Death suits you

В кабинет истории стремительным шагом проходит проректор академии — магистр Алерис, и приблизившись к трибуне, мрачным взглядом окидывает рассевшихся по местам студиозов. Заостренное тонкое лицо фарфорового оттенка приобретает еще большую угрозу в чертах, отчего орлиный нос выделяется ярче прежнего. Мужчина приглаживает копну черных стянутых в тугой конский хвост волос, опускает длинные аккуратные ладони на отполированную крышку, и сжимает губы в тонкую полоску. — Сегодня утром, как вам уже известно, в академии было объявлено чрезвычайное положение. — начинает мрачным тоном магистр. — Покинули наши стены все студенты из факультетов светлой магии, кроме лекарей с четвертого по шестой курс, отправились и темные маги из факультетов зоологии и артефакторики, а также боевые некроманты и ребята с практической некромантии, опять-таки кроме последних курсов. Те, кто пожелал остаться, сейчас сидят здесь. — Алерис замолкает, ожидая когда шум и беседы со стороны аудитории стихнет. — В ближайшие два дня на территорию академии прибудет орден вечных. Чимин не удивляется усилившемуся гвалту и посеянному среди адептов волнению. Он знает, что такое орден вечных, он помнит, как сам вздрагивал, просматривая свитки в библиотеке Юнги, как стирал холодный пот со лба, читая про очередную расправу этих людей над отступниками. Вечные — величайшие маги, собранные со всех уголков Междумирья, вечные — те, кто ходят по тонкой грани, за которой законность деяний сходит на нет. Единственное, что отличает их от отступников: тот факт, что души и энергию они поглощают с согласия владельца. Пак припоминает, как Юнги сам однажды рассказывал, что один из наиболее могущественных магов четвертой империи доверил ему свои силы, как одна из ведьм Висбадена подарила ему собственную энергию ценой жизни. Мин поглотил не так много душ, но их мощь окупает количество в десятки, а то и сотни раз. Аяно в этот момент тяжело вздыхает и кладет голову на плечо парня, нашептывая, мол, все будет в порядке, и тот, определенно, хочет ей верить. Хочет верить, что все наладится, что отступники не найдут старшего брата и уйдут восвояси. Девушка улыбается, пытаясь развеселить возлюбленного, тихо смеется, чувствуя касания чужих рук, задумчиво водит ноготком по ладони некроманта и, кажется, совершенно не замечает чужих злых сплетен. Ли все равно, что говорят остальные насчет ее отношений с герцогом, ей плевать, что ее считают предательницей собственной сестры и изредка — даже убийцей. Она влюблена и бесконечно счастлива, что все чувства взаимны. — Марияма сегодня придет в академию… — Аяно неожиданно отстраняется, вглядываясь в лицо адепта. — Она сказала, что хочет здесь учиться, но я думаю… Она будет наблюдать за тобой. Ее тоже обвиняют в этом преступлении, и у нее нашли в спальне книгу по приворотам. Ей необходимо взять реванш. Чимин неясно кивает, больше отвлекаясь на то, что говорит проректор, расхаживая вдоль помоста. Мужчина замогильным тоном разъясняет план дальнейших действий, намекая на то, что все оставшиеся студенты будут проходить активную военную подготовку, объясняет, что против отступников адептов ни в коем случае не выпустят, но в случае чего, те сами будут должны унести ноги. Алерис с неясным выражением лица изучает толпу, останавливаясь вдруг на Чимине, и от чего-то мрачнеет еще сильнее. — Почему сразу «реванш»? — вздрагивая, интересуется Пак. — Девицы часто балуются приворотами, особенно, если мужчина уж очень нравится. Так что… это может быть и не связано с моим делом. — Ты не понял, Чим-Чим, — Ли поджимает губы, опуская взгляд, — следователи рассматривают эту вещицу как потенциальное оружие. Ты же сам знаешь, что с помощью того приворота, который предположительно был применен на Минджу, нельзя привораживать тех, кто находится в серьезных отношениях, как, к примеру, твои с ней. — То есть ты хочешь сказать, что Марияма могла воспользоваться почти замужним положением сестры и приворожить ее к любому другому мужчине, чтобы заклятие подействовало как проклятье? — Именно, — Аяно замолкает, задумчиво смотря куда-то вперед. — Мари попытается обвинить тебя, как еще одного главного подозреваемого и теоретического претендента на трон, если мой отец завещает его тебе, как несостоявшемуся мужу и императору. Чимин смыкает губы, смотрит серьезно и совершенно не знает, что делать. Ведь ему есть, что скрывать, есть, что недоговаривать, и если это «что» дойдет до ушей Мариямы, Пак вряд ли сможет доказать свою невиновность. Блондин бессильно смеется, откидываясь на спинку стула и совершенно не замечая удивленный взгляд Ли.

***

С Мариямой Чим встречается раньше, чем планировал: девушка гордой походкой выходит из-за угла коридора, поправляя локоны светлых волос, и кокетливо повиливает бедрами в ответ на восхищенные взгляды. Заметив знакомое лицо, принцесса останавливается, в то время как некромант безнадежно вздыхает, ибо совершенно точно осознает, что разговора не избежать. — Темных тебе, Чимин-ни, — принцесса ехидно улыбается, скрещивает руки на груди и разглядывает аккуратные, ухоженные ладони. — Слышала, ты с моей старшей сестренки на младшую перекинулся… Прямо складывается ощущение, что ты ждал смерти Минджу. — блондинка тихой поступью надвигается на герцога, оказываясь максимально близко. — И, вероятно, даже мог ей поспособствовать. — И вам темных, Ваше Высочество. Я бы посоветовал вам оставить ваши умозаключения при себе. Моя совесть чиста, а вот насчет вашей я бы поспорил, ибо другого у меня объяснения нет, почему вы столь судорожно ищете виновных. Чимин удивляется сам себе и внутренне ликует, когда видит побелевшее лицо визави. Марияма отскакивает ошарашено, стискивает кулаки злобно, сдерживая ярость внутри клокочущую и собирается кинуться на парня, но руку ей на плечо закидывает Тэхен, миленько улыбаясь и не позволяя двинуться с места. — Ваше Высочество, к чему такая агрессия? Ну подумаешь, человек правду сказал… С кем не бывает. Вам стоит быть терпимее, — Ким улыбается во все тридцать два, подмигивает Чимину, и пользуясь замешательством девицы, утаскивает несопротивляющегося друга в столовую. Там Пак, наконец, понемногу отходит от слов Мариямы, а заодно соглашается с рассуждениями Аяно: ее сестрица действительно решила избавиться от него таким способом, но что самое неприятное — у нее есть все шансы на это. И некроманту впору бы смелее становиться, за свою честь бороться, но все идет наперекосяк, стоит столкнуться с реальной угрозой. У Мари взгляд надменный, мысли темные, желчью пропитанные, тщеславие ни с чем несравнимое: она к цели своей твердо идет, и в некоторой степени Чим ей завидует. Будь у него такой внутренний стержень, он явно бы остался на факультете артефакторства, явно бы не зависел от Юнги, как бы силен тот не был, и, возможно, никак не был бы связан с ненавистной Минджу, от которой проблемы назревают даже после ее смерти. — Послушай, — отвлекает приятеля Тэ, — ты должен наглее отвечать этой зарвавшейся гадине. Тебе нельзя упускать преимущество, и даже если ты убил эту чертову стерву Минджу, я все равно поддержу тебя, но только в этом случае, тебе придется перевоплощаться из жертвы в хищника, если не хочешь быть казненным. — Я стараюсь. Чимин выдавливает улыбку скупую, прячет взгляд загнанный за пеленой ресниц пушистых и предпочитает молчать. В любом случае он уже поставил на место принцессу, чтобы та не надеялась с самого начала, что ей будет легко. Блондин вдруг чувствует, как когти острые в плечо впиваются, и голову поворачивая, сталкивается взглядом с вороном Юнги. Пак смотрит в черные полные осмысления глаза и осознает страшное: Мин в опасности. Некромант выскакивает из столовой, не обращая внимание на кричащего вслед Тэхена, несется по коридорам, в итоге оказываясь на первом этаже; после через парадную дверь выбегает на улицу, стремясь в сторону леса, куда, собственно, и ведет его фамильяр. Там, в самой его чаще, на поляне, лежит магистр, из последних сил отбиваясь от трех отступников. Те кружат вокруг него, почти не применяют магию, словно и не пытаются убить — лишь доставить боль. Пак прячется за одно из деревьев, дабы оказаться незамеченным, и думает, что делать дальше. Почему-то именно в этот момент голову окутывают воспоминания о всех издевательствах, именно сейчас взгляд падает на еле заметный белесый шрам на тыльной стороне ладони, именно сейчас в ушах звучит собственный надломленный крик. Адепт жмурит глаза, старается забыть обо всем, что происходило между ним и братом, и старается сосредоточиться на том, как он может помочь Мину. Чимин — ничто против магов, поглощающих энергию других, он им даже на полприкуса мал будет, но, то ли по собственной глупости, то ли от переполняющего страха, он несется на поляну, подлетая к раненому в грудь брату. Тот лежит в одной рубахе на снегу, стискивая в руках белую ткань с расползающимся багровым пятном на ней. Замечая парня, Юнги устало хрипит: «Беги!» — сплевывая сгусток почти черной крови наземь, смотрит на того демоническими глазами с сетью вздувшихся вен. Под кожей на шее магистра расползается сеть чернильных узоров, по мере продвижения которых ректор вымученно хрипит, кусает побелевшие губы, задушено стеная. Он точно без сил: по лбу скатывается холодный пот, длинные ресницы едва вздрагивают, когда тело прошивает тупой болью, ледяные ладони то и дело сжимают горсти снега, с каждым разом все слабее, покрываются синеватыми пятнами, постепенно застывают, утопая в белых падающих с неба хлопьях. Пак зажимает рот ладонью, не веря происходящему: его брат — всегда сильный, отчаянно смелый, смотрит на него с затухающей искрой в глазах, едва различимым шепотом вторит: «Уходи!» — с трудом облизывает пересохшие губы и сжимает зубы до скрежета, лишь бы не издать и звука. Чимин не слушает: снимает с собственного пальца родовой артефакт-защиту и надевает на палец брата. Мин совсем холодный, так же как и адепт, не успевший тепло одеться: последний тратит все свои силы, чтобы создать портал для переноса, плюя на устав, в котором прописано, что учащиеся не вправе применять магию в таком ключе. Одновременно держать щит и плести телепорт не выходит: один из отступников не прикладывая сил, разрушает оба плетения, оставляя некроманта и без переноса, и без иллюзии преграды. В бледной с проплешинами руке мага возникает сгусток черной запретной магии, клубящейся с каким-то синим отсветом, пылящим неясными хлопьями пепла. Шар летит в сторону Пака, и тот едва успевает отскочить и оттолкнуть герцога, что шипит от пронзившей все тело боли. Чим решает не тратить времени, бросая под ноги отступникам амулет-дымовуху, а после наспех создавая портал и вталкивая туда магистра. Заклинание рассеивается непозволительно быстро, и Пак еле успевает закрыть проход, оставаясь с отступниками один на один, зажмуривая от страха глаза и даже не пытаясь бороться, понимая, что это в крайней степени бесполезно и смехотворно. Но в следующий миг из-за стволов деревьев выплывает смутно знакомая фигура женщины. Та облачена в черный балахон с капюшоном, из-под которого выглядывают белые, подобные снегу, укрывшему лес, волосы. Она смотрит на блондина, улыбается загадочно, и пусть часть лица скрывает маска, Чимин через мгновение узнает ее. — Миен, — шепчет он задушено, не замечая мороз, сковавший каждый сантиметр тела. — З-зачем ты здесь? Что тебе нужно?! — Давно не виделись… Видимо, Юнги тебе уже все рассказал, — отступница усмехается: губы ее трогает отвратительная улыбка, лицо неестественно искажается, что пугает Пака до чертиков. — Раз так, можно было и полюбезнее, я твоя мать, все же. Да и только благодаря мне тебя еще не казнили. — Миен становится серьезной, чуть наклоняет голову вбок и с интересом рассматривает изменения в своем сыне: тот остался таким же милым, хотя определенная доля мужества в нем, несомненно, появилась. — Это отлично, что ты здесь, я уж думала, ты не выйдешь из укрытия и оставишь своего братца на растерзание нам. Чимин сжимает губы в тонкую полоску, старается на мать не смотреть, но когда приближаются отступники, заставляет себя подняться и бежать. Скрыться все равно не выходит: Пак оказывается сбит первым же заклинанием и едва успевает выставить руки, прежде чем упасть лицом в снег. Его насильно переворачивают на спину, и в этот момент Миен неторопливым шагом ступает навстречу. Чимин смотрит с нескрываемым ужасом, пока его тело не пронзает жгучая боль: она растекается к самым кончикам пальцев, бьет точно в голову, заставляя сдавленно вскрикнуть. Женщина словно не замечает: посылает второй импульс, отчего некроманта буквально выворачивает; он мечется в агонии, тяжело дышит, изредка срываясь на полные страданий вопли. Чим совершенно не предполагал, что ментальное вмешательство на нем применят так быстро. Он вымученно рычит, сжимает в ладонях снег, корчится от боли, отчего бледное лицо краснеет, и выступает венка на лбу. В виски ударяет с новой силой, и блондин, не сдерживаясь, кричит, переворачиваясь на бок, хватаясь ладонями за голову и пытаясь уменьшить страдания. Это не помогает. Отступница напирает грубее, шепча новое заклинание, от которого в ушах адепта застывает звон, настолько громкий, что барабанные перепонки не выдерживают, и кончики пальцев Пака окрашиваются в алый. Постепенно Чимин обмякает: глаза застилает пелена слез, конечности предательски подрагивают от усталости и больше не слушаются. Некромант устремляет остекленевший взгляд в небо, на задворках сознания отмечая, что даже не успел попрощаться с Тэхеном и не успел поблагодарить Аяно за всю помощь, что та оказала, в ущерб собственной сестре. Сквозь пересохшие потрескавшиеся губы выходит едва заметный клубок пара. Миен лениво смотрит, изучая мысли и воспоминания сына, а затем покидает чертоги его разума, замечая, как разъезжаются согнутые колени Пака, и текут по вискам холодные слезы. — Я знаю, что это больно, но мне нужно было знать, что произошло, пока я не контролировала процесс. — констатирует женщина, тяжело вздыхая. — Что ж, ты наломал столько дров, что, пожалуй, придется оставить твоего идиота-братца в живых. Хотя этот ублюдок не достоин иметь с тобой одну кровь. Но знаешь, этот твой ход с Аяно — поистине гениальная вещь, прямо могу похлопать, — отступница дарит сыну скромные аплодисменты. — Но ты не должен упускать эту девочку. — «Этот ублюдок», — хрипит Чимин, болезненно морщась и пропуская мимо ушей последние сказанные слова, — в-в отличие от т-тебя меня не оставил, и терпел в-все это время, хотя и имел поводы н-ненавидеть. — перед глазами все плывет, голос предательски дрожит, и Пак чувствует, как немеют от холода конечности, но понимает, что сил не хватает даже на то, чтобы шевельнуть пальцем. — Оу, а твое растление относится к категории его терпения? Или та ночь между вами была по взаимному согласию? Наверное, от количества взаимности ты и рыдал в плечо своему высокородному шиисиньскому дружку… Чимин-ни, я советую тебе быть поласковее, ибо, повторюсь, только благодаря мне твоя кровь не окрасила столичную гильотину, а твоя смерть не позабавила ликующую толпу. — Т-ты к этому как о-относишься? — А ты думаешь, кто поспособствовал тому, чтобы у Мариямы нашли книгу приворотов? Эта девица умнее, чем ты можешь себе представить, и она так бы просто не попалась. — отступница звонко смеется, скидывая капюшон, и подставляя лицо хлопьям белого снега. — Знаешь, Чимин-ни, убийство прошло слишком гладко, чтобы следователи могли пойти по горячим следам, но ведь сам понимаешь: им надо кого-то обвинить, а идеальная мишень для этого ты — юный герцог, который не может за себя постоять, и Марияма, которая уже попадалась на попытке убийства кронпринцессы. Только вот твоя соперница по-любому сможет обвести вокруг пальца, а что делать тебе… Пак надломлено смеется, стараясь не замечать рези в пересохшей глотке и уколов во всем теле. Он не верит Миен: не верит, что все настроены против него, но отчего-то понимает, к чему та ведет, когда замечает многозначительную улыбку, украшающую бледное лицо. Чимин и сам об этом думал: единственная надежда сейчас это Аяно, чувствами которой некроманту придется умело манипулировать. В конце концов, если адепта обвинят в убийстве, Юнги тоже может от этого пострадать, вплоть до утраты титула и имущества. — Ты все верно понимаешь, Чим, так что подумай над этим, хотя, когда память к тебе вернется, я уверена, что по-иному ты и не поступишь… И да… тот артефакт Мора, что дал тебе этот сопляк, отдай мне. Я о нем позабочусь.

***

Пак устало приоткрывает глаза, лениво оглядывается вокруг и замечает, что находится в коридоре ректорского домика вместе с Юнги, который до сих пор не очнулся: он лежит белый, подобно фарфору, покоящемуся в серванте, еле дышит с легким похрипыванием, грудь его рвано вздымается, но рана постепенно затягивается, как и свойственно всем демонам. Чимин приподнимает брата, закидывая его руку себе на плечо, и медленно тащит его до комнаты, где с трудом укладывает на кровать, снимает с него пропитанную кровью рубашку и направляется за тканевыми повязками и настойкой, чтобы промыть рану. Магистр почти не реагирует, вены вокруг его глаз до сих пор черные и вздутые, и это напоминает Чимину ту ночь, когда этими самыми глазами брат смотрел на него, втрахивая с особым удовольствием в постель. Блондин поджимает губы, старается не думать о плохом — вытирает багровое засохшее пятно, растирает настойкой кожу, и только замечая шевеление со стороны ректора, задумчиво смотрит на того, перебарывая, скребущее чувство внутри. — Все хорошо, магистр, вы в безопасности. — равнодушно констатирует Пак, накладывая повязку и пальцами касаясь чернильного узора проклятья под кожей некроманта. Адепт смотрит на разросшийся похожий на паутинку орнамент и понимает, что проклятие относится к разряду смертельных, понимает, что Мин умрет, если в ближайшие пару дней, если ничего не предпринять. И от мысли, что, возможно, ректор заслуживает оказаться в могиле, Чимин ошарашено отскакивает от последнего, роняя на пол мокрую повязку. Невольно он поворачивается в сторону зеркала и испуганно замирает, сталкиваясь взглядом с Миен, стоящей у самого окна, позади. Она расслабленно приподнимает краешки губ, не говорит ни слова, но блондин чувствует все то, что она передает своим молчанием, когда маниакальная идея убить брата вновь всплывает в голове. Когда вновь в памяти всплывает надменная улыбка и мысли об Аяно, которая, собственно, не заслуживает быть средством для достижения цели, но которым, скорее всего, она будет. Юнги слабо касается пальцами руки Чима, не сжимает даже, ибо сил нет, хрипит, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но ничего не выходит. Чимин успокаивается, опускает голову магистру на грудь, слушая слабое рваное дыхание, ректор скользит дрожащей ладонью вдоль шеи, зарывается в пшеничные волосы, измученно замирая. Он мало что понимает, находясь в неясном бреду, но от этой нежности, сердце Пака сладко трепещет, и он хочет верить, что его брат изменится, хоть немного станет добрее. — Тебе нужно спать, Юнги, — Пак приближается к болезному лицу, вглядываясь в черные, как бездна глаза, — проклятье забирает у тебя все силы. Адепт грустно улыбается, убирает взмокшую прядь со лба брата и гладит потеплевшие щеки. Тот почти не отзывается на заботу, но и не пытается ее избежать, все также устремляя взгляд на блондина. Он смотрит в ответ и пытается казаться сильнее, хоть и понимает, что выходит это из рук вон плохо. — Ты… — хриплым голосом тянет магистр, — т-ты должен б-был бежать… Она т-теперь тебя не ос-ставит… — Мин тяжело кашляет, стараясь крепче сжать маленькую ладошку. — Т-ты дол… — он на миг замолкает, собираясь с силами. — Должен б-был бежать… Вся остальная речь магистра походит на несвязный бред, из которого Чимин понимает, что Миен будет влиять на его разум, будет помыкать сознанием и волей. Но даже не это Пака пугает больше всего: чернильный узор на теле Юнги проступает ярче, медленно затягивает каждый участок кожи, что означает лишь одно — времени у адепта на поиски антидота все меньше.