Death suits you

Следующие две недели для Чонгука наполнены странными новостями. Не без помощи Юнги и Хосока его полностью исключают из списка подозреваемых, автоматом ставят зачет по Теории некромантии и Боевой подготовке и вписывают в ряды счастливчиков, которые будут практиковаться в Мертвых лесах, но радости от этого Гук не испытывает. Глазами он каждый день ищет Тэхена, но тот на парах не появляется, на улицу не выходит да и в комнате словно не живет — Чон его там застать так и не смог. Чимин на все вопросы о друге, бормочет, мол, обещал молчать, даже в ответ на угрозы не говорит ни слова. Тогда Чонгук решает дать Тэ время. Сам в эти дни занимается до изнеможения, тренируется без остановок, учебники штудирует один за другим, добавляя себе все новой и новой работы, дабы перестать вспоминать припухшие винно-бордового оттенка губы на своем члене, а после, полное обиды «не подходи ко мне». Отвлекается даже на самую бесполезную мелочь, чтобы перестать вспоминать мягкость карамельных волос, голос глубокий и тягучий, как патока, с ярким шиисиньским акцентом, глаза фантастические, словно вселенную в себе скрывающие… Гук понимает, что сам виноват. Ким порою и смахивает своим поведением на редкостную светскую стерву со своими тонкими шуточками и издевками, да только внутри прячется маленький ребенок с каким-то провинциальным взглядом на жизнь, доверяющий всем и каждому, оттого ранящийся о жестокость окружающих. О чонову жестокость в частности…

***

— Ты уже неделю за мной по пятам ходишь, — уныло констатирует Пак, лениво перебирая рис в тарелке. — Ты пытаешься понять, мог ли я убить твою сестру? — блондин поднимает лишенный эмоций взгляд на Аяно, смотрит на удивленное выражение лица и терпеливо ждет ответа. Чимин отрешенно вспоминает, как однокурсница делилась с ним обедами все это время, как садилась рядом постоянно, потому что Тэхена поблизости не было, конспекты в комнату заносила, лишь бы обратить внимание парня. Изо дня в день улыбалась мило, даже сейчас, когда блондин не сказал ничего хорошего. Сначала некромант удивленно принимал подобную заботу и доброту, но сейчас ему кажется, что в поступках принцессы нет искренности — лишь продуманные действия и желание узнать истину… которая порою интересна и самому и Паку. Он каждую ночь видит один и тот же сон, становящийся все ярче, слышит пронизанный холодом до боли знакомый шепот, повторяющий, что скоро настанет время, и Чим все вспомнит. И с недавнего времени он действительно вспоминает: свою ярость при виде Минджу, количество шагов, пройденное до комнаты невесты, бой курантов, висящих на административной башне. Все проносится какими-то отрывками — неясными, размазанными, на фоне которых голос кажется особенно четким. Он старается не думать о том, по какой причине оказался в спальне кронпринцессы, зачем пил с ней вино, раз чувствовал такую ненависть, почему терпел ее презрение и постоянно улыбался, совершенно неискренне — даже как-то мерзко, с какой-то явной фальшью. Почему эта ненависть не посещала его после смерти, и почему на первом допросе, да и до него он даже не вспомнил, что виделся с кронпринцессой в предполагаемое время ее смерти. — Я-я… я не д-думаю, что ты на это способен, — вырывает из мыслей Аяно, виновато опуская взгляд. — Я просто хочу с тобой общаться. Девушка нервно теребит прядку черных, как смоль волос, иногда закусывает губу, явно желая добавить что-то еще, но все равно предпочитая молчать. Чимин вымученно улыбается, приносит свои извинения и продолжает трапезу. В отличие от однокурсницы, которая только для виду берет обеды, Пак ест с аппетитом, зная, что после трапезы он пойдет на очередной допрос, где из него снова будут всю душу вытряхивать. С появлением Винсента Чимина спрашивают настойчивее, давят больнее, думают основательнее и глубже. Не зря Пуаро за глаза называют императорской ищейкой: он «вынюхивает» каждую мелочь, даже интонация подозреваемого для него зацепка. Его боятся в Хиносаи, да и во всем Междумирье, но вместе с тем бесконечно уважают. Блондин поднимается из-за стола, относит поднос и направляется к третьему этажу административного крыла, где ныне располагается кабинет Винсента. Здесь свечи горят по-особому тускло, коптят с ничуть не уютным потрескивающим звуком, здесь, кажется, само время замедлило ход, и только тихо перешептывающиеся духи-хранители дают понять, что все идет своим чередом. Чим дышит со свистом нервным, сумку скребет с тревогой, неторопливым шагом бредет вдоль коридора, с усталостью отмечая, что он останется с канцелярами тет-а-тет. Хосок еще два дня назад вернулся обратно в империю для подготовки к скорой коронации, Юнги пообещал, что придумает выход. Пак с каждым днем верит все меньше, больше только устает: от лжи, косых взглядов, следователей, собственных сомнений, подкрепленных некоторыми воспоминаниями и несостыковками в событиях. Пак боится, что его голова полетит с плеч, если эти самые несостыковки выплывут наружу. Ведь, действительно, Тао тогда был с блондином не всю ночь. И далеко не все утро. В тот отрезок времени, когда предположительно убили Минджу, Чимин был совершенно один. Некромант старается отвлечься от самокопаний, прикрывая за собой дубовую дверь и чувствуя кончиками пальцев наложенный полог тишины. В кресле поудобнее устраивается Пуаро, приглашает присесть напротив, лениво перелистывая блокнотик. — Я видел вас всего однажды, на балу вашей маменьки, когда вы были столь малы, что едва могли говорить… — с улыбкой начинает граф, черкая пером в уголке бумаги. — За это время вы расцвели, монсеньор. Прискорбно, что сегодняшняя встреча свела нас по столь безрадостным причинам. Чимин смущенно кивает, пряча зардевшее лицо в тени тускло освещенного кабинета. Он неловко кланяется, совершенно невпопад шелестит губами приветствие, садясь на предложенный стул, дрожащими руками поправляет сумку, то и дело падающую на пол, глупо улыбается, понимая, что нервы ни к черту. Он чувствует, как тело пробивает крупная дрожь, ладони потеют, становясь отвратительно влажными; Пак заставляет себя быть смелее: он не должен оказаться на плахе, он не должен умирать, ведь прожито так мало лет… Он должен доказать, что в смерти Минджу нет его вины, должен доказать, что он не смог бы ее убить… — Как ваша учеба, монсеньор? — откладывая ручку, Пуаро решает начать допрос с чего-то непринужденного. — Буду откровенен, выглядите вы неважно. Должно в оном случае полагать, что сон ныне для вас — утопизм. — выделяет последнее слово следователь, подчеркивая особенную его значимость в сказанном. — Есть такое. От такой официальности у блондина невольно проступает румянец на лице: он редко бывал на светских раутах, пусть и знает этикет до самых незначительных мелочей, все равно тревожится, боясь совершить ошибку. Когда красавец-вампир расслабленно улыбается, Чимин и вовсе опускает взволнованный взгляд, пытаясь унять трепещущее беспокойное сердце. — Вы так милы, когда краснеете… Смею предположить, что вам мало оказывали почтения, несмотря на высокое происхождение и огромное влияние вашей династии… — В-вы снова правы, Ваше Сиятельство… — шепчет некромант, не зная, что добавить, но Винсент, словно этого и не ждет — приятно улыбается, пытаясь разрядить обстановку. — Вам стоит быть храбрее, монсеньор, вы — герцог. Этот титул обязывает вас быть более смелым и твердым как в речи, так и в действиях. Но не спорю, ваша скромность вам придает особый шарм. Довольно! — отмахивается граф от собственных рассуждений, переводя тему. — Что вы думаете об учебе? — Здесь чудесно. Преподаватели отличные, учиться нравится, устаю правда, но сие не столь важно, главное, что здесь дают необходимые знания. Граф загадочно улыбается в ответ, прикрывает глаза, о чем-то задумываясь. Его лицо в этот момент выглядит особенно безмятежным, и Пак невольно расслабляется, удобнее располагаясь на стуле. Мужчина тяжко вздыхает. Через пару мгновений он отвлекается, проходится языком по ряду зубов, задевая клыки, поправляет манжеты и в итоге опускает взгляд. — Ох, помню свои юношеские годы: пансион для мальчиков, — неожиданно делится мыслями следователь, — университет боевой магии и боевых искусств, редкие побеги к тогда еще юным девам — пылким, страстным, податливым и жаждущим чувств. Времени на учебу и не оставалось почти. У вас, смотрю, сего не наблюдается? Чимин вспыхивает от столь ярких эпитетов, пища сконфуженное «нет». Пуаро смеется своим глубоким бархатистым голосом, откидываясь на кресло. Такая реакция со стороны адепта приводит его в неподдельный детский восторг: этот юный герцог настолько невинный в его глазах, настолько робкий, что невольно напоминает трепетных ланей, иногда забредавших в леса на просторы владений вампира. А у Пака и глаза оленьи, доверчивые до ужаса, и сам он, будто комочек тепла и света, потому восхищения во взоре бессмертного с каждой секундой все больше. — Никогда бы не подумал, что в вас течет кровь высших демонов, данная вашей династии… Быть может, дело в том, что вы неинициированный… вы же еще не убивали… Пуаро замолкает внимательно наблюдая, за резко вздрогнувшим Чимом, сжимая губы в тонкую полоску. Блондин наконец осознает, к чему вел следователь, почему так интересовался и все время отвлекал на ненужные детали, почему старался быть учтивым и обходительным. Пак нервно сглатывает, боясь дать хоть малейший повод присутствующим убедиться в собственной вине. Адепт дышит через раз, в то время как Шен Давон записывает что-то для себя в блокнотик, а Пуаро поглядывает из-под опущенных ресниц, и старается себя успокоить, ведь он не виноват. Минджу погибла не по его вине, а все несостыковки — просто забытые события из-за выпитого алкоголя, ведь после ухода Тао, некромант действительно пригубил немного скотча. — Монсеньор, вам не стоит пугаться… Вам же нечего скрывать. Ведь так? — вкрадчиво интересуется вампир, приближаясь лицом к вмиг побледневшему, но все же кивнувшему Чимину. — Если вы что-то утаиваете от меня, то вам лучше сообщить об этом сейчас, пока я себе не поставил цель вытащить из вас признание. Поверьте мне, ради сего я лишний раз склоню колено пред императором и вымолю его милость на ментальное вмешательство. — О-оно же з-запрещено, — со свистом выдыхает Пак, сжимая пальчиками подлокотники стула. Ментальное вмешательство пусть и помогало следствию, раскрывая воспоминания и мысли подозреваемого, однако же влияло на ауру и магический резерв последнего, хуже того: такое воздействие доставляло нестерпимую боль, потому многие империи признали его незаконным. Вместе с тем в особых случаях оно все же применялось, когда дело имело из ряда вон выходящий характер, как, к примеру, нынешняя ситуация, где на кону стояли взаимоотношения двух империй, как минимум. — Да, монсеньор, но ведь во всем есть свои исключения. Не заставляйте меня разочаровываться в вас и просто скажите правду. — Я не убивал Минджу, — облизывая пересохшие губы шепчет адепт, глядя прямо в глаза. — Вы же сами говорили, что во мне кровь демонов, которая пробуждается после первого убийства. Но я неинициированный. — Да будет тебе известно, инициацию можно запечатать, Чимин-ни. Проверим тебя на магию сего рода? — граф откровенно злится: зрачки его опасно сужаются, ладони, скрепленные в замок, напрягаются, являя сеть вздувшихся вен. Пак своей бледностью готов посоревноваться со статуей на рабочем столе следователя. Он затравленно молчит, пока в кабинет не ступает Юнги, презрительно фыркая в сторону давнего знакомого. Пробегаясь отрешенным взглядом по Чимину, он проходит мимо, приближаясь и устремляя все свое внимание на Пуаро. Тот в долгу не остается, скривившись так, будто минуту назад съел пуд кислейших лимонов, после вскидывая подбородок и скрещивая руки на груди в ожидании пламенной речи герцога. — Фамильярность вам не идет, Винс, — магистр присаживается на стул поближе к следователю. — Так же, как и эта отвратительная рубашка. — тот расплывается в улыбке, когда Пуаро передергивает от возмущения и праведного гнева, и даже в ответ на рык ректор остается абсолютно безмятежным. — Чимин-ни, — с издевкой передразнивает он, — пойди прогуляйся, нам необходимо со следователем поговорить. Чимин поспешно кланяется и выходит из кабинета, где нос к носу сталкивается с Аяно. Та краснеет и опускает взгляд, а Пак наконец-то расслабленно улыбается, беря ее хрупкие бледные ладони в свои. Девушка прячет лицо в груди адепта, в то время как последний зарывается ладонью в черные, подобно смоли, волосы, проскальзывая к заостренным эльфийским ушам. — Ты мне нравишься, Пак, — неловко пищит та, еще больше зарываясь носом в складке чужого свитера. — Я уже понял, — Чим обнимает однокурсницу, неловко смеясь от собственной глупости. — Прости, что нагрубил тебе сегодня в столовой, я, определенно, был не в духе. Не знаю, что на меня нашло. Он думал, что принцесса подозревает его в убийстве, думал, что она хочет его подставить и только встретившись с ней после допроса, наконец осознал, что Аяно никогда не видела в нем преступника. Все ее действия не были продиктованы желанием отомстить, выпытать и узнать — она пыталась быть рядом, пыталась помочь, и Чимин решает, что эти отношения могут его спасти. Спасти хотя бы морально и не дать загнуться, ведь в отличие от Тао, Ли от него не отвернулась, хотя причин на это у нее было гораздо больше. — Ты мне тоже нравишься, — Пак врет, но улыбается столь искренне, что глаза девушки предательски блестят, источая то самое благоговение, которого блондин никогда ни от кого не чувствовал, впервые смакуя внутри это ощущение.

***

Тэхен испуганно оглядывается по сторонам, медленно выходя из-за угла коридора. Уже две недели он прячется от Чонгука, стараясь не попадаться ему на глаза: пришлось даже вернуться на некоторое время в общежитие светлых магов, лишь бы Гук не смог с ним встретиться и в который раз довести до белого каления. Сначала кронпринц раздражался от очередной новости, что боевик его искал, нервно кусая губы, он терпел чужие перешептывания, понимая, что идти с кем-либо на конфликт сейчас чревато. После недели такой затворнической жизни, Ким начинает замечать, что Чон больше не предпринимает попыток с ним увидеться, а потому смелости в действиях артефактора знатно прибавляется. Тэ устало двигается вдоль пустого коридора. Насвистывая мелодию, он лениво оглядывает портреты магов, диковинные статуи, высеченные из черного базальта, идет неторопливо, но все равно не замечает стоящего впереди мага, и врезается в его крепкую грудь. — Вот мы и встретились, детка, — Чонгук склоняется над перепуганным Кимом, касаясь своим носом его и позволяя рассмотреть собственные радужки неожиданно приобретшие яркий алый оттенок. — Соскучился? Тэхен взвизгивает, отшатывается резко и с грохотом падает на пол, но стараясь не замечать боли, отползает от Чона, с ужасом замечая, что тот начинает менять ипостась. Ким предполагал, что принц — не человек, но совершенно не ожидал, что он оборотень и судя по оттенку глаз один из сильнейших. Артефактор дышит через раз, губу закусывает нервно, понимая, что Гука он разозлил своим поведением не на шутку. Тот смотрит хищно, зубы скалит, и, кажется, сейчас зарычит. — Принимать истинную ипостась на территории университета запрещено, — прерывисто откашливаясь, лепечет адепт, доползая до стены и вплотную прижимаясь к ней спиной. — Видишь, детка, мы оба любим нарушать правила, — Чонгук приближается к Тэ, садится на колено, касаясь носом щеки и втягивая легкий запах адреналина, от которого зрачки невольно сужаются, заставляя парня сжаться еще сильнее. — Не бойся, я себя контролирую. Тэхен прячет загнанный взгляд, дергается невольно, когда чужие горячие губы касаются его шеи в легких поцелуях. Чон шершавым языком лижет подрагивающую жилку, мягко прикусывая, обнимает за талию, проскальзывая пальцами под форменную рубашку и свитер, ближе к плавящейся от ласк коже. Ким толкает Гука, но последний словно сего не замечает, только сжимает сильнее артефактора, крепче сдавливая его плечо. Кронпринц брыкается, дышит тяжело, отпустить просит хрипло — на грани истерики, но некромант его не слышит, потому что наконец дорвался. До кожи песочной, словно бархат мягкой, до губ желанных, от волнения дрожащих, глаз бесконечно красивых, что смотрят с вызовом — Чонгук только памятью о них и дышал, только в них свое существование и видел, забывать их себе запрещая. Принц дал Тэхену время, но именно сейчас понимает, что ни на секунду его не отпустит — всю эту академию к чертям спалит, империю Шиисинь захватит лично, но кронпринц только с ним будет. — Отпусти меня! — Тэ шипит, в плечо кусает и отталкивает со всей силы, убегая от некроманта подальше. Гук смеется, но игру принимает, за кронпринцем следует по пятам, бежит за ним, заранее зная, что поймает. Ким уже сотню раз пожалел, что на зачет отправился, себя проклинает без устали, а Чон его задумчивостью пользуется: перехватывает запястье тонкое, вталкивая адепта в первую попавшуюся аудиторию. В кабинете анатомии умертвий пусто: все экспонаты стоят в шкафчиках, окутанных черной дымкой, преподаватель явно отправился в домик, и Чонгук ехидно смеется, зная, что сюда точно никто не зайдет. Тэхен эту мысль принимает с невообразимым ужасом, начиная брыкаться и вырываться из крепких жилистых рук студиоза. Он не стесняется, ругает некроманта на чем свет стоит, наслать обещает проклятье смертельное, отравить ядом, против которого антидота нет. Боевик парня на пол опрокидывает да сверху нависает, улыбаясь заговорщически. Губы его кадыка чужого касаются, каждый миллиметр выцеловывают, отчего Тэ всхлипывает напугано, от Чона, как от огня, дергаясь. — Чонгук, пожалуйста, хватит! Мне не нравится это. — Тэ шумно дышит, уворачиваясь от пошлых лижущих поцелуев в шею, предательски выгибаясь и хныча. — Чонгу-у-ук, — стонет кронпринц своим глубоким, тягучим как патока голосом, дергая запястьями, что плотно прижаты к полу руками некроманта, — нас могут увидеть. Здесь духи-хранители повсюду, Чон, умоляю! Но Гук не слушает: к губам напротив льнет, сминая их сладко, пахом к чужому прижимается, трется, стонами упиваясь, за шлевки брюк к себе парня подтаскивая. Тот мычит, всхлипывает, когда некромант ладонью в волосы карамельные зарывается, назад их оттягивая, шею искусанную обнажая, рукой свободной отбиться пытается, лепечет устало, мол так нельзя. Чону плевать. Он на секунду замирает, услышав шаги тихие, Тэхену рот зажимает, уловить хоть звук пытается. В следующий момент, он, не говоря ни слова, хватает Тэ за запястье, втаскивая его за ширму, и пряча за своей крепкой спиной, едва различимым шепотом требуя молчать, и через минуту кронпринц понимает почему: в кабинет вплывает три фигуры. Ким зажимает себе рот ладонью, сдерживая крик, понимая кто их посетил: отступники. Холод их энергии, просачивается сквозь тело, проникает в каждую клеточку, и артефактор медленно осознает почему ни один дух-хранитель его не защитил: эти твари избавились от всех, убили каждого, кто представлял хоть малейшую опасность, а из тех существ, кто посильнее — высосали всю энергию, преобразуя ее в свою — темную, запретную. Чон вдавливает адепта плотнее, сжимает челюсть и откровенно злится, когда Тэхен носом утыкается в его лопатки, страшась лишний раз вдохнуть. Но он понимает: им нельзя себя выдать. Против одного отступника, лишь пять магов из ордена вечных могут что-то противопоставить, но не два адепта, не дошедших до третьего курса. Фигуры двигаются вдоль кабинета, шепчут нечто неясное на каком-то языке, больше похожем на шипение змеи с легкими ужимками, ходят вдоль линии столов, словно знают, что тут кто-то есть. Шаги их то приближаются, то отдаляются, и Ким всеми силами пытается унять бушующее сердце. — Я точно слышал здесь какое-то шевеление, — наконец, один из отступников переходит на язык Хиносаи. — Нам нужно найти ректора. Она будет зла, если мы ничего не сделаем, — шепчет второй из троицы, покидая пределы кабинета. За ним следуют и все остальные, а Тэхен наконец отмирает, зажимая рот ладонью, и начинает беззвучно рыдать. Чонгук медленно поворачивается к нему, обнимает крепко, целуя в макушку и шепча, что те твари ушли. Ким жмется жадно, он еще не боялся так никогда, поцелуи чужие принимает, всхлипывает тихонько и сам себе признается, что и за Гука тоже ему страшно было не меньше, чем за себя. Брюнет его слезы губами собирает, улыбаться старается, хотя внутри понимает, что если бы их заметили, он бы даже сделать ничего не смог, и это понимание приводит его в ярость. — Все будет хорошо, детка, сейчас они покинут академию, и мы уйдем тоже. Ты, главное, больше от меня не убегай. — Ничего не обещаю, — Тэ всхлипывает в последний раз, сквозь слезы улыбается, и чувствует, как от слов некроманта внутри разливается сладкое томящее чувство. И все же он дает себе слово, что по крайней мере далеко от Чонгука не сбежит.