Death suits you

— Это я убила Ли Минджу, — принцесса гордо вскидывает подбородок, с вызовом глядя на Винсента. — Я отравила ее и перетащила тело в лес. Пуаро невозмутимо поднимается со стула, кланяется монаршей особе и вновь позволяет себе присесть, дабы взглянуть уже на Пака, который своей растерянности не скрывает; он с испугом глядит на Аяно, шепотом просит ее помолчать, но та быстро отмахивается, вновь пытаясь обратить на себя внимание следователя. Последний, наконец, скептически вскидывает бровь, скрепляет руки в замок и чересчур наивно улыбается, всем своим видом показывая, мол, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. — И какой же у вас был мотив, Ваше Высочество? — Винс откровенно посмеивается, уже не стараясь сохранить свою чопорность. — Мне нравится адепт Пак, и я хотела быть с ним вместе, но вы сами понимаете, что это не виделось возможным из-за наличия невесты, поэтому ее гибель была единственным шансом для меня. Я им воспользовалась… но теперь готова понести наказание. — Даже если это наказание — смерть, Ваше Высочество? — лицо Пуаро вмиг становится серьезным; брови сводятся к переносице, и улыбка бесследно исчезает, будто ее и не было — следователь испытующе глядит на принцессу, но все что он видит — полную ее непреклонность. Чимин пытается закончить это представление, неловко цепляет Аяно за руку, но та словно его не слышит, упорно ожидая вердикта канцеляра. Последний говорить не спешит: он задумчиво разглядывает Пака, пытаясь разгадать подвох, пытаясь понять, как этот мальчишка уговорил родную сестру убитой признаться в содеянном. Винсент твердо уверен: именно герцог первой империи является главным виновником, именно он — бездушное чудовище, погубившее ни в чем неповинную девушку, пусть улик, доказывающих это, недостаточно. Сам адепт старается молчать и не слишком давить на Ли, чтобы та вдруг не передумала давать показания, необходимо, чтобы она дошла до конца и взяла всю вину на себя. Чимин и так почти утратил надежду, что некромантка явится сюда, поэтому теперь нужно молчать, но в тоже время не сидеть с выражением лица, будто так и должно было случиться. Потому блондин и натягивает маску взволнованности, граничащей с испугом, потому и заставляет свои губы слегка обеспокоенно подрагивать. Винс на это смотрит со скрытым презрением, однако и предъявить что-либо по поводу фальшивости чувств не решается — ожидает, пока сам герцог совершит ошибку, сдав себя с потрохами. — Получается, я могу закрывать это дело, и вы берете всю ответственность на себя? — Именно. — Аяно вздрагивает, когда позади оказываются два канцеляра и просят ее пройти за ними. Девушка любовно оглядывает Пака, посылает ему воздушный поцелуй и с легкой улыбкой уходит из кабинета, стараясь не думать о том, что будет дальше. Некромант тоже старается не пускать в свою голову лишних мыслей и вопросов, он смотрит на Винсента, стараясь выглядеть как можно естественней, он убеждает себя, что подставлять Ли — ничуть не эгоистично, так как это важно и для Юнги, который может потерять все, если Чим окажется на плахе. — Ее дело находится под юрисдикцией Пергамской империи, девятой, если вам так будет угодно. И несмотря на то, что Ее Высочество является одной из претенденток на престол оной, она вполне имеет шанс лишиться головы с подачи папеньки. И если рассматривать это решение, как правительственное, а не как отцовское, оно кажется мне вполне верным. — Я не знаю, какой ответ вы от меня ожидаете…

а day later

Пак нервно поправляет лацкан камзола, продолжая наблюдать за Хосоком. Тот с нечитаемой маской на лице ступает по черной ковровой дорожке, держа в одной руке позолоченный меч, инкрустированный драгоценными камнями, а в другой — живую сову, что, вцепившись когтями в крепкие костяшки, мерно покачивается от каждого шага хозяина. Чон был явно не в восторге нести на плечах тяжелую мантию, украшенную мехом горностая, явно не в восторге был, когда слушал речь старенького священника, который, судя по виду, короновал самого первого монарха. Хосок со смирением во взоре старается смотреть вперед, на сухое сморщенное лицо с сетью мелких морщин, а не вбок, на юного мальчишку, о котором он думал всю ночь. На лице появляется легкая улыбка, когда на голове оказывается тяжелая корона, и улыбка становится гораздо ярче, когда позже, на самом балу, в честь коронации, к теперь уже правителю лично подходит Чимин с искренними поздравлениями. — Жаль, что я вижу тебя лишь в такой обстановке, солнышко, но я буду крайне рад тебя встретить на одном из моих ужинов. — Я обязательно навещу вас, Ваше Величество, — Пак застенчиво кланяется, скрываясь в толпе гостей с бокалом шампанского. Чон понимает, что ему мало этой беседы, что гости, которые спешат ему навязать свои поздравления и свою компанию — раздражают его, как никогда раньше, понимает, что он чертовски хочет видеть этого мальчика перед собой не только весь вечер, но, и как бы самонадеянно это не прозвучало, всю жизнь. К новоиспеченному императору приближается Юнги, и он замечает это, лишь когда последний настойчиво хлопает по плечу, заглядывая в пустые глаза. — Да что с тобой? — Я даже не знаю, как тебе об этом сказать… — Хосок долго думает, прежде чем шумно осушить бокал, хватая с подноса официанта еще один. — Я, кажется, влюблен в твоего брата. — новая доза шампанского оказывается внутри, но как и следовало ожидать — не приносит ни капли спокойствия. — Оу, — магистр ни разу не весело усмехается, пытаясь подобрать нужные слова. — Могу сказать, что это довольно отвратительная ситуация. — Мин старается быть спокойным, хотя внутри все кипит от слов лучшего друга; герцог с кислой улыбкой понимает, что эта ситуация ему не безразлична, потому и врет приятелю без доли сожаления. — Чимин сейчас находится в отношениях с Аяно, и что-то мне подсказывает, что у них все вполне серьезно. Юнги чувствует, что все происходит между ним и братом — отвратительно неправильно, осознает, что это одна из худших ошибок жизни, вот только понимание этого вовсе не прибавляет желание что-то исправлять. Мин равнодушным взглядом мажет по стоящим вдали герцогиням, что глядят на него с ничем не прикрытым интересом, осматривает неспешно лавирующих мимо гостей официантов и думает, что правда понимает чувства Хосока — даже этот роскошный банкетный зал без Чимина кажется серой комнатой. — В любом случае, я не планирую ничего предпринимать, — оживляется император, уныло смотря куда-то вдаль, — сам понимаешь: я не смогу дать ему даже десятую часть того, что он заслуживает… А делать его своим фаворитом, как минимум… ничтожно? С лица Антуанна от услышанных слов медленно сходит улыбка, и из вмиг ослабевших пальцев едва не выпадает бокал, но юноша берет себя в руки, стараясь ничем не выдать глубочайшее недоумение и чувство униженности, мерзким клубком сворачивающееся где-то внутри. Хосок его не заметил… Хосок сказал эти отвратительные вещи на полном серьезе, и это слишком больно ударило по изнеженному сердцу. Фаворит скрывается в одной из комнат, где по счастливой случайности сталкивается со светлой, ни разу не любимой макушкой. Блондин, услышав шаги, слегка поворачивается, приветственно кланяясь, и снова пригубливает алкоголь, допивая его маленькими глотками. Антуанн презрительно оглядывает Пака, скользя взглядом по тонким миловидным чертам, пухлым губам, глазам до ужаса наивным и блестящим, легкому румянцу на щеках и тонкой шее с едва подрагивающей жилкой. — Так ты значит тот самый Чимин… — юноша сводит брови к переносице и еще больше раздражается, когда взгляд собеседника становится недоуменно-испуганным. — Мы с вами знакомы? Антуанн в ответ загадочно улыбается, делает пару шагов навстречу, касаясь тонкими длинными пальцами мягких чуть впалых щек. Блондин непонимающе дергается, но чужую руку убрать не спешит, пытаясь понять причину подобных действий. Фаворит одергивает ладонь и о чем-то задумывается, после поднося к губам бокал и медленно допивая содержимое. Чим в его глазах довольно неказистый, он больше напоминает девчонку в пубертатный период со своей легкой нескладностью, невысоким ростом и совершенно немужской фигурой, особенно, если говорить об этих его полных бедрах. — Скажем так, я тебя знаю, а вот ты меня вряд ли… Юноша в последний раз окидывает взором Чимина, прежде чем упорхнуть восвояси. Пак на это реагирует с улыбкой, и сам покидает комнату, решая осмотреть дворец. Коридоры в нем оказываются довольно длинными и очень просторными с высокими сводами потолков и прекрасными колоннами, выточенными из черного мрамора. Пак оглядывает каждый портрет великой династии Чон, оказываясь у самого первого. Глаза расширяются от удивления, когда приходит осознание, что Чонгук не просто очень похож на своего предка — он является точной его копией. Словно с него эту картину и писали, только взгляд у правителя на ней совсем другой: глубокий, темный и действительно пугающий. — Юнги, — слышится женский голос откуда-то из-за двери, что заставляет блондина обернуться на шум, — ты после той ночи даже не отправил мне весточки. Чимин знает, что подслушивание — занятие, недостойное аристократа, но все равно приближается к огромной двустворчатой двери; бесшумно ее приоткрывает, наблюдая своего брата в компании той самой герцогини Шрусбери, однажды навещавшей магистра в академии. И видя с какой нежностью ладонь мужчины скользит по тонкому предплечью Анналисы, Пак замирает, не смея шелохнуться. — Я виноват перед тобой, — Мин подносит ухоженную ручку к своим губам, едва целуя костяшки, — мне стоило тогда тебе написать. Но нам нужно серьезно поговорить. — Ничего не хочу слышать… — горячо шепчет Анналиса, — Ты и так меня извел ожиданием. — она скользит пальцами вдоль напряженных плеч, следом целуя щеку, очерченную скулу и крепкую шею. Адепт безмолвно наблюдает за каждым действием Юнги, но сколько бы не тянулось время, кажется, что с его стороны не происходит ровным счетом ничего: он стоит подобно изваянию, позволяя женщине изучать свое тело, ласкать и шептать всякие извращения, от которых предательски рдеет лицо. Пак не в силах это слышать, прикрывает рот ладонью, чувствует, как на глазах стынут слезы, пальцы немеют, а сердце ухает куда-то в пятки. Он смотрит на легкую улыбку магистра, на нежный томный взгляд герцогини и едва отшатывается от двери, чувствуя невыносимую тяжесть в ватных неуместно ослабших ногах. Чимин искренне не способен объяснить себе, что так больно ранит его в этот миг, что ударяет его под дых так яро, что сейчас он едва способен сделать глоток воздуха. Он беспомощно тонет в этом калейдоскопе воспоминаний о насилии и унижении, и едва держится чтобы не закричать от отчаянья и гнева, видя непомерно ласковое отношение к чужой женщине. Пак ведь тоже хотел любви… Простого семейного тепла и доли поддержки, жалкое подобие которых он испытал лишь единожды: лежа на кровати с раздвинутыми ногами и предательски краснеющим лицом. Некромант с трудом делает два шага назад, пряча полный стыда и отвращения к самому себе взгляд. Он вспоминает ту ночь, убеждая себя, что был слаб, что разум помутился и все события были не более, чем погрешностью. Но все доводы тают вместе с первыми горькими слезами, бегущими по припудренным бледным щекам. — Милостивая Беладонна, Чиминни, что с тобой? — Чон подхватывает маленькие дрожащие ладошки, заглядывая в заплаканные глаза. — Все в порядке, Ваше Величество, — блондин натянуто улыбается, неловко опуская голову, — просто в глаза что-то попало. — Что-то явно болезненное, солнышко… Ладно, если не хочешь этим делиться, не стоит, но если ты захочешь об этом поговорить, я всегда тебя выслушаю. Блондин в ответ мило улыбается, пряча расстроенный взгляд за пеленой пушистых ресниц. Хосок мягко поглаживает чужую кожу, завороженно разглядывает красиво уложенный волос, утонченное лицо, едва тронутое косметикой и совершенно очаровательную одежду: нежно-голубой камзол, расшитый золотыми нитями и такие же кюлоты, белые чулки из хлопка и сделанную из шелка тонкую чуть просвечивающую рубашку. — Милый, — сзади появляется Жозефина, шурша подолом пышного платья, — я тебя везде ищу. — невеста оказывается рядом с Паком, оглядывая того уничтожающим взглядом. — Ах, это тот юноша, которому в жены досталась та девка Минджу… Святой Ситх уберег тебя, малец, — девица приторно улыбается, склоняясь над Чимом, — от этой чокнутой стервы. Серьезно, ей давно было пора отправиться куда-нибудь… в Ад. Чимин замирает, совершенно обескураженно приоткрывая рот, но вновь его закрывает, когда сталкивается взглядом с разъяренными императором. — Жозефина! — Чон разворачивается к кронпринцессе, сводя брови к переносице. — Это отвратительные слова, и я думаю, тебе необходимо за них извиниться. Девушка переводит удивленный взгляд на жениха, не понимая причины для такой реакции: тот говорил о Минджу, еще более нелицеприятные вещи, оскорблял ее похуже, чем торговцы мелких воришек, но сейчас делает вид, будто уважает эту девку. Эта мысль заставляет де Монфор неприятно поежиться, кривя губы. И понимание того, что Хосок устраивает подобный фарс из-за какого-то мальчишки сводит некогда хорошее настроение к нулю. — Даже так… — наконец находит в себе силы что-либо сказать Жозеф. — Что ж, я сожалею, Ваша Светлость. — брезгливо скрипит она, переводя взгляд на мрачнеющего с каждой секундой жениха. — Ваша покойная невеста не заслужила подобных слов в свой адрес. Чимин учтиво кланяется, говорит, что все в порядке, мягко вытягивая свои ладони из ладоней Хосока. Последний нехотя ослабляет хватку, выпускает маленькие пухлые пальчики и с затаенной грустью прощается с юным герцогом, оставаясь наедине с осточертевшей невестой. — Родной, этот юноша мне кажется довольно подозрительным… Жозефина морщит носик, с недовольством смотрит на Чона, который все продолжает наблюдать за удаляющимся Паком. Ей откровенно не нравится этот мальчишка, не нравится взгляд будущего мужа на него, не нравятся его прикосновения к этому аристократишке, но смыкая губы в тонкую полоску она учтиво терпит, думая, как оградить правителя от очередного увлечения. Хосок понимает смысл сказанных слов не сразу, но улавливая тот самый подтекст, мрачнеет на глазах, склоняясь над испуганным личиком де Монфор. Та с какой-то неподдельной глупостью приоткрывает ротик, походя чем-то на золотую рыбку — такую же обделенную умом, но несомненно красивую. — Когда тебе что-то кажется, милая, — Чон не скрывает ядовитых ноток в голосе, — протри свои очаровательные глазки с особым усердием и присмотрись внимательнее. Я, знаешь ли, в свое время этого не сделал и теперь терплю в своих невестах тебя, так что не повторяй моих ошибок… — император поправляет лацканы камзола, вновь глядит на ошеломленную Жозефину и без усмешки выгибает бровь. — Сотри свои слезы, родная, и иди к гостям, пока я еще добр. — Да, милый. Хосок с отвращением провожает взором когда-то любимые тонкие плечи, длинную белоснежную шею, слушает, как шуршит небесного цвета шелковый шлейф, глядит, как колышутся волнистые локоны от каждого мелкого шага. Отвлекает от долгих наблюдений и мыслей Юнги, остановившийся рядом, слегка растрепанный и тяжело дышащий. Мужчина улавливает исходящий от друга аромат женского парфюма и невесело усмехается: — А ты проводишь время гораздо веселее, чем я. И как тебе она? — Чон не особо хочет слышать ответ, спрашивает скорее из приличия, но в одночасье задумывается, что беседа бы могла его хоть немного отвлечь. — Ее рот — отдельный вид искусства… — отчасти Мин говорит правду: чувственный ротик Шрусбери вытворяет волшебные вещи, вот только этого он не хотел. И даже не знает почему сдался, раз впутывая пальцы в черные длинные волосы, он представлял светлые короткие прядки, смотря на чуть полные губы, он видел совсем другие — пухлые, почти алые от поцелуев, и голос он слышал абсолютно другой — звонкий, родной, необычайно прекрасный. — Не заставляй меня тебе завидовать. — разбито шепчет Хосок, допивая кислое шампанское, пока Юнги с надтреснутой улыбкой осознает, что завидовать тут нечему.

***

— Простите, что так поздно, Ваше Величество, но сие дело, с которым я к вам пришел, не терпит отлагательств. — некромант торопливо произносит заученную на ходу речь, а затем поднимает взгляд, пристыженно замирая. Перед ним сидит человек, красивее которого, он, кажется, никого в жизни не видел: его бледное лицо вызывает благоговение, восхищение, полное раболепия, будто перед всепонимающим и всепрощающим благочестивым божеством. Его глаза холодные, словно закаленная сталь, обрамленные завесой длинных пушистых ресниц, выглядят столь решительно, что хочется им подчиниться. Пак смотрит на губы красные, словно цветы хайтана, на пальцы тонкие, будто выписанные кистью для каллиграфии и робко извиняется вновь. Мужчина в ответ лишь легко улыбается поправляя черный густой волос, стянутый в длинный конский хвост. Он изучающе глядит на гостя, задумчиво подпирает ладонью подбородок, отнюдь не без интереса выслушивая причину появления. — Я не имею права вас спрашивать, но я хочу, знать, каково будет ваше дальнейшее распоряжение по поводу судьбы Аяно. Что вы с ней сделаете? — Чимин взволнованно прикусывает губу, с немым восторгом смотря на императора. Он старается не замечать Миен, затаившуюся у высокой колонны. Старается забыть ту встречу во дворце, когда ее отвратительные губы тронула ядовитая усмешка. Она с нескрываемым удовольствием глядела в тот миг на заплаканное лицо сына, с особой радостью напоминая ему, о всех ночах проведенных в постели брата, с не меньшей улыбкой сравнивая отношение магистра к Чимину, и этой старой стерве Шрусбери, чьи ладони, с таким упоением целовал мужчина. Сейчас в ее взоре читалось недоумение, смешанное с каким-то непонятным, совершенно другим ощущением: отступница, выгибая бровь, наблюдала за правителем, переводя взгляд с него на адепта, пыталась понять, чего добивается последний. — Скажу вам только как едва состоявшемуся родственнику, — глубоким певчим голосом начинает император, — Казнить я ее точно не собираюсь, но знаете, молодой человек, ее судьба посрамлена этим ужасным поступком, поэтому я не уверен, что смерть — то самое худшее — что ей придется перенести. Ее теперь не возьмут замуж, и править, ни она, ни ее дети уже не смогут, она станет последней в своей ветви носительницей статуса принцессы… — Одну из проблем я решить могу… Я бы хотел попросить руки вашей дочери, — Пак замолкает, обдумывая свои слова. — Как бы ни странно прозвучало это в данной ситуации, Аяно — благородная и честная девушка, и даже если она поступила подобным образом, во что я слабо верю, у нее точно могли быть на это особые причины. — Вы уверены, Ваша Светлость? Не говорите ли вы эти слова шутки ради? — Нет, Ваше Величество, — уверенно молвит Чимин, — я хочу быть вместе с Аяно. Я знаю, какая она на самом деле, и этот поступок — самое малое, что я могу сделать для нее. Блондин не знает, будет ли он жалеть об этой свадьбе, но по крайней мере Ли хоть немного сможет отвлечь его от мыслей о Юнги и от этих мерзких отношений, в которых он погряз. С другой стороны, Пак хоть немного искупит вину перед девушкой, признавшейся в преступлении, которого не совершала. Герцог прекрасно помнит, что кронпринцесса бесконечно любила свою сестру, даже со всеми недостатками, которые та имела. — Тогда у меня нет причин вам отказывать, молодой человек. Я даю свое согласие на брак. — император встает с трона, и подходит к адепту так плавно, будто плывет по воздуху. Он склоняет голову перед Чимином всего на пару секунд, но стоит ему поднять лицо, как становится заметно, что лед в его глазах наконец-то тронулся. — Позаботьтесь о ней… Я люблю свою дочь и не меньше вашего не верю в то, что она могла убить Минджу, я желаю Аяно благополучия, и меня изводит лишь одна мысль, что моя девочка будет несчастна. — Я обещаю, что она не пожалеет ни об одном дне, проведенном со мной.

***

Следующее утро, как ни странно, Юнги встречает в компании изможденного Хосока и бутылки отменного коньяка, который впервые не избавляет от проблем. Герцогу бы впору радоваться: наконец братик самостоятельно избавил его от своего общества, наконец нашел себе партию, пусть и сомнительного достоинства, но ничего кроме ярости внутри не цветет, ничего, кроме чертовых зависти, гнева и бессилия не сдавливает грудную клетку, и это выбешивает еще больше. Чон сидит не менее «радостный». Вчерашняя истерика Жозефины, которую, та к счастью, отложила до встречи тет-а-тет, высосала из него все соки, а известие о том, что Пак связывает себя узами брака с преступницей, окончательно ставит на нем крест. Император без энтузиазма пригубливает коньяк; смотрит куда-то вдаль, отмечая, что балкончик, на котором они с другом сидят — отличное место, чтобы залечь на дно, и периодически тяжело вздыхает, подобно трехсотлетнему старику. — Черт, эта маленькая дрянь со мной даже словом не обмолвилась о том, что собирается взять в жены эту грязную девку, — Юнги стискивает в руках снифтер, пока тот не разбивается вдребезги, осыпаясь стеклянной крошкой по столу. На балкончик вбегают слуги, собирая осколки и оставляя новый бокал, удаляются прочь. Чон с каким-то унынием следит за чужой суетой, и подпирая ладонью подбородок вдруг задумывается о том, что если бы он был таким же дворовым человеком, то явно бы не помышлял о каких-то глупостях, вроде влюбленности в очередного юнца. Мужчина усмехается, когда внутренний голос исправляет его, изрекая совершенно очевидную вещь: Чимин — не очередной. Чимин что-то новое и бесконечно прекрасное, Чимин что-то светлое для этих темных империй, не менее темных правителей, герцогов и баронов. Он словно сбежавший из светло-магических государств ангел — юный, честный и добродетельный. Это и подкупает Хосока, и это же раз за разом ломает его… — Ты ведь сам говорил, что отношения твоего брата и Аяно довольно серьезные. — Я сказал это, потому что приревновал его! — выпаливает Юнги, больше не видя смысла врать другу. — Поскольку не хотел, чтобы кто-то кроме меня делил с ним постель… — уже тише шепчет он, обжигая глотку новой порцией алкоголя. Сначала Чон нервно смеется, искренне надеясь, что его приятель всего лишь несмешно пошутил, но последний убито продолжает молчать, и это приводит к мысли, что все сказанное ранее — чертова правда. — Погоди, — прочищая горло, хрипит Хосок, — то есть… ты трахаешь своего брата? — Ну, не он же меня, в конце концов… — магистр безрадостно кривит губы, примирительно поднимая руки под уничтожающим взглядом приятеля. — Да, черт возьми, я трахаю своего брата! Юнги не выдерживает, хватая бутылку со стола и жадными глотками допивая алкоголь из нее. Пальцы дрожат от нервов, и герцог совершенно спокойно принимает такой поворот событий, где Чон выкинет его за шкирку из дворца и навсегда закроет для него дорогу в империю. Но последний молчит. Его бровь периодически ползет наверх, и губы растягиваются в истерической улыбке, но все сходит на нет, когда тот хоть немного анализирует мысль, что его лучший друг спит с объектом его воздыхания, и по случайному совместительству, братом. — И как давно вы этим занимаетесь? — император подзывает к себе слугу, требуя принести пару бутылок виски для лучшей беседы. — Как вы вообще к этому пришли? — В первый раз это случилось в вечер после допроса, когда Чимина заставили раздеться… — Юнги с благодарностью принимает стопку, и не морщась, выпивает виски из нее. — Я думал, что смогу остановиться… думал, что сорвав с него вещи, просто напугаю его, и все закончится на этом, но… — герцог замолкает, растирая пальцем переносицу, затем поднимает помутневший взгляд на утренний хвойный лес, изучая каждое выступающее из дымного облака тумана дерево. — Я взял его силой. Я до сих пор помню как он вырывался и просил прекратить это, помню, как он рыдал, как пытался вразумить меня этим осточертевшим «мы же братья»… Он даже не понимал, что я давно в нем не вижу брата. Я и сам слишком долго этого не понимал — настолько погрузился в какое-то слепое ожидание той дряни, что перестал замечать, как смотрю на этого мальчишку. На его движения, лицо, эмоции… Я ведь только сейчас осознаю, что после его побега я с ума сходил не от сплетен обо мне, а от того что хочу его рядом. Поэтому, когда Чимин впервые мне отдался без сопротивления, я ощутил себя слишком счастливым. — Милостивая Беладонна, я не знаю, что сказать… Кроме того, что ты конченый отморозок, Мин. — Хосок осушает очередную стопку, даже не притрагиваясь к нарезанному дольками лимону. — Насиловать своего брата — мерзко, не находишь? — А ты бы смог сдержаться, если бы была возможность? — магистр склоняется над приятелем, кривя губы в усмешке. — Тебе ведь тоже он нравится, и я вижу, что ты тоже, черт возьми, не против затащить его в постель! Так подумай, смог бы ты себя сдержать, если бы он мельтешил перед тобой все время? — Юнги опускается обратно в кресло, потирая переносицу, — Я знаю, что это не оправдание, но этот мальчишка слишком долго испытывал меня. — То есть он давно тебе нравится? — Достаточно, — без тени улыбки признается герцог, не договаривая, что на самом деле он одержим своим братом. — Я много раз его ревновал. К этому уроду Тао, к другим аристократам, которые, словно мухи к нему липли. Правда я думал, что это просто нежелание сближаться с другой знатью, но теперь я понимаю, что все было куда проще — я не хотел, чтобы он был с кем-то кроме меня. Хосок уже лениво допивает остатки алкоголя из стопки, впервые закусывая долькой лимона. Он старается не думать о том, почему его самого сейчас ревность каким-то противным низменным чувством охватывает, когда он знает все про Чимина, старается не думать о том, что он готов оправдать Мина, потому что сам бы поступил не лучше. Тяга к Паку даже после всех признаний не угасла — скорее напиталась новыми желаниями и идеями, от которых стягивает горло. Чон устало откидывается на кресло: — Может оно и к лучшему тогда, что твой брат сделал предложение этой Аяно? Нет, серьезно, он переключится на нее, ты найдешь себе какую-нибудь высокородную леди или юнца на худой конец… Тебе нужно забыть о нем, Юнги. — Мне действительно нужно о нем забыть.