выстирать простыни: его воротило от одной мысли, что они пропахли сексом с этой потаскухой. — Конечно довольна. Теперь я даже не зна-а-аю, — сладко поет Минджу, — как ты докажешь, что не надругался надо мной. Или ты думал, что я пришла, потому что мне нравится трахаться с таким сопляком как ты? Нет, солнышко, просто твой братец меня унизил, втоптал в грязь со своей шлюшонкой, а теперь пусть попробует расхлебать новость, что его родственничек изнасиловал будущую невесту брата его лучшего друга, — Ли едко смеется, наблюдая за тем, как посекундно бледнеет лицо некроманта. — Месть, Гукки — блюдо, которое подается холодным.