Death suits you

Пак просыпается от тяжелого, вымученного стона, устало вздыхая; встает с кресла, откладывает на рядом стоящий столик книгу по проклятьям, подходит к кровати, где покрытый испариной с ярким пунцом на щеках лежит ректор. Грудь его слабо и рвано вздымается, черные, как смоль, волосы разметаны по подушке, и сам герцог едва понимает, что происходит с ним в эту минуту. Он мечется в лихорадке, постель его пропитана потом, и сам он почти не открывает глаз, лишь изредка размыкает потрескавшиеся губы, лишь изредка сдавленно стенает от боли. Чимин смотрит с ужасом, как некогда темно-голубые вены сейчас, будто пропитаны чернью, и эта «чернь» неумолимо перетекает даже к самым маленьким капиллярам, отравляя организм. — Магистр, — шепчет блондин надломленным голосом, кусая дрожащие от волнения губы, — может быть… вам принести воды? И затем, совсем не слушая чужого хрипения, бежит на кухню, где вновь достает из шкафчиков полотенца и настойки, в суете хватает со стола кувшин и возвращается обратно в спальню. На секунду адепт замирает, вглядываясь в идеальный профиль мужчины, пусть и с явным осадком хвори на тонкой алебастровой коже. Чимин медленно мажет взглядом по сильным красивым кистям рук со вздутыми жилками, по крепкой шее с острым адамовым яблоком, иногда дергающимся, дающим понять, что Юнги еще в сознании. Пак, кусая изнутри щеку, приближается к брату, стягивая с того одеяло и разрывая на груди пропитанные кровью тканевые повязки. Рана ректора, находящаяся под ними, затянулась, оставляя после себя лишь крупный яркий рубец, рассекающий, и без того потрепанную в сражениях, плоть. Блондин приподнимает голову Мина, заставляет его смочить горло парой глотков воды и после укладывает обратно, обтирая влажным полотенцем тело, смывая с него присохшие багровые сгустки. Магистр медленно приходит в себя: ресницы его дрожат, и через мгновение лихорадочно блестящие темные глаза бездумно разглядывают лицо Пака, лениво переходя от одной черты к другой. Чимин смотрит с нескрываемой нежностью в ответ, едва касается дрожащими пальцами горящего лица и неловко замирает, когда ректор выдает очередной болезненный стон. — Ты… — силясь хрипит Юнги. — Т-ты спасаешь м-меня несмотря на в-все то, что я с т-тобой сот… — в горле пересыхает, но он заставляет себя договорить, — сотворил. Чимин поднимает голову, смотря в сторону окна, где вновь стоит перед ним силуэт матери. Та едко ухмыляется, тарабаня пальцами по предплечью и изумленно выгибая бровь: она право удивлена словам Мина, особенно поражена, что этот мерзопакостный демонический выродок ни разу не врет, глядя в глаза ее сына. А сын, подобно побитой, но преданной псине с трепетом улавливает минуту чужого откровения, внимая робким и столь слащавым словам. Пусть в бреду, но магистр извиняется перед братом — хрипит, срывается на кашель, но заставляет себя выдать усталое: «прости.» — Т-ты вытаскиваешь м-меня из рук см… смерти, хотя я э-этого вовсе н-не зас-служиваю… — Давай же, скажи, почему делаешь это! — Миен стискивает ладони в кулаки, испытующе смотря на Пака. — Скажи ему, почему он еще не сдох! — отступница заливается отвратительным звонким смехом, наблюдая за страданиями магистра. — Ах, что же с ним будет, как только он узнает, что его братик защищает собственную шкуру… Будет ли он так мил с тобой? — Может быть ты и правда этого не заслуживаешь, и я не буду лгать: мне всегда будет страшно смотреть тебе в глаза, но так случилось, что кроме тебя у меня нет никого… Пак в сторону матери совсем не смотрит, зарываясь ладошкой в копну взмокших волос брата, укрывая продрогшее тело одеялом и разглаживая неровности на шелковой ткани. Блондин кончиком носа задевает сосредоточенную складку меж бровей, губами касаясь горячего лба, беспомощно прикрывает глаза и… плачет. Горькие слезы смачивают ресницы, катятся по щекам и крупными каплями орошают чужую кожу. Чимин всхлипывает, сжимает в трясущихся ладонях наволочку от подушки и начинает рыдать еще громче, когда сухие уста сцеловывают влагу с его подбородка, и до ушей доносится такое родное: «это не стоит твоей грусти». Миен на это смотрит с презрением: ладони ее непроизвольно сжимаются в кулаки, черты лица заостряются, и она, кажется, готова убить их обоих, чтобы не видеть этой мерзкой картины, но вдруг в голову приходит единственная приятная мысль, которая возвращает утраченное душевное равновесие: все, что они имеют, будет с ними недолго. Отступница с улыбкой представляет полные боли глаза сына, когда тот узнает все тайны о своем брате, всю подноготную… и в очередной раз разочаруется в нем. И как уверена женщина: бесповоротно. А пока Пак пусть целует, пусть обнимает, пусть любит безропотно — от того боль ярче будет, от того предательство хлеще ранит, и потому сил оправдывать Мина у него не останется. Отступница исчезает. Чимин дожидается, пока магистр уснет, аккуратно накрывает его одеялом и отправляется в академию, где с ним обещал встретиться преподаватель по проклятьям — господин Дунгаль. В кабинете блондин встречается не только с ним: у преподавательского стола расположились четыре фигуры, одетые в черные плащи, плотные брюки и сапоги до колена, и активно жестикулирующий проректор. Адепт тихонько стучит в дверь и проходит внутрь, стоит проклятийнику кивнуть в его сторону. — Адепт Пак… — тянет задумчивым голосом магистр Алерис, бросая измученный взгляд на последнего. — Вы выглядите усталым… впрочем, события к другому не располагают, — сам себе кивает мужчина, поправляя высокий ворот черной рубашки. — Так что произошло с многоуважаемым ректором? — Он за этим и пришел ко мне, Ваша Милость, его брат проклят, и я обещал ему помочь узнать, что за проклятье лежит на светлейшем… — обращается старичок к проректору, затем кивая Чимину и подходя с ним к заваленному книгами столу. — Вы, адепт, не падайте духом и лучше присядьте… — Дунгаль замечает замешательство студента и стремительно подводит того к стулу. — Присядьте, присядьте! Блондин опускается на мягкую бархатную обивку, сцепляя руки в замок и наблюдая за профессором, что кажется ищет в себе силы сказать нечто ужасное. Некромант взгляда от пола не поднимает, все куда-то вниз смотрит, но терпеливо ждет, надеясь, что Юнги еще можно хоть как-то помочь. — На вашем брате лежит «Объятья пламени» — смертельное проклятье двенадцатого уровня, которое заставляет все тело чернеть, и впоследствии оставляет от него лишь обуглившийся труп. У вашего брата остается дня три максимум и… Ни в одной книге нет информации, как избавиться от эдакой напасти. — Монсеньор, — обращается к отчаявшемуся Чимину один из людей в черных одеяниях, представляясь членом ордена вечных, — ваш брат может хранить информацию об этом проклятье у себя в библиотеке. Он часто работал над запрещенным разделом магии, и что-то подобное, возможно, найдется у него в заметках. Пак поднимает взгляд на мужчину. У того бледное лицо со шрамом на левой щеке, глаза черные, словно ночь безлунная, лицо вытянутое, но мощное, губы тонкие, чуть обветренные. И несмотря на весь пугающий вид, блондин смотрит с благодарностью, робко кивает на предложение и просит открыть ему портал. Но перед этим он уходит к себе в комнату, отыскивает артефакт, над которым упорно работал два года и возвращается к Юнги. У того в спальне тишина гробовая, хоть там и сидят вечные — каждый из магов нарушает ее лишь по делу, после снова вглядываясь в белое, словно снег, лицо боевого товарища. Чим здоровается с присутствующими, шумно выдыхает и тихой поступью приближается к кровати брата, опускаясь на мягкую постель. Одеяло с шуршанием опускается вниз, адепт достает из сумки артефакт — массивную цепочку из латуни и мельхиора с вкраплениями альмандина и крупной каплей лунного камня в середине, надевает на шею Юнги и тихо шепчет заклинание-активатор. — Лучше меня выгонят за незаконное создание артефактов, чем я буду ненавидеть себя за то, что не смог его спасти… — Пак поворачивается в сторону вечных, внимательно наблюдавших за ним. — Я не знаю, поможет ли ему эта вещь, поскольку я так ее и не проверил на человеке, но по идее артефакт должен перерабатывать энергию проклятия в жизненную. Юнги станет немного лучше, но это до тех пор, пока цепь впитывает в себя гнилую магию и очищает ее, но когда черни в ней станет слишком много — она разрушится. Я должен за это время успеть найти антидот… — Мы никому не расскажем об артефакте, — говорит самый высокий из мужчин, складывая руки на груди. — Вам стоит поторопиться, юноша, а мы пока побудем с нашим приятелем. — Благодарю.

***

— Почему?! Почему у тебя нет ничего об этом проклятье?! — кричит в пустоту Чимин, переворачивая содержимое полок библиотеки брата. — Я должен спасти тебя… — сорванным голосом шепчет он, оседая на пол. — Почему ты и шанса мне на это не даешь? В одном из тайных отсеков блондин находит личный дневник Юнги, но там кроме слишком уж интимных размышлений и четырех вырванных непонятно откуда листков, которые тактично остались непрочитанными, ничего нет. Некромант медленным шагом приближается к окну, отодвигает тяжелые портьеры темно-терракотового цвета и смотрит на улицу, где кругом все застелено снежным полотном. Слуга очищает от снега вымощенную камнем дорожку, конюх о чем-то переговаривается с помощницей повара — эти незначительные вещи вызывают внутри неясный трепет, отчего блондин еще больше сокрушается, нервно задергивая портьеры и задувая свечи в канделябре. Единственный шанс Пака: обратиться к матери Тао — величайшей проклятийнице Хиносаи, которая возможно сталкивалась с напастью, постигшей Юнги. Чимин выходит из поместья, не без странного томящего чувства плетется в конюшню и выводит оттуда самого ретивого жеребца, коего быстро для него собирают, седлает и открывает портал, через пару мгновений оказываясь у дремучего леса. Там, в самой его глубине, находится огромный замок, принадлежащий Хуану и его матери. Чимин удивлен, что смог попасть сюда — в другую империю после того, что между ним и Цзытао случилось, но отбросив все сомнения, Пак подгоняет коня, и они идут к заснеженной чаще. Когда адепт был совсем юн, он играл здесь с Тао: они бродили меж вековых стволов сосен, словно подпирающих небо, слушали пение весенних соловьев и изучали вместе с матерью принца древние запрещенные проклятья. Последнюю Чимин запомнил особенно ярко: это была милая женщина с легкой едва слышимой походкой, немного нескладная, угловатая, с робкой улыбкой на тонких губах и нежными маленькими ручками. Она была необычайна умна, знала несколько языков, была гением в проклятиях и их теории. Этим она когда-то и привлекла императора — отца Тао — этим же впоследствии и оттолкнула: Лин обвинили в смерти одной из фавориток правителя и без разбирательств сослали на окраину империи, где, собственно, она теперь и живет. Конь рысцой бежит по едва протоптанной снежной тропке, громко ржет, заставляя встрепенуться спящую природу — и в целом выдает абсолютное счастье первой прогулкой с хозяином. Пак ободряюще хлопает скакуна по крепким бокам и в ответ слышит умилительное фырканье: жеребец постепенно переходит на галоп, стремительно приближаясь к каменным воротам огромного добротного замка. Это, конечно, не официальная резиденция правителей, где размахам позавидует даже Юнги с его личным имением, но тем не менее одна атмосфера в этом маленьком волшебном мирке полностью окупает отсутствие вычурности и показательной роскоши. Чимин на удивление без происшествий попадает в замок, где прямо у широкой лестницы с мраморными ступенями и перилами он видит Сяо — сестру Цзытао — с которой тот находится в достаточно напряженных отношениях. Девушка поправляет роскошное платье из парчи с явными отголосками восточного стиля, заправляет за ушко платиновые волосы и с нескрываемым интересом глядит в сторону некроманта. — Приветствую вас, Ваше Высочество, — Чим подходит ближе, целуя в поклоне предоставленную принцессой ладошку, — чудесно выглядите. — Ах, монсеньор, и вам дней темных. — наигранно сладким голоском лепечет та. — Соболезную вам с вашей утратой… — девица смаргивает выступившие слезы, театрально вздыхая. — Минджу ведь и моей подругой была, мы… мы так дружили. Впрочем, она ведь, наверное, поведала вам об этом? — Мы не были с ней так близки. Наш брак был основан на взаимовыгодных началах. Пак отзывается сухо, но его улыбка — такая мягкая, кроткая, вызывает в Сяо неподдельное счастье и еще более неподдельный… интерес. Девушка смотрит на некроманта, кокетливо посмеивается, и совершенно бесцеремонно подхватывая его под руку, ведет за собой. Ее совсем не смущает собственное сословие, правила приличия и, кажется, в этом месте она чувствует себя по-настоящему свободной, раз не считает необходимым держать дистанцию. — В-ваше Высочество, — дергается Пак, пытаясь вразумить королевскую особу, — я приехал по важному делу, мне необходимо к вашему брату. — К несчастью, монсеньор, я вас туда и веду… Но… надеюсь когда-нибудь вы и меня навестите. А я буду ждать. Сяо мило улыбается, протесты Чимина, мол, он сам дойдет, не слушает — доводит его до кабинета, входя первой и встречаясь взглядом с Тао, шипит в его сторону нечто, полное ненависти, и упархивает восвояси, требуя фрейлин устроить «что-нибудь веселенькое». Пак наедине со стихийником остается, как подступиться — совершенно не знает. Очевидно некроманту нельзя возвращаться ни с чем, нельзя просто развернуться и уйти, даже если безумно хочется, поэтому он молча стоит, вглядывается в уставшее, осунувшееся лицо и просто подбирает слова. — Светлых вам дней, Ваше Высочество… Я бы вас не смел просить после всего произошедшего между нами, — облизывает сухие губы Пак, — но мой брат проклят, и ему осталось совсем немного… Только ваша маменька может ему помочь. — Моя мать больна. Она тебе вряд ли сможет чем-то помочь, а вот я, так уж и быть, помогу, — Тао приближается к стеллажу с книгами. — Чем прокляли твоего брата? — «Объятья пламени» — проклятье двенадцатого уровня, как ты понимаешь, смертельное… У нас есть около суток-двух — больше магистр не протянет. Тао засучивает рукава рубашки и подходит к самой дальней полке, перебирая корешки старинных книг и древние рукописи. На Пака он старается не смотреть, хотя безумно хочется: хочется увидеть его глаза бесконечно красивые, губы чувственные с маленькими трещинками, едва заметными, пальчики миниатюрные, почти детские, но он стискивая зубы, просматривает фолианты, вчитывается в содержимое и убирает обратно. Нужная книга находится не сразу: ровно в тот момент, когда Чимин окончательно теряет надежду, опускаясь к самым нижним полкам и безнадежно разыскивая нужное там. — Проклятье «Объятья пламени» — одно из наиопаснейших проклятий, применяемое зачастую отступниками с использованием катализатора, — Тао резко останавливается, поворачиваясь в сторону Чимина. — Это сделали с твоим братом отступники? — Да. — Получается, они применили катализатор, и твоему брату отмерено гораздо меньше, чем день-два… — Тао вновь опускает взор в написанное, внимательно разыскивая рецепт антидота. Пак в этот миг задумывается: почему Миен не использовала катализатор? Она ведь его точно не применяла, ибо в ином случае Мин бы давно отдал душу Беладонне. Почему отступница позволила остаться герцогу в живых? Ведь она явно хочет смерти Юнги: неужели это не было лучшим шансом избавиться от него? Быть может, мать на самом деле преследует совершенно иные цели? Некромант мотает головой, подходя ближе к Тао, и вместе с ним принимается изучать содержание рукописи. Хуан тяжело сглатывает, стоит Чимину неловко задеть его пальцем, почти его не слушает, когда тот что-то возбужденно лепечет, наблюдая лишь за движением пухлых карминовых губ, расстегивает верхние пуговицы рубашки, когда воздух становится слишком тягучим от этого робкого дыхания рядом. Чим даже в его сторону не смотрит, изучая рецепт, но принцу уже трудно, когда дрожат чужие ресницы, когда слишком мило дергается маленький носик. — Я нашел. Вот он этот рецепт! — Пак широко улыбается, указывает пухлым пальчиком на одну из строчек и бесконечно счастливо смотрит на Тао. Они оба идут в лабораторию Лин, достают нужные ингредиенты, и принц наконец может свободно выдохнуть: работа его отвлекает от бывшего приятеля, заставляет думать о том, сколько веточек необходимо положить в кипящий котелок, сколько мертвой воды налить и сколько капель молока добавить. Чимин очищает терн от кожицы, растирает его до кашицы и бросает к остальным ингредиентам. Он верит, что это поможет, верит, что Юнги будет жить, и больше он не позволит Миен к нему приблизиться.

***

— Что я могу для тебя сделать? — блондин смотрит наивно, ладнои его крепко сжимают бутылек с антидотом, и Тао хочется взвыть от вида самого прекрасного герцога, но вместо этого он подходит к нему, склоняется над чуть дрожащими губами и с неподдельным трепетом целует. Пак дышит, как котенок, громко, за складку рубашки на груди хватается, всхлипывает в мягкие уста по-детски, протяжно стонет, когда чужие руки обвивают талию и прячет загнанный взгляд за пеленой трепещущих ресниц. Ладони Хуана проходятся по ребрам герцога, спускаются к выпирающим косточкам таза, гладят, царапают чувствительную кожу, язык юрко скользит по приоткрытым припухшим губам и спускается к шее. Тао не может насытиться таким податливым Чимином, не может остановиться, когда подхватывает его под ягодицы, прикусывает пульсирующую жилку на шее, слышит в ответ несдержанные всхлипы и чувствует маленькие пальчики на собственных широких плечах, что с таким упоением крепко стискивают рубашку. — Тао, мы не можем! — шепчет некромант, едва не роняя бутылек с антидотом. — М-мне надо идти… Адепт спрыгивает на пол, блестящими от слез глазами смотря на стихийника. Паку слишком жаль: жаль от того, что это их, скорее всего, последняя встреча, жаль от того, что и поцелуй этот — последний. Они так отвратно разошлись, наговорили столько всего друг другу… Чимин теперь понимает, почему Тао не мог его защитить, горько только, от того что слишком поздно. Маленькая ладошка скользит по чужой щеке, блондин робко встает на носочки, чтобы запечатлеть короткий поцелуй на чужих устах. — Я не люблю тебя, Тао, но я бесконечно благодарен тебе за все…