Death suits you

Чонгук старается не думать об истинной причине своего нахождения в кабинете Хосока. Но мысленно надеется, что он сейчас здесь не из-за нее: самоуверенной северной принцессы — темной эльфийки с почти угольной кожей и белым, подобно снегу, волосом; надеется, что предметом разговора не станет свадьба, и некромант сразу же вернется к Тэхену в бильярдную, где они продолжат свое общение. Император лениво проходит к окну, постукивая каблуком по темному паркету, берет с рядом стоящего столика бокал и на мгновенье замолкает. Второй день празднований для него слишком выматывающий, во-первых, потому что должна приехать невеста брата, во-вторых, потому что мысли об отношениях Юнги и Чимина слишком засорили и без того чугунную голову. Чон не знает, что ему делать, не знает, как бороться с чувствами к Паку, потому что желание видеть красивое не утратившее детские черты лицо переросло в зависимость, чертову необходимость, которая помогает прожить еще один день. Добивает и ревность Жозефины. Кронпринцесса рвет и мечет, и, кажется, это стало еще одной причиной ее схождения с Антуанном, который ненавидит блондина ничуть не меньше, чем разъяренная де Монфор. — Я ведь говорил тебе, чтобы ты рассказал тому мальчишке о Клариссе. — отрешенно констатирует император, отпивая коньяк. — Говорил ведь, чтобы ты прекратил с ним отношения. — голос его становится ниже и больше походит на утробное рычание. — Эта девушка представляет для нас огромный интерес, поэтому ты должен поддержать ее позицию и отказаться от любых отношений на стороне. — Но… — Никаких "но", Чон Чонгук, заканчивай свою интрижку с этим Тэхеном и посвяти себя своей будущей жене… — мужчина резко разворачивается к брату, смотря на последнего особенно мрачно. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твой дружок узнал, что ты спал с Минджу. Ты ведь ему не сказал об этом? — Хосок лениво переводит взгляд на едва скрипнувшую дверь, замечая в проходе Шиисиньского кронпринца. Тот едва улыбается, как-то болезненно смотря Чонгука, и приветственно кланяется новоиспеченному правителю, облизывая потресканные пересохшие губы. Ким старается сохранить лицо, однако каждый в кабинете понимает, что равнодушие его — до ужаса фальшивое. Тэ едва ли держится, чтобы не разрыдаться в этот момент, потому что да: Гук ему ни черта не сказал, ни о ночи с Ли, ни о наличии невесты, и судя по всему, он даже не собирался этого делать. — Вам не стоит об этом беспокоиться, Ваше Величество. Я больше не потревожу вашего брата, — Тэхен почтительно склоняет голову, покидая комнату и решая завтра же взять академический отпуск. — Какого черта, Чон Хосок?! — рычит некромант на императора, но получив от того грубую пощечину, резко замолкает, прожигая неприязненным взглядом. — Еще раз такое выкинешь — твоя голова полетит с плеч, — сдавливая крепкое плечо брата, угрожающе шепчет мужчина. У него в глазах сгущается тьма, и радужки наливаются кровью, но принц не боится, чувствуя лишь омерзение, охватывающее до кончиков пальцев. Хосок использует слишком отвратительные приемы, бьет исподтишка — оттого невероятно больно. Гук не понимает: почему тот может предаваться утехам с фаворитами, почему имеет право водить жену за нос и флиртовать со всякими Паками, в то время как другим это не дозволено.  — Я тебя ненавижу! — искренне шипит Чонгук, прежде чем побежать вслед за Кимом. Тэ стремительным шагом покидает дворец, безмолвно рыдая и зажимая себе рот ладонью: он не думал, что от чужого предательства будет так больно, не думал что этот человек сумеет так ранить. И это осознание буквально сшибает с ног. Артефактор едва доходит до лестницы прежде чем его успевает остановить некромант, хватая за локоть и вталкивая в одну из близлежащих комнат. Кронпринц падает на пол, сильно ударяясь спиной, брюнет же, закрыв дверь, торопливо приближается к нему, склоняясь над покрасневшим заплаканным лицом. — Детка, послушай, — Чон хватает кронпринца за запястье, и не давая вскочить на ноги, прижимает его к полу, — я собирался тебе рассказать, но… Я ведь даже не планирую жениться на этой девке. — Отпусти меня! — Ким дергает рукой, но чувствует лишь, как посекундно крепнет хватка. — Ты мне врал, черт подери! Ты постоянно мне врал! — кричит он, судорожно пытаясь вырваться. — Ты трахал будущую жену моего лучшего друга и молчал об этом, ты знал, что у тебя есть невеста, знал, что у вас точно будет свадьба, и ничего мне об этом не сказал! — кронпринц беспомощно плачет, дергая всеми конечностями, бессильно рыдает, ненавидя себя за собственную доверчивость и любовь к человеку, который ее, оказывается, и не заслуживает вовсе. — Убери от меня свои вонючие руки, кусок, ты, урода! — Детка, успокойся. Чонгук пытается обнять адепта, целует влажные от слез щеки, но в ответ чувствует лишь грубые удары и слышит столь богомерзкие слова мерзкие слова, что у любого даже самого пропитого тролля уши свернулись бы в трубочку. Но он молчит. Он знает, что виноват, знает, что не имеет права так поступать, однако чувствует, что волчья ипостась реагирует на чужой гнев не лучшим образом: горячая кровь приливает к вискам, внутри все мутит, и Гук едва контролирует нарастающую ярость, понимая, что с каждым высказыванием Тэ делать это все труднее. Некромант стискивает в пальцах чужой подбородок, пытаясь вразумить своего парня. — О святая Беладонна, детка, прошу тебя, помолчи. Давай ты успокоишься, и мы поговорим нормально, как взрослые люди. — Отпусти меня, блять, сучий ты выродок! — на грани срыва визжит Тэхен, но резко замолкает, чувствуя обжигающую пощечину. — Я тебе сказал заткнуться, дрянь! Неужели ты меня не слышишь?! — рычит некромант, сжимая чужую глотку и не обращая внимания на некогда любимые пальцы, до крови дерущие его костяшки. Он налитым кровью взглядом наблюдает, как мечется кронпринц, как тот что-то сипит, хлопая вспотевшими ладонями по полу, как катятся слезы по песочной коже, капая на холодный паркет. — Ты чудовище! — выдавливает из себя Ким, безуспешно пытаясь сделать хоть маленький глоток воздуха. — Остановись, черт тебя подери! Отпусти меня… Адепт задыхается: он чувствует, как горят легкие от нехватки кислорода, как внутри все сжимается, и он еле-еле хрипит что-то, что бы могло образумить Гука, но тот не слышит. По вискам текут слезы и сил не остается совсем, однако кронпринц царапает чуть отросшими ногтями древесину, воет, когда те ломаются от давления; мутным взором он осматривает перекошенное гневом лицо и до побледнения ужасается. Оно кажется до боли чужим и незнакомым, оно кажется самым страшным, что Тэхен когда-либо видел, но что самое обидное: это будет последнее лицо, им наблюдаемое. Кронпринц из последних сил касается чужих запястий, оставляя вдоль них кровавые разводы, что-то беззвучно шепчет, надеясь, что Чонгук поймет но... Он уже не способен. На его крепких предплечьях выступают синие крупные вены, радужки глаз краснеют, будто наливаются кровью, и сам дышит так шумно и глубоко, что у артефактора закладывает уши. Проходит еще секунда, которая кажется Тэхену вечностью. Собственная голова ему кажется столь горячей, что хочется окунуться в ледяную воду; он смотрит перед собой, но не видит ничего, кроме волнами поглощающей сознания темноты. И это не та темнота из романов, которая успокаивает и дарит покой - она давит, разрушает и поднимает внутри какой-то глубинный первобытный страх. Ким не хочет умирать. Он бьется в предсмертной агонии, топая ногами по полу и раздирая руки Гука до красных, кровоточащих полос, бьется до тех самых пор, пока тело не перестает его слушаться окончательно. Но Чонгук еще несколько минут сжимает его глотку, пока под его собственными, деформированными неполным обращением пальцами не раздается хруст. Некромант резко прижимает ладони к ушам, жмурясь и сгибаясь пополам. Он с тревогой озирается вокруг, словно не понимая где находится. Комната кажется чужой, тело собственного возлюбленного таким незнакомым, а любой звук - слишком громким и пугающим. Чон смотрит на Тэхена и скулит, словно побитый щенок, пытаясь прийти в себя и осознать, что происходит. Он судорожно склоняется над кронпринцем, пытаясь ощутить его запах и распознать его, как в комнату влетает Хосок с дворцовой охраной, в оцепенении замирая у порога. Последний переводит полный ужаса взгляд с брата на его любовника, оглядывает бездыханное тело, и закрыв дверь, медленно оседает на пол. — Ты ч-что наделал… — шепчет император, пытаясь сформулировать свои мысли. — О святая Беладонна, что ты наделал, Чон Чонгук?! — ошарашенно шепчет он, бросаясь к кронпринцу.

a week later

Чимин медленно идет в кабинет ректора в попытках узнать причину такой невиданной щедрости из-за которой его перевели обратно на факультет артефакторики, причем в светлое крыло, куда, казалось, путь ему уже был заказан. В итоге Пак не может пройти дальше секретаря, узнавая, что Юнги велел никого не пускать, и даже на упоминание, того что пришел не абы кто, тот отреагировал абсолютно идентично, требуя оставить в покое. Адепт заставляет себя думает, что такое поведение правда к лучшему, ведь он сам ранее убеждал себя, что тот секс был ошибкой, те поцелуи - погрешностью, о которой стоит забыть. Но забыть слишком сложно. Потому что никогда доселе Юнги не был так нежен, никогда его прикосновения не были настолько аккуратны и трепетны, его слова - настолько приятны и желанны. Паку хочется уничтожить себя, потому что он и правда согласен отдаться своему брату, лишь бы еще раз оказаться им любимым. Ему слишком больно смотреть на то, как магистр распаляется в ласках для совершенно чужих женщин, и как раз за разом уничтожает самого родного человека, выворачивая из него душу, втаптывая в грязь и лишая всякой надежды быть хоть кому-то нужным. Чимин и догадаться не может, что Юнги в эту секунду разрывает от желания оказаться рядом, прильнуть к родным мягким губам, оставить хоть кроткий поцелуй и зарыться носом в грудь. Но для этого Мин слишком гордый. Слишком самоуверенный, чтобы прийти и узнать, почему Пак попросил руки Аяно, слишком глупый, чтобы понять, что брат мог его увидеть со Шрусбери. Видимо магистру всегда было проще взять силой, чтобы никогда и ни перед кем не оправдываться. А может и нет, ибо сам он думает, что лучше взаимных поцелуев с Чимином нет ничего в этом мире.

***

Чонгук спустя неделю приходит в ту самую комнату; смотрит на узкий стол с черной шелковой скатертью, засыпанный белыми, лиловыми и голубыми пионами. Его взгляд скользит к Тэхену, навеки уснувшему среди них: как всегда красивому, с уложенным волосом и легкой печалью на мертвенно бледных губах. Гук надломлено смеется, не веря своим глазам, пытаясь заглушить чувства и нестерпимые муки, пытаясь принять мысль, что он убил любимого человека. Он старается найти в лице Кима хоть какое-то осуждение или негодование, но оного нет: его глаза блаженно прикрыты, все та же печаль на губах какая-то отдаленная — она словно о чем-то другом, совершенно не здешнем, совершенно далеком и прекрасном… наверняка; от нее некромант готов до крови раздирать веки и вгонять иглы под ногти, снимать с себя плоть сантиметр за сантиметром и гореть заживо, ибо физическая боль легче осознания, что вместо того чтобы вести самого прекрасного юношу под венец, он свел его в могилу. Чон скользит пальцами по нежным лепесткам, медленно переходит к шее кронпринца со следами собственных рук: они где-то синие, переходящие в фиолетовый, где-то голубые с мелкими бордовыми вкраплениями. Чонгук бессильно оседает на колени, стискивая ладонь Тэ, прижимается лбом к бортику стола, стирая влагу с заросших щетиной щек. Всю жизнь убеждая себя, что слезы — удел не мужской, сейчас он тихо плачет, вымаливая прощение Тэхена, умоляя его проснуться, ведь он сам хоть в эту секунду готов свалиться замертво, лишь бы увидеть свет любимых ярких медовых глаз. — Я позвал лучших артефакторов всех империй, но никто не дал никакой надежды, — Хосок смотрит на брата совершенно убито, понимая, что тот мало в чем виноват. Гук еще слишком молод — волк внутри него живет слишком могучий и своевольный, совершенно не под стать хозяину. Тэхена вряд ли в тот миг можно было спасти, вряд ли это бы не случилось чуть позже, когда никто этого и ожидать не будет. Император наблюдает за принцем, за его сгорбленной спиной и руками от чувств наполняющих дрожащими и узнает в этом юноше, придавленном тоской и безысходностью себя: когда-то тоже совсем зеленого, преклоняющегося перед волчьей сущностью, однако уверенного в себе и своих силах… узнает себя: в один миг сломленного от первого убийства. В те долгие мучительные месяцы самобичевания Хосок искал оправдания, искал хоть чьей-то поддержки, но кроме презрительного «убийца», кажется, не слышал ничего больше. Он каждый день стоял на коленях перед образом святой Лакримы, каждый день молился за душу девушки, чье тело разорвал в порыве гнева. Вот только она была ему чужой: просто помощницей лекаря, что приезжал во дворец на пару дней — Чонгук же убил юношу, которого любил слишком сильно — уж Чон то понимает. Жаль, что только теперь, когда ничего нельзя изменить. — Готовься к похоронам, Чонгук. — выдавливает из себя правитель напоследок, решая оставить брата наедине с мыслями. Последний даже не оборачивается — все также сидит перед узким столом, все также стирает жгучие слезы и смотрит на прекрасное лицо, обрамленное сотнями воздушных бутонов. Гук поднимается на дрожащих ногах, вглядывается в чужие замершие ресницы, не замечая влаги, орошающей бледную кожу, в последний раз целует холодные губы, прежде чем выйти из комнаты, едва слышно прикрывая массивную дверь. С уст в эту секунду срывается рычание, сменяемое криком — нечеловеческим, полным боли и горя, полным ненависти к себе и этому миру. Некромант несется по коридорам, срывая со стен картины и разнося их в щепки, скидывает с полок вазы из фарфора, разбивая их вдребезги, стаскивает с окон портьеры, разрывая в клочья. Он рушит каждую деталь, чтобы стало хоть на долю легче… но становится ли? Чонгука утаскивает подальше стража. Каждый из которой понимает, что кандалы не сдержат силы, а против воли влитый отвар не избавит от разъедающего чувства вины. Никто не задумывается о том, что будет, если империя Шиисинь узнает о гибели наследника, но все думают, сможет ли выдержать этот груз принц. Сможет ли жить с ним. Ибо видит Беладонна, сейчас он ни на йоту не справляется. Не сдерживает страдания, не борется с ними, а лишь верно идет на дно. — Милый, — грубым, отвратительным Чону голосом, лепечет невеста, — я могу побыть с тобой… — темная эльфийка подходит к кровати, присаживаясь на самый краешек. — Ты ни в чем не виноват, Чонгукки. — шепчет она, грустно улыбаясь. Гук смотрит на черное, почти угольное лицо с яркими голубыми глазами и не чувствует ничего, кроме тупой боли где-то в груди. Кроме пустоты, обволакивающей тело. Эта девчонка пустила его существование под откос, эта чертова свадьба разрушила его жизнь, и этот титул сделал его рабом своей империи. Может и не тем, что таскает бочки вина богатому феодалу, не тем, что может получить десять ударов кнутом за неприязненный взгляд на аристократку, но таким, который обязан и жить, и дышать, и положить все свое существо на одр, ради блага своего народа. Принц переводит усталый взгляд на потолок, считая витки на тонком узоре и медленно прикрывает веки. Возможно к нему придет сон, и, быть может, на секунду в него заглянет Тэхен со своей широкой улыбкой и дерзкими высказываниями. И еще лучше предполагать, что проснувшись, он увидит своего карамельного мальчика рядом — в постели — прямо на расстоянии вытянутой руки. — Чонгукки, давай отправимся завтра на прогулку верхом… Я слышала, что ты это любишь. — Кларисса касается бледной ладони, тепло улыбаясь. — Убирайся отсюда. — шепчет Чонгук, поворачиваясь спиной к невесте. — И больше никогда ко мне не подходи. Клариса стискивает ладони в кулаки, но что-либо отвечать не решается: она прекрасно помнит слова отца и осознает, что ей нельзя терять такого мужа, нельзя вызвать его ненависть, потому что так влюбить в него себя будет невозможно. Девушка еще раз оглядывает красивый профиль и черные, как смоль, волосы, разметавшиеся по подушке, прежде чем покинуть комнату и отправиться в парадный зал дворца, где, кажется, судя по образовавшейся суете, прибыл гость. Северная принцесса спускается с лестницы, проходит к ковровой дорожке, где видит Хосока и еще какого-то юношу: невысокого блондина, который кажется ей слишком смазливым, отчего губы едва кривятся, но затем лицо вновь вытягивается в непробиваемую маску, и дроу подходит к незнакомцу, мило его приветствуя. Юноша улыбается в ответ, но от этой улыбки не становится хорошо: одна аура заставляет замереть темную эльфийку в оцепенении, а затем осознать совершенно безумную вещь: перед ней высший демон. Кларисса за всю свою жизнь встречала такого лишь единожды и это был Мин Юнги, которого она смогла наблюдать на официальном приеме у отца. Принцесса еще раз оглядывает гостя, придирчиво изучает его одежду и переводит взгляд на Чона, закусывая губу. Она замечает, как тот смотрит на мальчишку, видит, сколько восхищения таится в этих черных глазах, сколько раболепия в одних лишь движениях — Хосок, словно взирает на самое ценное сокровище, и эльфийке вдруг думается, что она бы не прочь уловить такой взгляд Чонгука на себе. — Знакомься, моя дорогая, это Пак Чимин — герцог Хиносаи, брат Мин Юнги и наш почетнейший гость. — Ваше Величество, — покрывается румянцем адепт, пряча взгляд за пеленой трепещущих ресниц, — вам не стоило… Я ведь всего лишь к вам на поздний завтрак пришел, и… — Солнышко, я так рад тебя видеть, что просто не могу не поделиться своим счастьем, — император приобнимает блондина за плечи, уводя вглубь дворца и совершенно не замечая уничтожающий взгляд Жозефины на пару с Антуаннном. Фаворит оглядывает ненавистную фигурку артефактора, останавливает взгляд на ладонях правителя, мягко сжимающих тонкие плечи и понимает, что уже забывает те моменты, когда Хосок и с ним был также нежен. Жозеф явно думает о том же, но резко избавляется от этих мыслей, двигаясь в сторону Клариссы, которая, кажется, шокирована не меньше двоих возлюбленных Чона: она удивленно хлопает глазками, пытаясь осознать произошедшее, но затем горько улыбается, понимая, что ее отношения не менее провальные. — Оба эти аристократишки, — шипит кронпринцесса, намекая на Хосока и его брата, — ведут себя, подобно конченым отморозкам… Ненавижу, — в сердцах восклицает она, поправляя подол пышного платья. — Что в этом уродливом гноме такого, чего нет во мне?! — бурчит Антуанн, стирая лишнюю пудру с щек. — Он ведь говорил, что я у него самый любимый, говорил, что я лучший, что нет никого в этом мире, кто бы мог меня заменить. — О милостивый Ситх, Туан, за твоими морщинами лучшего то и не разглядеть уже, — фыркает де Монфор, обмахивая себя веером, — хотя… и до их появления ситуация была не лучше. Ты настолько стар, что замена не только успела появиться на свет, но и вырасти, как видишь, — тонко намекает кронпринцесса на Пака. — По крайней мере, я не стягиваю наеденные фунты корсетами… боюсь, что даже из китовьего уса тебя не спасают. Где ты прячешь все тобой порванные? Под кроватью? Или тоже съедаешь, чтобы замести следы? — Уж лучше так, чем кряхтеть громче, чем скрипит кровать. Серьезно, милый, не пора ли тебе на покой? Или мне лучше на «вы»? Бывалый старичок, как никак. — У нас милая, хотя бы с ним кровать скрипит, к тебе он вообще не подходит, потому что за складками жира, даже твоих глазок поросячьих не видит. — Антуанн премило улыбается, глядя на вконец обескураженную Кларису, что так и застыла с чувственно приоткрытым ротиком, слушая перепалку двух титулованных особ. — Впрочем, ладно, — отмахивает Жозеф, не находя в этой беседе что-либо обидное, — мы пришли к тебе не за этим… — кронпринцесса предлагает эльфийке последовать за ней, и услышав положительный ответ, направляется в свою комнату, где усевшись на кровать заканчивает свою мысль. — Тебе не понравится то, что я скажу, но, думаю, очевидного ты отрицать не станешь… — О чем вы, Ваше Величество? — Ты ведь понимаешь, что Чонгук никогда тебя не полюбит. — Жозефина смотрит на убитое выражение лица темной эльфийки, осознавая, что надавила на самое больное. — Как бы не была ты красива и обаятельна внутренне, этот мальчишка слишком глубоко и надолго засел в его сердце… А уж после гибели от рук Чонгука — навечно. — Но в любом случае я стану его женой. — Я бы не был так уверен на твоем месте, — усмехается Антуанн, загадочно прикусывая губу. — Высшие оборотни влюбляются слишком редко и после смерти возлюбленного больше не способны на это чувство. Его Величество, пусть и настырный, но уважает и ценит своего брата, потому дальше разрушать его жизнь не станет… Так что одно слово со стороны Его Высочества, и ты отправишься первой же каретой домой. — И ч-что вы предлагаете? — растерянно оглядывает собеседников Кларисса. — Вырубить верхушку и поделить плоды, — едва слышно шепчет дэ Монфор в самое ухо девушке. — Поверь, мое предложение полностью отвечает твоим интересам. Я дам тебе то, ради чего ты пришла в этот дворец, а я смогу пожинать что-то материальное, вместо обещаний скорой свадьбы на завтрак, обед и ужин. — Что-то я не припоминаю, что мой приход в это место сопровождался какими-то низменными желаниями. — Слушай, я ведь не дурочка и живу на этом свете поболее твоего. — Жозефина устало смотрит на взволнованную принцессу. — В твоих интересах сотрудничать с нами, если, конечно, не хочешь остаться старой девой на всю жизнь и существовать за счет своего отца на правах приживалки. Уж прости, но я только так могут назвать твое нахождение в главном дворце без права наследования трона. — невеста императора лениво обмахивается веером, в последний раз поднимая взгляд. — Назови свою цену, Клариса. — Южный порт у города Эллаиды. — А ты умеешь выбирать, — вскидывает бровь Туан, уже не без интереса слушая беседу. — Один из самых прибыльных для нашей империи. — В бездну, Антуанн, это всего лишь один порт в обмен на целую империю. — Жозеф протягивает тонкую ручку, искрящуюся магией для скрепления договора. — Да будет так, милая. Дроу пожимает ладонь в ответ, благодарственно кланяясь. На ее губах наконец расцветает улыбка и срывается облегченный выдох: теперь не нужно бороться за внимание Чонгука, не нужно перед ним лебезить и потакать всем его желаниям, теперь она сделает все, чтобы получить необходимое и вернуться к отцу, а затем выйти замуж за действительно любимого человека, который пусть и не так богат, как младший Чон и титул имеет менее значимый — зато обладает чудесным характером и добрым сердцем. В этот момент Чимин медленно нарезает поданное мясо, любуясь видом из высоких арочных окон. Там, за ними, простираются целые акры темных хвойных лесов, затопленных молочными клубами тумана, там серое бескрайнее небо и свинцовые тучи и в самое дали — непроглядная тьма. Пак замирает, наблюдая как парят драконы в вышине, сбиваясь в мелкую стаю, как россыпью черных каменьев обрушиваются на чащу десятки птиц, а Хосок понимает, насколько красив профиль юного герцога с чуть вздернутым носиком и искрящимися восторгом глазами. Он любуется трепещущими ресницами, робкой улыбкой и легким румянцем, проступающим на молочных щеках. Чужое счастье на мгновение заставляет забыть о собственном горе, и Чон благодарит саму Беладонну, что хоть на секунду он отвлечется от мыслей о Чонгуке и его утрате. — Мне так неловко говорить об этом, но я приехал к вам не просто так, Ваше Величество… — шепчет Чим, отвлекаясь от завораживающего вида за стеклом. — Я прекрасно понимаю это, солнышко, поэтому не стесняйся и говори о причине своего визита. Я постараюсь тебе помочь. — Вы знаете, что у нас с магистром довольно натянутые отношения… — лепечет Чимин, откладывая вилку. — И с недавних пор это стало меняться, но после одной ситуации мы с Юнги снова отдалились друг от друга. — закусывая губу, произносит он, пряча загнанный взгляд. — Я не могу сказать вам, что это за ситуация, но я позволю себе у вас спросить: не говорил ли вам мой брат чего-то такого, что помогло бы мне разобраться в обстоятельствах нынешнего положения дел? — Честно говоря, я не до конца понимаю суть вашей связи, — нагло врет Хосок, солнечно улыбаясь адепту, — но единственное, что сказал Мин, что она пропитана грехом… Твой брат любит тебя, Чиминни, поэтому он признался мне, что хочет отпустить тебя. Он уверен, что вам необходимо забыть о существовании друг друга. — император делает глоток чая, прежде чем продолжить. — Юнги поможет тебе получить лучшее образование, покинуть империю, сделает все, чтобы ты ни в чем не нуждался… но тебе нужно жить без воспоминаний о нем. Пак в ужасе замирает, выпуская из пальцев бокал. Слова Чона сначала кажутся шуткой, отнюдь не смешной, но не видя больше улыбки на лице правителя, адепт понимает, что тот и не шутил вовсе. Чимин чувствует, как сдавливает что-то в груди, как дрожат руки и на глазах стынут слезы, но ничего не может сделать, как и не может поверить, что всему так быстро пришел конец. И он уже не хочет быть артефактором, не хочет никакого диплома и поместья на окраине Хиносаи… Он впервые понимает, что чужие поцелуи с утра стали отчего-то важнее, и похвала редкая превратилась в смысл проживать очередной день. Адепт стирает слезы, но плачет по новой, когда ему вновь повторяют, что с Юнги они не будут вместе.