Death suits you

— Отличное вино, не так ли? — Чимин улыбается, делая вид, что тоже пьет, но в действительности смотрит за маленькими ленивыми глотками Минджу. Девушка медленно осушает бокал, еще не догадываясь, что он — последний в ее жизни, как и кроткий шумный вдох: Пак равнодушно наблюдает, как падает девица на пол, утягивая за собой скатерть, крепко сжимая в ухоженной ручке плотную ткань, как синее платье с шуршанием оседает на ковре, и как тухнет огонек в светлых некогда живых глазах. Ли прикрывает веки, кряхтит в последний раз что-то невнятное и более не шевелится. Адепт подходит к столу, выливает алкоголь из своего стакана в бутылку и закупоривает ее, пряча за пазуху. Вдруг на плечо ложится чья-то ладонь, и некромант с улыбкой встречает пришедшую Миен, оглядывая ее своими черными глазами с сетью вздувшихся вен. — Ты молодец, — отступница улыбается совершенно искренне, радуется, что освободила из сына внутреннего демона, дабы убить девчонку. — Смерть — меньшее, что заслужила эта дрянь… — с грустью та опускает взгляд на остывающий труп и вдруг осознает, что сам ее мальчик никогда бы на такое не решился: Чим слишком светлый, добрый и мягкий, он терпел бы до последнего эльфийку, вот только сущность внутри него сокрыта темная, жестокая и своевольная. Эта сущность любит смерть и страдания, эта сущность любит секс и похоть, эта сущность ломает своих хозяев, делает их рабами… заложниками низости и грязи, которой является сама. Отступница вдруг представляет Юнги, вспоминает, как тот пытался бороться со своим демоном, как выл от боли, когда вены вокруг глаз вздувались и наливались чернью — обороты первое время ему давались через невыносимые муки, и несогласие с демоном уничтожало его изнутри. Позже Мин смирился - Миен в тайне догадывалась, что герцог ушел на войну не только для того чтобы восстановить светлое имя своей династии, но в первую очередь для того, чтобы оправдать неконтролируемую жажду убийств. — Я наложу печать на твоего демона, — отвлекаясь от мыслей, шепчет Миен, — сейчас ты избавишься от улик, а после вернешься в постель и все забудешь. Твоя задача: выйти сухим из воды, так что постарайся меня не подвести…

***

Пак просыпается от собственного крика и понимает, что совершенно ничего не видит: глаза его, словно в лаву опущенные, жгут, болят, по щекам бегут горючие слезы, делая еще хуже. Чимин воет, давит на веки подушечками пальцев, дерет кожу чуть отросшими ногтями, и лишь чувствуя теплые объятья смягчается: всхлипы становятся тише, рыдания — почти бесшумными, мальчишка жмется к чужой груди и уже не считает Юнги (по ощущениям точно он) таким чудовищем, потому что сам оказывается не лучше. Мин без единого слова укладывает брата в постель, укрывает одеялом и, присаживаясь рядом, требует успокоиться. Чим в ответ стирает слезы, беспомощно вглядываясь в пустоту: перед глазами непроходимая чернота, вся верхняя часть лица пульсирует, горит, и эта боль никуда не уходит — лишь посекундно усиливается. Тело прошивает судорогой с каждым всплывающим в памяти отрывком той ночи, плечи содрогаются в рыданиях, стоит только услышать где-то на периферии тихое шуршание платья — Чимин не желал ей смерти, он не хотел, чтобы все случилось именно так, но понимая безвыходность ситуации, он задушено воет, не в силах подавить истерику. — Э-это я с-сделал, — всхлипывая, шепчет блондин, — э-это я у-убил ее… — каждое слово дается ему с огромным трудом, но заглушая плач, он заставляет себя закончить мысль. — Мил-лостивая Б-беладон-на, эт-то я уб-бил ее… Пак прикрывает ладонями лицо и жалобно скулит, размазывает слезы по щекам, громко всхлипывает, не позволяя Юнги себя успокаивать. Последний безучастно молчит, на автомате поглаживает брата по голове, о чем-то думает и совершенно не обращает внимания на чужие попытки увернуться от прикосновений. — Я не верю, что в своем привычном состоянии, ты способен был убить даже такую дрянь, как Минджу… Чимин пару раз шмыгает носом, прежде чем начать свой рассказ. Он то и дело срывается на плач, затравленно воет, пряча лицо в ладонях, но успокоившись вновь продолжает повествование под редкие кивки брата. В конце концов Мин осознает, что адепт столкнулся с неизбежным: демон проснулся и теперь с его сущностью придется уживаться, считаться с ее мнением и где-то наступать себе на глотку. - Это рано или поздно должно было случиться, - некромант неторопливо тянется к прикроватной тумбочке откуда достает небольшую склянку, - ты ступил на путь некроманта и рано или поздно твои руки окрасились бы чьей-то кровью, а твоя демоническая сущность проснулась бы. Это не так плохо, Чимин. Демон будет защищать тебя, он даст тебе такую силу, перед которой любой падет ниц. - мужчина набирает в пипетку немного лекарства, поочередно закапывая его в каждый глаз брата. - Наши предки положили свои жизни на то, чтобы в свое время заключить договор с демонами, и уж точно не думали в тот момент о сочувствии к ближним. — Но… я не хочу быть таким… — чувствуя легкое жжение, шепчет Чимин. Мин кривит рот в неестественной улыбке, удивленно вскидывая бровь: определенно, он не ожидал от братца чего-то другого, но все также слова последнего звучат до смешного наивно. Магистр снисходительно смотрит на чужие маленькие пальчики, сжимающие край одеяла, на пустой, но в то же время вполне осмысленный взгляд, и беззастенчиво смеется, потирая переносицу. — Придется. — наконец подытоживает герцог. — Эта клятва держит на плаву наш род уже пару тысяч лет, и нет ничего плохого в том, что в один прекрасный момент ты избавишься от кого-то, чтобы накормить сущность. Выживает сильнейший. Но, конечно, же ты можешь поступить по другому и тогда демон сожрет тебя. Чим замирает, обдумывая слова брата: если он будет отрицать это существо внутри себя, то оно уничтожит его. Если он не будет его кормить, оно вырвется наружу и начнет питаться самостоятельно и уже без ограничений. Герцог чувствует, что не может спустить крючок и принять другое «Я», но еще хуже осознавать, что это непринятие может обойтись в сотни раз дороже. Вымученное согласие с судьбой, тонет в новом порыве рыданий. — А как... как ты стал демоном? — Ситуация до жути тривиальная: поглотил своего близнеца. — Юнги вспоминает редкие истерические припадки Леи, после которых магистру стало известно, что его мать ждала двух малышей и едва ли не сошла с ума, когда на свет появился только один. - Матушка винила себя: сколько слез ей было пролито по неродившемуся сыну, а сколько молитв она вознесла Беладонне... не счесть. Стоит признаться, мне даже казалось, что изредка Лея винит в этом и меня, пусть в самом деле, я никоим образом не мог контролировать свои действия. — Неужели она говорила тебе об этом? — Чимин позволяет себе задать этот вопрос, словно внутренне зная, что Юнги, в эту минуту такой откровенный, на него ответит. — Не то чтобы... Об этом скорее говорил отец, в порыве ярости признаваясь, что презирает меня и ненавидит за то, что я убил своего брата, который, в самом деле, мог бы оказаться полезнее меня. — Прости… — виновато шепчет Чим, на что Юнги равнодушно отмахивается и отчего-то замирает, разглядывая брата, который превращаясь в демона, все равно умудряется походить на испуганного олененка, отставшего от матери. Пак всегда был таким — робким, беззащитным, слабым, его всегда хотелось развратить, всегда хотелось напугать еще больше чем есть, и Мин понимает, что с последним всегда справлялся на отлично, и даже сейчас… он вдыхает этот запах - мягкий, чуть терпкий и сладкий, он давит подобие улыбки, но выходит гротескно, потому что в голове только одно: желание овладеть. Юнги сдается… Он тянет ладонь к мокрой щеке, льнет губами к чужим и с садистким наслаждением наблюдает, как жмурится от страха Чимин — герцог так его извел, так изранил, искалечил, что каждое прикосновение для этого маленького очаровательного существа сопровождается неподдельным ужасом. Невыносимым ожиданием боли, унижений и ненависти. Ведь брат априори не способен на что-то хорошее. — Хочешь меня оттолкнуть? Не стоит. - пальцы некроманта с силой давят на пухлые губы, заставляя приоткрыть рот. - Сейчас ты все равно не сможешь сбежать, а я не пытаюсь сделать тебе больно. - Юнги оставляет легким поцелуй на выступающей части плеча, возбужденно выдыхая. - Как же ты пахнешь, детка... Так сладко... Думаешь, мне хочется с тобой сражаться? Хочется заламывать тебе руки, вжимать лицом в кровать и с упованием насиловать? Уж точно не так часто, как ты об этом думаешь. Блондин вслушивается в эти слова и испуганно замирает. Он судорожно думает о том, что будет, начни он сопротивляться, и понимает, что лучший вариант сейчас: послушать брата. В конце концов, кроме последнего никто не будет вытаскивать его из тюрьмы, никто не будет оправдывать, и никто не прикроет его, зная, что он совершил. Чимин расслабляется, чувствуя, как Юнги нежно вжимается в его губы, скользит ко лбу, целуя по-особому целомудренно, шепчет что-то о сладости кожи и об ощущении какого-то священного благоговения в этот миг. Чимин прикусывает внутреннюю сторону щеки, ощущая горячий язык на своих ключицах, шее и груди, мягко стонет, раздвигая дрожащие бедра и позволяя простыни обнажить покрытое испариной тело. Пак зажимает себе рот ладонью, второй беспомощно хватается за одеяло и выгибается невероятно сильно, когда кожу в самых чувствительных местах нежно выцеловывают. Мин, облизывая пересохшие губы, хрипло признается, что возбуждение Чимину к лицу: ведь так чувственно вспыхивает доселе бледные щеки, так волнительно вздымается в меру широкая грудь, так трепетно поджимаются пальцы на ступнях. Юнги думает, что касается совершенства. А совершенство бесстыдно раскидывает ноги шире и своим богоподобно сладким голосом шепчет: «Не останавливайся…» Магистр в общем-то и не в состоянии. Перед ним лежит его мальчик, такой приторный, вкус которого опробован еще тогда - против воли и абсолютно неправильно, перед ним его маленькая нимфа, чьи золотистые волосы разметались по подушке, перед ним его самый страшный смертный грех. — О Беладонна! Ахх… — Чимин вскрикивает, беспомощно срываясь на стон, когда чужая отчего-то скользкая ладонь смыкается на его подрагивающем члене, надавливая на головку. — Бездна, это же отвратительно... — с уст слетает бессвязный бред: мальчик мечется по постели, кусает губы в кровь, прижимает тыльную сторону кисти к собственным губам, рвано толкаясь в чужую руку. — Не спорю, — Мин смотрит на заплаканное уже от удовольствия личико, приникает к покрасневшему ушку и слегка прикусывает, хрипло смеясь. — но так хорошо! Как же я хочу, чтобы этот чертов Тао видел, как ты стонешь от моих рук на твоем члене, как двигаешь своими бедрами, — магистр путает пальцы в мягких волосах брата, вновь целует лоб, и надрачивает еще быстрее, губами улавливая мяукающие, срывающиеся на фальцет стоны. — Как этот ублюдок только посмел тебя касаться… Чимин закусывает губу и бессильно плачет, чувствуя, как замедляются движения на члене, когда он настолько близок к оргазму. Он хнычет, жалобно вымаливая хоть еще одно прикосновение, льнет к брату, трется щеками о его скулы, лижет шею и просит только одного. — Расскажи мне, как сильно хочешь этого! — Юнги властно вздергивает чужой подбородок, языком проходясь по зацелованным губам. — Я очень… Я правда очень… Мне нужно это. — от похоти все мысли превращаются в кашу, Пак беспомощно пытается связать хоть пару слов, но в итоге он просто скользит губами вдоль кожи мужчины, целуя где-то под пупком. — Пожалуйста, дай мне кончить… Юнги, пожалуйста… Ваша Светлость, прошу… — Черт, детка, — Мин резко толкает брата на постель, переворачивает того спиной кверху и придавливает весом собственного тела, предварительно просунув руку под чужой напряженный живот; вновь смыкает ладонь на члене, доводя своего мальчика до разрядки. А кончает Чимин на редкость прекрасно: стонет своим высоким голоском, зажимая рот ладонью, влажно целует Юнги в щеку, мягко утыкается носом в нее же и трется, словно слепой котенок. Мужчина хрипло смеется, целует острые лопатки и глядит, как дрожит в оргазме тело, как толчками выходит сперма из уретры, и как застилают слезы ореховые глаза. Мин пальцами поддевает белесое семя и подносит его к сжимающемуся колечку мышц, толкаясь внутрь. Блондин отворачивается в сторону, и сжимая простынь в ладони, болезненно стонет: фаланги неприятно растягивают стенки и внутри ощущается дискомфорт, но боль мешается с каким-то особым наслаждением, когда чуть уставший голос шепчет о невероятно прекрасных бедрах, которые безумно хочется зацеловать, мягкой коже и сладких, словно мед, губах. - Вот видишь, детка, я не так ужасен, как тебе кажется, - тяжело дыша, шепчет Мин и вновь проникает пальцами внутрь, разводя их на манер ножниц. - Я вижу, что тебе очень понравилось. А то, что это неправильно, противоестественно и богомерзко - может быть, но стоит ли тебе рассказывать, как много предосудительный вещей совершает аристократия? Наши маленькие забавы, - герцог оставляет легкий поцелуй на раскрасневшемся плече, - по сравнению с этим - детский лепет. Чимин в руках брата предательски рдеет, вскоре понимая, что растяжка приносит с собой и некоторое удовольствие, особенно, когда пальцы касаются простаты. Пак вскрикивает, когда подушечки снова и снова надавливают туда, шире раздвигает ноги и старательно подается навстречу, стараясь получить еще одну волну тепла по телу. В это миг так мерзко от себя. В этот миг так хорошо от этого. Снова и снова адепт чувствует эти разряды, растекающиеся по телу и почти кричит о том, как ему замечательно, ведь Юнги и вправду не делает больно, ведь он дарит такое наслаждение, от которого ноги сводит судорогой.

***

Тэхен отбрасывает в сторону очередной камзол, нервно выбирая наряд на коронацию брата Чонгука. В голове не было ни одной идеи, что надеть, но в любом случае Ким собирался выглядеть лучше всех, наперед зная, что за сердце младшего Чона на мероприятии будут бороться с удвоенной силой. Кронпринц окончательно сдавшись и уже не пытаясь что-то отыскать из нарядов, подходит к столу, но вдруг чувствует крупные ладони на своих плечах. — Детка, тебе не стоит так заморачиваться из-за этих глупых костюмов, ты в любом будешь выглядеть чудесно. Тэ вымученно улыбается, поворачиваясь лицом к Чонгуку и кротко целуя того в щеку. Последний явно ожидает большей похвалы, потому пытается выкрасть хоть секундную ласку, но оказывается оттолкнутым. На праведное возмущение Тэхен отвечает не меньшим, гордо разворачиваясь на каблуке и снова направляясь к ненавистному шкафу с кучей бесполезных нарядов. — Думаю, это не будет выглядеть так плохо, — адепт достает с полки бордовый камзол и кюлоты, черную рубашку и белые чулки с некрупными бантами по бокам. — Последняя вещица мне очень даже нравится. — Провались ты в Бездну, Чон Чонгук, — Ким раскладывает наряд на кровати, и внимательно его осматривает, стараясь не замечать обиженных взглядов некроманта. Последний раздосадованно дует губы, расхаживает по комнате и нервно оглядывает мельчайшие детали, каждая из которых уже давно была изучена, будь то черный поблекший абажур на светильнике или темная запыленная штора, которую, казалось, не стирали века два. Чон, определенно, не рассматривает эту ситуацию, как очередной акт любви к тряпкам: Тэ не слишком заморачивается с выбором одежды, зато часто может ее пересматривать, если жутко волнуется, и ему необходимо успокоиться. — Я хочу понравиться твоему брату, — наконец выдает Тэхен, присаживаясь на стул и подпирая щеку. — Я ведь парень, и у меня уже значительно меньше шансов, чем у любой из девчонок, что будут там. Моя империя не такая богатая, как империя той же Жозеф, к примеру… А еще я не оборотень, а обычный человек с небольшой примесью крови дриад и эльфов, по сути грязнокровка… Чонгукки, — грустно улыбается кронпринц, глядя на парня, — твой брат будет желать лишь лучшего для тебя, и я этим «лучшим» не являюсь. Я даже не уверен, что меня спасет этот стремный наряд. — Детка, черт, ты точно ему понравишься! Мой брат замечательный человек, и он с радостью примет тебя, несмотря ни на что… — Я очень хочу в это верить.

***

— Все должно быть в лучшем виде! — Жозефина нетерпеливо хлопает в ладоши, привлекая внимание слуг. Два дворецких замирают с огромными букетами золотых роз, с привычным спокойствием выслушивая очередную прихоть будущей императрицы. Последняя недовольно топает ножкой, требует сменить цвет пламени в канделябрах и зажечь все пять огромных люстр, для большего света в зале. Следующим предметом недовольства де Монфор стала ковровая дорожка «недостаточно черного цвета»: девушка брезгливо отодвигает край, но быстро его отпускает, приказывая вещь заменить. Единственный, кто был невозмутим и спокоен (скорее из привычки) — сам будущий император. Хосок все в том же темпе рассылал пригласительные, советовался с кабинетом министров по поводу внешней политики империи и совершенно не был обременен тем, что буквально завтра на его голову вознесут корону правителя, первого лица империи. Чон уже видел ее когда-то на отце, но никогда не надевал, даже после смерти его и матушки, что были убиты отступниками при одном из покушений. Сегодня кронпринц едва смог заставить себя примерить черный атласный камзол с нагрудником из алой парчи и сшитый специально для него парчовый плащ с изображением герба династии. Хосок был абсолютно непривередлив в одежде и вряд ли бы надел коронационный наряд, если бы не дотошная в этом плане Жозеф и любимый фаворит Антуан, который, кажется, в этот единственный раз смог спеться с невестой. — Жозефина, милая, оставь эту ковровую дорожку, оставь несчастные канделябры, лучше займись комнатами Чонгука и его невесты. — кронпринц мягко ступает в зал, любуясь плотными черными шторами и пышными букетами цветов, стоящими в узких высоких вазах. — Она же ужасна! Ты посмотри, у нее отвратительный оттенок, а я не хочу, чтобы кто-то подумал, что мы экономим на коронации. — Жозеф, — Чон подходит к своей невесте, мягко обнимает ее за талию и склоняется над милым личиком со смешно вздернутым носиком, — это моя коронация. — тон мужчины становится отнюдь недоброжелательным и само лицо приобретает серьезный вид. — Не донимай слуг и иди делать то, что я тебе сказал. Девушка испуганно смотрит на жениха, но отмечая полную непреклонность, кротко кивает и отправляется на второй этаж в крыло для королевских особ выполнять данные указания. Хосок с улыбкой наблюдает за тонкой фигурой де Монфор, но быстро переключается на Антуанна, вплывшего мягкой походкой в зал. — Темных вам дней, Ваше Высочество, — сладко лепечет фаворит, игриво ведя плечиком, скрытым за тонкой полупрозрачной тканью рубашки. — Или мне уже стоит называть вас Ваше Величество? — юноша обворожительно улыбается, поправляет длинный волос, стянутый бантом в едва небрежный хвост, и подает кронпринцу бокал шампанского. — Я думаю вам стоит освежиться. — Ты прав, милый, вся эта суета меня так измучила. Хосок лениво потягивает алкоголь, разглядывая точеное аристократическое лицо, обрамленное светлыми чуть вьющимися прядями. Хосок задумывается о том, что слишком часто он представляет образ Пака, на месте некогда любимого фаворита, часто воображает, что именно Чимин изгибается ночами под ним, именно он целует по утрам и спорит с Жозефиной о том, кому действительно принадлежит внимание Чона. Кронпринц каждый день отгоняет от себя эту грязную мысль, понимая, что брату лучшего друга он и не посмеет предложить место любовника, и уж тем более, если этот брат тот самый блондин с обворожительной и скромной улыбкой, мягким пунцом на бархатистых щеках и наивными блестящими глазами. Пак как минимум достоин место возлюбленного, как максимум — должен сидеть по правую сторону от императорского кресла. Хосок до сих пор видит в Антуанне лишь приятное развлечение, и еще ни разу он не задумывался о том, что тот вполне заслуживает занять место Жозефины даже учитывая, что эта эксцентричная девица — не лучшая кандидатура в жены. Чимин же будоражит в Чоне слишком многое: Чимина хочется защищать, Чимина хочется радовать и любить, Чимину хочется показать каждый уголок света, чтобы увидеть его смущенную совершенно искреннюю улыбку. — Ваше Высочество, — голос юноши заставляет кронпринца опомниться, — я думаю вам стоит отдохнуть, вы такой рассеянный. — Все в порядке, милый, — Хосок касается ладонью мягкой кожи, — я просто хочу, чтобы это поскорее закончилось, — и он снова замирает, наблюдая перед собой совершенно другого человека с полюбившейся улыбкой и большими глазами цвета лесных орехов…