Death suits you

— Почему ты сказал, что мы не были вместе? — Чимин нервно кусает губы, вглядываясь в глаза напротив. — Это ведь неправда… Они теперь подозревают меня! Но я не убивал Ли Минджу! — Пак оседает под тяжестью мыслей на пол, нервно смеясь от усталости и бессилия. — Я не убивал… ее… — десятки несказанных слов оседают на языке, так и не сорвавшись с уст. Следователи уже второй день заваливали десятками вопросов. Где был? Что делал? Сколько раз виделся с невестой? Любил ли ее? Знал ли о всех ее «грешках»? Единственной надеждой стал Тао, с которым они провели часть ночи и утра, но на допросе тот сказал, что они виделись только вечером, как старые приятели, и большего между ними не было. Соответственно — алиби в лице принца потерпело фиаско. Из-за этого блондина стали опрашивать настойчивее, намеки стали чернее, грязнее и пакостнее — канцеляры не гнушались открытыми заявлениями, мол, по статистике именно мужья и женихи решаются на убийство возлюбленных, особенно, преданные ими. Адепт приползал в свою комнату, чтобы по новой забыться в учебниках, затем отправиться на пары и в очередной раз появиться в кабинете, где его ждали следователи. Как выяснилось позже, выматывали подобным образом и Чонгука, пока в дело не вмешался Юнги. Методы «канцелярских крыс» его изрядно насмешили, за что нынешнее правительство он снисходительно пожурил, дескать, утратил хватку император. Гука вызвали еще пару раз, выяснили, что он действительно переспал с Ли Минджу и отпустили для выяснения дальнейших обстоятельств. Только теперь в мысли Льюиса закралась тень сомнений. Принц Чон стал одним из предполагаемых преступников. В круг основных подозреваемых входила и Марияма — средняя из сестер Ли, боровшаяся с Минджу за трон. В день бала они знатно повздорили: принцесса облила перчатки старшей сестры духами, на которые у той была аллергия, из-за чего девушка чесалась весь вечер. Но обратили внимание на Мари и потому, что одно из покушений на наследницу принадлежало именно ей, только косвенных улик, подтверждавших это, было недостаточно, потому отправить за решетку радикалку не смогли. Однако и сейчас против нее мало что было, только намеки, дескать, она действительно могла избавиться от Минджу. Чуть позже на шубе Мариямы были обнаружены два волоска из воротника зимнего пальто, в котором была найдена убитая. — Истериками ты ничего не добьешься, — равнодушно отозвался Тао, вытаскивая блондина из вереницы мыслей. — Я люблю тебя, малыш, но не настолько, чтобы отказаться от титула. Если кто-то узнает, что между нами что-то есть, то ты автоматически станешь моим фаворитом, а взять в фавориты убийцу, пусть и предполагаемого… сам понимаешь: дело непохвальное. И если уж на то пошло: мы были вместе не всю ночь, а утверждать обратное — значит, лжесвидетельствовать. — Но ведь ты знаешь, что я не способен ее убить, я бы и не сделал этого никогда. — Малыш, я тебе верю, но я уже объяснил свою позицию. Так что объясняй вот это, — Хуан обвел все напоминания их совместного времяпрепровождения взглядом, — как хочешь, вот только меня вплетать не вздумай, — стихийник безучастно оглядел сгорбившуюся фигуру бывшего любовника, уходя прочь. Теперь Чим остался действительно один на этой войне. Он — главный подозреваемый, и если в случае с Чонгуком следователей из тайной канцелярии задавят авторитетом Хосока и Юнги, то Чимину не поможет никто, потому на него так смело напирают, потому выворачивают душу наизнанку, потому не боятся, обещают, что именно пакова голова полетит с плеч. Уверяют, что вскоре и признания не понадобятся, так как несколько зацепок есть — отсутствие алиби и признание некроманта, что свадьба ему была не нужна. Никто не сможет подтвердить, где он был во время убийства, да и мотив появился: возможное желание избавиться от потенциальной жены. Канцеляры как-то вскользь пошутили, читая материалы, что Минджу — один сплошной мотив: куча врагов, скверный характер, приправленный алчностью и мстительностью, множество поклонников, каждый из которых мог побывать в ее постели. Пак царапает ногтями пол, потому что сил больше нет, потому что от бессонницы болят глаза, от бесконечных повторений одних и тех же показаний — горло. Тот кто целовал долгие минуты ночи, обнимал все утро — ушел, как и тогда: в самой юности, растоптав чувства, сровняв с землей остатки гордости и веру в лучшее. Блондину бы пенсне розовое снять, посмотреть на реальность трезво, без надежд и упований, да только поздно: его наивность вновь сыграла с ним злую шутку. Адепт поджал пересохшие губы, свернулся на холодном полу в клубочек, смотря под кровать… Арбалет. Как он мог забыть, что стреляли они именно из арбалета Цзытао? На нем точно будут мелкие трещинки или повреждения, доказывающие, что им пользовались, а стрелы, найденные в лесу, и отпечатки пальцев стихийника завершат теорию. Чимин пытается себя убедить, что это сработает, что ему поверят, и Хуану придется расхлебывать эту ложь. Он больше не сможет отрекаться и притворяться, вот только с другой стороны Пак понимает, что из-за него все еще любимый человек может утратить титул, соответственно, все те земли, что принадлежали Тао отойдут правящей династии, а он останется ни с чем. Чим осознает, что место на плахе и какое-то там место при дворе — в сравнение не идут, вот только бороться он устал, устал говорить канцелярам одно и то же, устал отшучиваться перед преподавателями, объясняя, что синяки под глазами от долгого сидения за учебниками — вовсе не из-за бессонницы, не покидающей уже который день, и стрессов. Адепт даже не обернулся, услышав звук скрипнувшей двери, едва только дрогнул, когда на плечо легла мужская рука, а до ушей донесся голос Хосока: — Солнышко, ты не должен лежать здесь… — Чон поднял несопротивляющегося некроманта на руки, укладывая в теплую постель. — Господи, что они с тобой сотворили… — кронпринц с сожалением рассматривал осунувшееся лицо, потерявшее былое сияние, потухший взгляд, искусанные пересохшие губы. — Как давно ты ел? — Все в порядке, Ваше Высочество, нам много задают, поэтому я так выгляжу. Вот закончатся зачеты, и я поправлюсь, начну нормально питаться, и все изменится. Хосок зарылся пальцами в пшеничной макушке, трепля мягкие волосы. Он не верил ни единому слову, понимая, кто довел адепта до такого состояния. Уж ему-то не знать методы тайной канцелярии: эти крысы быстро находят жертв, наиболее, по их мнению, подходящих на роль убийц, и начинают таран. Вот и Пака придавили, только больше этим истязаниям Чон продолжиться не позволит — вмешается в это сам. — Солнышко, во-первых, перестань обращаться ко мне, как к августейшей особе, ты можешь называть меня просто по имени, — кронпринц крепко сжал чужую ладошку, чуть улыбаясь. — Завтра я приду на допрос, поэтому ничего не бойся, — губы мужчины целомудренно коснулись чужого виска, — я больше не позволю им издеваться над тобой. Теперь я буду присутствовать на каждой твоей встрече с этими крысами, и пусть только попробуют что-нибудь выкинуть против тебя… — Но… Ведь Чонгуку тоже необходима помощь. Они же и его подозревают, тем более против него гораздо больше улик. — Знаешь, императорский сыночек тоже, как выяснилось, обещал убить невесту, кроме того, в комнате Ее Высочества, по моим сведениям, было найдено вино, которое хранится лишь в погребах императорской семьи Хиносаи, однако, не взирая на эти данные, уже сегодня он официально покинул стены академии и вернулся во дворец. Да, против него действует только косвенные улики, но они все же есть, да и никакого алиби у него не было, ведь после ссоры с Ли он покинул комнату Аяно и не позволял собственной прислуге даже на метр подойти. Чонгук натворил много дел, но он бы не стал марать руки о девушку, что когда-то разбила ему сердце, и ты тоже вряд ли на такое способен, так что моя обязанность — вытащить вас из списка подозреваемых. — Спасибо вам, — Чимин натянуто улыбнулся, чуть прикрывая отяжелевшие веки. — Только пообещайте, что магистра не будет на допросе… — Конечно, солнышко.

***

Пак нервно одернул рукава длинного вязаного кардигана, входя в кабинет. Там уже его ждали Льюис и Жан-Клод. Первый устало постукивал ручкой по столу, изредка отпивая из фарфоровой кружки, исписанной золотыми вензелями, уже остывший чай, второй задавал последний вопрос Тао, записывая сведения в блокнот, изредка посмеиваясь над шутками принца, которому, кажется, не доставляла неудобств обстановка. Он покачивался на стуле, поправляя в ухе амулет-сережку, которую так любил разглядывать Чимин, когда только начал увлекаться артефакторикой. Собственно, это была первая вещь, свойства которой он узнал: украшение не позволяло проникнуть кому-либо в ауру владельца. Вот почему стихийнику были нипочем все уловки канцеляров. Некромант привычно огляделся, стоя на пороге кабинета: зайти он не решался, как и всегда ожидая приглашения. Следователи словно не замечали сконфузившуюся фигуру — Тао просто старательно избегал одного вида блондина, наверняка, считая того виноватым во всех допросах, которые ему устраивали. — Адепт Пак, что же вы стоите? Присаживайтесь, — Льюис сделал очередной глоток чая, указывая на стул напротив. — Выглядите неважно. Чим расположился рядом с Хуаном, опуская взгляд на собственные подрагивающие от волнения ладони. Принц усмехнулся, колко подмечая нервозность Чимина, дескать, человек, которому нечего скрывать — не должен бояться. На это согласно кивнули и канцеляры, устремляя свое внимание на совсем бледного студента, готового уже сейчас рухнуть в обморок. Тот запуганно смотрел на присутствующих, не понимая, откуда ждать очередной выпад, ибо наученный горьким опытом он знал, что следователи умеют подобрать неожиданный момент. — Итак, — начал Льюис, откладывая ручку и оглядывая Пака с ног до головы, — Вы говорили, что в ночь, когда предположительно была убита принцесса, вы были с высочеством Тао, и когда тело Ли Минджу перетащили в лес, он был рядом с вами. Но сам Хуан утверждает, что встреча была всего одна, и вы перебросились буквально парой фраз, а затем он вас покинул. Стихийник согласно кивнул, обращаясь к бывшему любовнику. Он явно ожидал услышать согласие с собственными показаниями, но с каждым словом Чима его лицо посекундно багровело от злости — юноша не собирался молчать и потакать. Чимин рассказал правду, а вошедший в этот миг Хосок, подтвердил произнесенное. Только в следующий момент замолчать пришлось блондину: твердой поступью кабинет пересек Юнги, садясь на один из стульев, стоящих подле книжного шкафа. — А тот след случайно не высочеством Тао оставлен? — Жан-Клод бросил взгляд на виднеющийся из-за воротника засос. — Можете продемонстрировать? Пак неловко сглотнул, расстегнул рубашку на несколько пуговиц, приспуская и обнажая плечи, усеянные гематомами и укусами. Смотреть на окружающих адепт боялся, подпитываемый желанием провалиться сквозь землю, пускай и то, что он сейчас делал, могло его спасти, давая алиби в лице не желающего того Хуана. Сняв иллюзорный слепок с челюсти Тао, Льюис сравнил его со следом от зубов на хрупком плече, убеждаясь, что Чимин все-таки не врал. — Как вы объясните это, Ваше Высочество? — Жан-Клод, откинулся на спинку ректорского кресла, устремляя выпытывающий взгляд на явно занервничавшего стихийника. Бонье не понравился факт того, что его обвел вокруг пальца тот, от кого он этого ждал в меньшей степени, да и нарочито бесстрастное выражение лорда Юнги, определенно, подливало масла в огонь. - Говорили, что предпочитаете коротать время в компании прекрасных дам... а что в итоге? Я допускаю, что внешне Его Светлость без сомнения прекрасен, на девушку он все же не похож. — Сами поймите, — сдаваясь, выдохнул стихийник, поглядывая на Пака, нервно застегивающего пуговицы рубашки, — Я — принц, причем принц, которого лишили права на трон. В моей империи и так не оценят увлечение юношей, но ведь он еще связан почти узаконенными отношениями с кронпринцессой, а теперь этого юношу и в убийстве собственной невесты подозревают. Согласитесь, что меня сразу припишут в соучастники, если не в убивцы… Так что я бы и не скрывал, но слухи… Здесь же уши на каждом углу. Хосок заметно скрипнул зубами на слова Тао, в то время как Мин безразлично уставился на младшего брата, кусающего пересохшие губы да кутающегося в кардиган. Внутри магистра рождался очередной ком ярости: Чимин не пытался отстоять свою честь, соглашаясь с ролью «увлечения» монаршей особы, ни разу не возразил канцелярам, несмотря на имевшуюся возможность. Он мог отказаться показывать свое тело при всех, мог потребовать отдельную аудиторию для осмотра, но как побитый щенок принял все условия, в которые его поставили. Герцог был готов взвыть о того, что кто-то разглядывал его брата, пусть даже и с желанием докопаться до истины. Постукивая кончиками чуть отросших ногтей по темной древесине подлокотника, он слушал, как Пак предоставлял новые доказательства, мол, Хуан ходил с ним утром стрелять в лес из арбалета. На эту историю принц категорично возразил: — Извольте, но я никуда с ним не ходил, я действительно одолжил свое оружие этому парню по старой дружбе, но это было совсем ранним утром, а потом я с адептом Кайлом из артефакторского факультета отправился в город. Я могу предоставить свой арбалет, если вам это чем-то поможет. Чим поджал губы, оглядываясь на Хосока, который еле заметно кивнул, по-доброму улыбаясь. Кронпринц внимательно наблюдал за следователями, которые уже не знали кому верить, записывая абсолютно все показания для дальнейших разбирательств. Чон знал, что уход Юнги из тайной канцелярии повлек за собой увольнения других образованных и талантливых специалистов, на место которых взяли откровенных бездарей, вроде этих, потому и страдали все, на кого ложился их неопытный глаз. Через некоторое время в кабинет был внесен арбалет, который сразу же проверили на наличие отпечатков пальцев Тао и Пака, и если первый был абсолютно чист, то некромант заработал себе новые проблемы. Чимина изначально задержали на том основании, что в непозволительной близости от трупа была найдена его дубленка, которую Хуан не удосужился принести в здание университета, а теперь было еще одно доказательство, что адепт был в лесу в тот момент, когда труп перенесли туда. — Но ведь ты был в перчатках… — Послушай! — стихийник приблизился к адепту, готовый вот-вот его задушить. — Я отдал тебе этот гребаный арбалет и пожалел об этом сотни раз. Хватит за него цепляться, за нашу минутную встречу, чтобы хоть в чем-то себя оправдать. Может ты убил Минджу, а я ее труп тебе тащить помогал, а?! А что? Неплохая такая теория складывается. Не ввязывай меня! Не заставляй думать, что алиби у тебя нет не по отвратной случайности, а потому что ты действительно избавился от этой дряни, которую ненавидел! — Тао был остановлен резким замечанием Льюиса, потребовавшего выбирать выражения. — Твоя психованность заставляет думать, что ты связан со смертью этой девчонки… — насмешливо отозвался Хосок, скрещивая руки на груди. — Ты так кричишь… бесишься. Тебе есть, что скрывать? — оказавшись подле разгневанного стихийника, кронпринц присел на краюшек стола, отмахиваясь от следователей. — Если я узнаю, что кто-то из вас давит на адепта Пака… а вы откровенно давите… Вы — принц Тао — действительно лишитесь своего титула, за такое отвратительное поведение с лордом чужой империи, а вы — господа уважаемые канцеляры — утратите свое пригретое местечко ввиду некомпетентности. — Мой ворон видел вас, Тао, — Юнги победоносно ухмыльнулся в ответ на побледневшее лицо стихийника. — Мои фамильяры очень внимательны, поэтому вам стоило учесть присутствие птички в вашей, смею признать, идеальной картине минувших дней. Вы врете следствию, выставляете моего брата лгуном и… увлечением? Не подведи меня зрение, конечно, но по моему после бала вы отправились за адептом Паком, не с его подачи — он к вам даже не подходил. А теперь, позволю себе откланяться. Следователи синхронно кивнули, наблюдая, как магистр уводит и Чимина из кабинета.

***

Блондин больно ударяется затылком о деревянную ножку софы, будучи брошенным в портал, что ведет в родовое поместье. Герцог неторопливо ступает следом, мерно постукивая каблуками вычищенных до блеска туфель по паркету, приближаясь к отползающему на локтях брату. Последний, помня как свои пять пальцев обстановку комнаты, знает, что дверь находится за спиной, знает, что до нее буквально пару метров, и ему необходимо лишь добраться, ибо в стенах огромного особняка спрятаться куда легче. Переворачиваясь и, наконец, вставая на ноги, некромант кидается к треклятой двери, но Юнги оказывается быстрее: он ловит мальчишку за волосы, оттаскивая обратно и швыряя на кровать. Хватая излюбленную фамильную трость, покоившуюся у резной тумбы на тонких ножках, Мин замахивается в ответ на попытку брата убежать, ударяя его по бедру; в комнате раздается надломленный крик — Пак закусывает губу, еле слышно скуля; по щекам пробегают первые слезы, но словно сего не замечая, магистр ударяет снова, не позволяя увернуться от резного деревянного наконечника, оставляющего особенно яркие синяки. Чимин зажимает рот ладонью, чтобы воплей не слышала прислуга, вздрагивает от каждого едкого слова, слетающего с уст ректора. Тот бьет, наблюдая за чужими стенаниями, болезненным плачем, переходящим на рыдания и вскрики, сопровождающиеся попытками слезть с ложе. — Знаешь, — бесцветным тоном произносит герцог, откладывая трость и наблюдая за редкими всхлипами, — меня даже бы не огорчило, если бы ты убил эту идиотку — плевать. Только теперь я обязан разгребать все дела, которые ты натворил своим молчанием со следователями, и обязан выслушивать на каждом углу весточку, что мой брат кувыркается со всякими благородными подонками, — магистр с досадой приближается к серванту, выуживает стакан, початую бутылку виски, и направляется к кровати. — Я н-никогда ни с кем н-не спал… даже с Тао. И раз вы требуете, В-ваша Светлость, я ни к кому из аристократов не п-посмею подойти без вашего дозволения. — Конечно не посмеешь, — присел на кровать Мин, делая первый глоток алкоголя. — Я и не ожидал другого ответа. Но ты же не думаешь, что я поверю тебе на слово? — он горько усмехается, вспоминая, как обманулся так однажды, свято убеждая себя, что его возлюбленная больше не позволит себе закрутить интрижку с очередным мужчиной. Но она не только нарушила обещание — она выбрала другого, навсегда стараясь стереть магистра из своей жизни. Юнги устало вздыхает, морщась от неприятных воспоминаний, притягивая к себе бутылку, и начинает пить уже из нее. Он наблюдает за Паком, разглядывает, блестящие от слез глаза, мягкие, словно шелк, волосы и с беспомощностью принимает мысль — Чимин безбожно красив. И опять-таки вовсе не из-за схожести с ней, герцог просто начал замечать, что взгляды невзначай бросаемые на припухшие губы давно перестали быть целомудренными, что касания к молочной без единого изъяна коже давно пропитаны желанием. Магистр взирает на брата: рассматривает надломленные брови, потные дрожащие ладони, стискивающие ткань пижамных штанов, и думает лишь о том, что Чимин чертовски изменился за два долгих года разлуки. — Помню, — отвлекается от мыслей Мин, отставляя почти пустую бутылку на прикроватную тумбочку, — я где-то прочитал, что первый сексуальный опыт откладывает отпечаток на все последующие отношения, — ректор обращается к блондину, отмечая на заплаканном лице легкий испуг. — Ты будешь меня ненавидеть так сильно после этого… но… Хах, ты же понимаешь, что мне плевать? — он освобождает несколько верхних пуговок своей рубашки, принимаясь за ремень и ширинку брюк. — Если нужно тебя трахнуть погрубее, чтобы тебе не пришла шальная мысль, сделать это с каким-то очередным аристократишкой, то, пожалуй, я так и поступлю. Блондин приподнимается, в ужасе пытаясь отползти, но оказывается схвачен братом за лодыжку и притянут обратно. Магистр раздвигает стройные ноги, закидывает одну на собственное бедро, приближаясь к подрагивающей жилке на шее; впивается зубами в засос, оставленный Тао, и с каким-то отчаянием думает, что делает это скорее из собственного желания, чем из необходимости наказать. Пак истошно вопит, тарабаня кулаками по широкой груди. Вдоль пульсирующих висков вновь текут слезы, с уст слетает жалобный хрип, сменяющийся тяжелым кашлем: укус ноет, жутко болит, но брюнет не останавливается, желая сменить каждую метку стихийника своей. Чимин беспомощно озирается вокруг расфокусированным взглядом, чувствуя пальцы брата, оттягивающие копну пшеничных волос, отчего каждый раз приходится сильнее запрокидывать голову, пытаясь ослабить давление, в то время как вторая рука брюнета до синяков сжимает внутреннюю сторону бедра в попытке раздвинуть ноги шире. — Юнги, — дрожащим от рыданий голосом шепчет адепт, сжимая в кулаке края кардигана, — т-так нельзя! Мы же братья! — ладони потеют, трясясь от усталости, но с удивительным упорством Пак хватается за каждую пуговицу, которую старается содрать ректор, в попытках его раздеть. — И правда же… — раздосадованно цокает языком герцог, и сжав чужое запястье, выворачивает его до хруста, — Но и что с того? — сквозь улыбку шепчет мужчина, упиваясь очередным криком, который Чимин старательно заглушает, прокусив костяшки собственных пальцев. — Так даже интереснее. После Мин без труда вырывает из ослабевших рук вязаную ткань кардигана, стягивая ее с почти несопротивляющегося тела, грубо целуя чужие дрожащие от плача и изнеможения губы, сминая, скользя к мокрым щекам; Пак старательно уворачивается, ускальзывает от поцелуев, упирается, не позволяя снять с себя рубашку, но та уже через мгновение лоскутами валяется где-то в углу комнаты, в то время как Юнги принимается за пижамные штаны, разрывая их, делая больше похожим на шорты. Адепт приподнимается, толкая магистра ступней в грудь, и снова пытается отползти, но случайно оперевшись на вывернутое запястье, с визгом летит обратно, касаясь здоровой ладонью больного места. — А своего дражайшего аристократишку ты явно по высшему разряду обслуживал… Это так бесит! — Мин хватает мальчишку за горло, ударяя головой о резьбу на спинке кровати, после припадая к приоткрытым в немом крике губам; язык его очерчивает каждую трещинку на них, собирая капли крови смешанные со слезами — металлический привкус оседает во рту, вызывая какое-то больное ликование, подогреваемое пониманием, насколько Чимину больно. «Его бедра так дрожат… Прямо как у нее, когда она молила двигаться быстрее, — отчего-то вспоминает герцог ту женщину, засасывая кожу на впадинке меж чужих тонких ключиц. — Когда она кричала, как ей хорошо, когда она боготворила меня, чего никогда не сделаешь ты… — готов прошептать Мин, прижимаясь лбом к покрытому испариной плечу. — Почему это ранит сильнее?» А у адепта, измученного и заплаканного, бедра и правда подрагивают: от усталости, от боли и бессилия. Юнги неосознанно жмется бляшкой ремня к члену Пака сквозь ткань бывших пижамных штанов, держа закинутую ногу у себя на талии, отчего трение становится максимально ощутимым, но стоит Чимину попытаться отстраниться, магистр дает пощечину, сдавливая нежную кожу до ярких синих отметин. Блондин прикрывает веки, собираясь с силами; накрывая в один момент губы брата своими, он мягко толкается навстречу, плавно двигая тазом, выгибается в спине до хруста позвонков. Магистр замирает. Адепт пользуется моментом, со всей силы толкая герцога и пытаясь слезть с кровати, что почти получается, если бы не Мин: схватив мальчишку за локоть, он вдавливает его лицом в подушку, не позволяя вздохнуть; из-за трепыханий воздух быстро заканчивается, но ректор не останавливается до тех пор, пока тело под ним не окончательно не перестает сопротивляться. Юнги приподнимает Пака за косточки таза на уровень своей ширинки, надавливая на поясницу и вжимаясь пахом в ягодицы; Чимин дергается, только сильнее дразня брата, чьи руки скользят к бедрам, стягивая штаны. Прохладный воздух проходится по обнаженному телу, как в комнате раздается звонкий шлепок, заглушаемый вскриком адепта: кожа горит от удара, но вслед за первым следует и второй — более болезненный, от которого с уст срывается предательский скулеж. Герцог сжимает покрасневшую кожу, раздвигая ягодицы; пальцы на пробу касаются сжавшегося колечка, слегка проникнув внутрь. Адепт шипит, пытается схватиться за спинку кровати, дабы отстраниться, но пальцы соскальзывают, пока магистр крепко сдавливает бедра. Блондин дышит через раз, сжимает в ладонях простынь и молится: то что будет больно — он знает наперед, но знает и то, что неповиновение обойдется ему гораздо дороже, потому и стирает предательские слезы, выгибаясь и выставляя все самое сокровенное напоказ. — Советую тебе хоть немного подвигать своей очаровательной задницей, если ты, конечно, не хочешь, чтобы я тебя трахнул тростью, — Юнги припадает губами к мочке уха, прикусывая сережку-гвоздик, одновременно растирая вдоль члена крем. Пак несмело двигает ягодицами, зажмурив до боли веки — пульсирующая плоть скользит вдоль копчика, к самому сфинктеру, и адепт мысленно благодарит всех богов, что брат не видит его зареванного лица, не выражающего ничего, кроме униженности и отвращения к себе. Тем не менее Чимин продолжает имитировать фрикции, насаживаясь на плоть, что скользит вдоль половинок, тихонечко всхлипывает, царапая лакированную поверхность спинки кровати, тяжело дышит, запрокидывая голову со взмокшими у основания волосами. Юнги глядит на брата темными, как бездна глазами с сетью черных вен вокруг: в коленно-локтевой тот смотрится на редкость отменно с прогнувшейся поясницей, подрагивающими от усталости бедрами, оттопыренными ягодицами и призывно сжимающимся колечком мышц. Мин приставляет возбужденную головку ко входу, тяжело проталкивая ствол на треть, не позволяя Чиму соскользнуть, но сам до боли сжимает зубы: Пак слишком узкий, совсем неподготовленный и неопытный. Однако, наплевав на собственные ощущения, герцог входит еще глубже: блондин кричит громче прежнего, кусая край подушки и взмокшим лбом прижимаясь к простыни, переходя тихий жалобный плач; внутри все горит драконьим пламенем, кости выламывает от каждой фрикции, но прикоснуться к себе Чимин не то что не решается — с самого начала отрекается от этой мысли, отсчитывая минуты до того, как ректор кончит. — Черт, твою мать, какой же ты сухой, — Юнги наконец проникает полностью, болезненно шипя и сжимая пальцы на мальчишечьих боках. «Это совершенно отличается от секса с ней, всегда влажной и горячей внутри вне зависимости от того, брал ли герцог грубо или не скупился на ласки, выцеловывая каждую родинку, каждую маленькую черточку на тонком аристократическом лице.» Мина успокаивает лишь дрожащее от рыданий и криков тело снизу, маленькие пальчики, до крови, сломанных ногтей и заноз дерущие спинку кровати, красивая спина, усыпанная отпечатками зубов, что навсегда останутся шрамами на молочной коже, и широко разведенные бедра; даже попытки Чимина слезть с возбужденной плоти приносят определенную долю удовлетворения. Магистр немного отстраняется, замечая на члене свежие багровые разводы, но сжимая покрепче ягодицы брата, с характерным шлепком погружается внутрь, наслаждаясь очередным всхлипом и слабым «остановись». Пак кусает подушку, перебарывая тошноту, уповает на то, что он отключится от этого мира, от боли, что пронзает его полностью, стоит ректору хоть на миллиметр двинуть возбужденной плотью, что следы уйдут, а этой пытке придет конец. Но все продолжается. Юнги врывается все жестче, раздражаясь, когда окровавленные пальцы мальчишки касаются его бедра, пытаясь оттолкнуть: тот грубо вцепляется в покрытую испариной шею, яростно вжимая адепта в подушку и не давая вдохнуть. Чимин пытается отпрянуть, изо всех сил напрягая ослабшие руки, давя на постель и крича от боли в вывернутом запястье, но быстро сдается, елозя ладошками по наволочке. Мин отпускает блондина, зарываясь пальцами в его пшеничные пряди, оттягивает того на себя, предлагая полюбоваться бороздами на деревянном узоре спинки и багровыми полосками, которые тот оставил, когда пытался ухватиться. — Маленькая блядь… видел бы свое затраханное личико, когда я вгоняю в тебя член, — крепко держа брата за волосы, утробно рычит Юнги, наслаждаясь последующим громким всхлипом. — Где твои вопли о том что мы братья? Давай! Чего не кричишь? Я же тебе отвратителен?! Так скажи об этом! С каждым толчком Паку приходится выгибаться сильнее, потому что брат давит на поясницу, крепче сжимая в руке пряди, вбивая колом стоящую плоть в податливое тело, готовое вот-вот развалиться на части. Чим запрокидывает голову, облизывая приоткрытые искусанные губы, тяжело и хрипло дыша. Перед глазами все плывет, размывается до неясных блеклых пятен — отрезвляет лишь укус Юнги: тот скользит губами от волос у висков, вдоль мокрой от слез щеки к пульсирующей жилке на шее, зубами разрывая кожу в новой метке. Капли крови смешиваются с потом, окропляя черную простынь. Магистр неполностью отстраняется, в следующий момент вгоняя член до основания, упиваясь несдержанным вскриком и последующим плачем; герцог скользит носом в загривок, вдыхая явный металлический запах, кротко целуя пропахшую им кожу. Стоит Мину выпустить из ладоней пшеничные волосы, как Чимин безвольно падает на постель, слабо пытаясь зацепиться за злосчастную спинку кровати, чтобы, наконец, соскользнуть с плоти и хотя бы на четвереньках доползти до двери. Ректор неожиданно наваливается сверху, хватая блондина за горло и приподнимая его голову, осыпая беспорядочными кроткими поцелуями шею; толчки от исступленно быстрых перетекают в жесткие, резкие, размашистые — Юнги натягивает тело брата с характерными шлепками, грубо вжимаясь в округлые ягодицы. Бляшка ремня царапает ноги, сам ремень больно ударяется о кожу, на что приходится старательно молчать, дабы не оказаться избитым окончательно утратившим самообладание герцогом. Магистр, наконец, выходит из Пака, переворачивая того на спину и натыкаясь взглядом на яркий засос на бедре. В темных как бездна глазах полыхает ярость: Мин умещается меж предварительно им же раздвинутых ног, склоняется над фиолетово-синим пятном, по новой слегка засасывая кожу, с бешенством ощущая, как трясется от отвращения Чимин, задушено всхлипывая. Юнги вновь устремляет свой взор на чужие дрожащие губы. Уже через мгновение Пак надрывно вскрикивает, до боли кусая свою ладонь, и ругая себя за то, что позволил эмоциям захватить разум: Мин еще сильнее вгрызается в оставленный Тао кровоподтек, отпечатывая там свой — жгучий, режущий и явно такой, что станет очередным шрамом. — Противно тебе, дрянь? А ублажать этого нищего ничтожного ублюдка было не противно? — герцог склоняется над мальчишкой, поворачивая к себе заплаканное личико. — Не смей от меня отворачиваться, сука! — кожу обжигает пощечина. Чимин затравленно поднимает взгляд из-под опущенных трепещущих ресниц, смотря на язвительную улыбку магистра, глаза бесконечно темные, дна не имеющие, со вздувающимися венками вокруг. Последний толкается на пробу в сжавшееся колечко мышц, с вытекающим из него предэякулятом в перемешку кровью, резко срываясь на быстрый темп. Юнги замечает, что Чимин почти не реагирует на толчки, изредко сводя брови к переносице, потому к собственному члену добавляет сразу два пальца, удовлетворяясь скулежом блондина и его хриплым, едва слышимым шепотом, обличающим полную беспомощность. Герцог, внимая лишь мягкому дрожащему тембру и отгоняя от себя чужой образ, в сами слова Пака не вслушивается, проталкивая их дальше и глубже, всаживая их грубее, отчего Чимин просто запрокидывает голову, бессильно рыдая, в то время как ректор сжимает до хруста его плечо, не позволяя соскользнуть. Чимин теряется во времени, пока наконец не ощущает нечто теплое, наполняющее его изнутри: герцог покидает обмякшее тело, простыней вытирая плоть от крови и собственной спермы, застегивая ширинку и ремень. Беря со стола сигару и зажигалку, Мин отходит к окну, блаженно закуривая; адепт же собирает остатки силы в себе, чтобы перевернуться на бок и сжаться в комочек от боли, пронзающей каждую клеточку тела. — Почему ты сделал это… — шелестит губами Чим, с пеленой слез на глазах смотря на магистра. — Ты мог… мог наказать меня другими способами, мог забрать мое имущество, мог все же выгнать из университета… Так почему… — Потому что захотел… — Юнги, оставляя сигару в пепельнице, выдыхает дым куда-то в сторону и присаживается на кровать. — Я не говорил тебе, что ты похорошел за эти два года? — мужчина склоняется над заплаканным личиком, смеясь своим низким утробным голосом. — Наверное мне стоит сказать, что ты правда выглядишь лучше, чем когда либо. Такой хороший, — длинные пальцы зарываются в спутанные слегка влажные от пота волосы, — такой сладкий, — губы сцеловывают, бегущие по щекам слезы, — такой горячий… Я и сам то не думал, что посмотрю на кого-то из мужского пола, и уж тем более, что этот кто-то будет мой собственный единокровный брат… но сейчас могу, сказать, что вовсе не жалею об этом. Зато бесконечно жалеет сам Чимин, даже не представляя, как ему жить дальше.