Death suits you

Хосок с ничего не выражающим лицом наблюдает стремительное приближение шиисиньского императора: высокий худощавый мужчина, чей черный волос затянут в тугой конский хвост, скрепленный острыми спицами, смотрит на Чона отнюдь недружелюбно. И сие вполне объяснимо, учитывая причину, по которой происходит встреча. Следом за правителем семенит императрица: удивительной красоты женщина с до боли знакомым волосом цвета карамели, тонким станом и точеным лицом, похожим на мраморное изваяние. Она украдкой смахивает бегущие по щекам слезы и все старательно выглядывает из-за спины мужа, желая наконец встретиться с сыном, так скоропостижно скончавшимся… — Если вы думаете, что убийство нашего ребенка будет нами забыто, вы ошибаетесь: готовьтесь к войне, господин Хосок. — Ким подходит к нему на расстояние вытянутой руки, наблюдая с нескрываемым гневом. — Вы уверены, что готовы к ней? Говоря это, Чон не усмехается, не издевается и не пытается показать свое превосходство, которое и так очевидно — он мрачно оглядывает бледное лицо Тэхена в черном гробу, пытаясь хоть как-то оправдать себя внутри. Хотя бы тем, что он пытался найти артефакторов и другого рода магов, которые могли бы воскресить мальчишку. Но никто в итоге не смог. И некромант знает, что бесконечно виноват, знает, что, собственно, по его вине все так вышло, знает, что Чонгуку необходимо было дать шанс. Но сейчас все, что он может — это смотреть на бездыханное тело кронпринца, утопающее в сотне бутонов пионов, наблюдать, как падает на колени перед сыном императрица, безмолвно рыдая и целуя ледяные костяшки. Дриада мягко касается губами впалых щек, смахивает прядки, упавшие на лобик, и снова горько плачет, зажимая рот ладонью. — Да как вы смеете?! — рычит Ким, собираясь отвесить пощечину, но вперед резко вступает жена, не позволяя это сделать. — Дживон, — шепчет она, перехватывая крепкое запястье, — Тэхенни не хотел бы, чтобы ты так обходился с братом его избранника… Да, все закончилось подобным образом, но наш мальчика любил Чонгука… искренне любил. Мы должны посмотреть в глаза этому человеку, должны понять, почему он так поступил, прежде чем бездумно объявлять войну. Хосок с уважением смотрит на женщину, и исполняя ее волю, просит привести Гука в зал. Охрана почтительно кланяется правителю и быстро отправляется за принцем, приводя того на поклон к чете Ким. Некогда сильный и полный амбиций боевой некромант сейчас больше похож на зачахнувшего старика со своей густой щетиной, потухшим взглядом, направленным в никуда, и тяжелой усталой походкой. Адепт вновь оказываясь в ненавистном помещении, смотрит лишь на одного человека: того, чьи губы целовал так долго, того, с которым яро желал связать свою жизнь и того, который унес все эти несбыточные мечты в черный деревянный гроб. — Чонгук, — нежно зовет некроманта дриада, — взгляни на меня, милый. — принц поднимает глаза на женщину, чувствуя, как по щеке катится слеза. Она похожа на него. Она, право, так похожа на него, что от этого сходства кровь стынет в жилах; Гук глядит на правительницу, не смея проронить и слова, наблюдает за тем, как та поправляет его волосы, радостно улыбается сквозь слезы и нежно смотрит. Некромант думал, что чистокровные эльфы — одна из самых красивых рас, но перед ним стоит полукровка с примесью кровей дриад, и он готов поклясться, что прекрасней человека не видел. И Тэхен это все унаследовал: золото бесконечно красивых глаз, чуть полные губы, кожу песочную и мягкую, словно бархат, волосы наощупь шелк напоминающие — Чонгук помнит каждую мелочь в адепте, и это убивает его все сильнее. Он едва приоткрывает рот, силясь что-то сказать, но женщина отрицательно качает головой: — Не нужно, милый… Я вижу, как ты любил моего сына… теперь я вижу. Мой мальчик не был ослеплен и видел твои чувства такими, какими они были на самом деле. — императрица переводит взор на сына, стирая слезы. — Ты не виноват, Чонгукки, твоя сущность очень сильна, и ты просто не смог с ней совладать… Не вини себя. — Да что ты такое говоришь, Сунан?! — ошарашенно шепчет муж. — Да этот сопляк убил нашего ребенка! Нашего наследника! — кричит он, чувствуя, как ненависть и невыносимая боль захлестывают его. — Эти люди лишили нас всего… Правительница смотрит на супруга, умоляя его быть сдержанней. Она нежно перехватывает его ладони и оглядывается на Гука, которому от осознания того, что он уничтожил все, что имело для него ценность гораздо хуже. Тот даже не поднимает взгляд, даже не пытается себя оправдать, потому что знает свою вину и видит перед собой крест, который будет нести теперь всю оставшуюся жизнь. У этого креста самые любимые ладони, у этого креста самый завораживающий смех и голос, этот крест теперь пробивает грудную клетку насквозь одним лишь напоминанием, что все хорошее кануло в лету. — Мы не будем объявлять вам войну, Ваше Величество, — перебивая мужа, шепчет Сунан, — мы лишь просим передать тело Тэхена нам. Мы хотим, чтобы он был похоронен по нашим обычаям. — Я займусь этим вопросом, Ваше Величество… — Хосок кривит губы в болезненной улыбке. — Я и мой брат бесконечно виноваты перед вашей семьей. — в следующую минуту говорит он, переводя взгляд с императрицы на ее мужа. — Мы совершили то зло, которое вряд ли возможно забыть, но я прошу не об этом: если когда-нибудь вы сможете нас простить, мы будем благодарны…

***

После всех переживаний и полного отсутствия всякой пищи, голод Чимина усиливается в разы. Покинув дворец сразу после трагического известия о Тэхене, Пак запирается в своей комнате и оплакивает друга, лежа в постели без желания куда-либо выходить. В его гибель верится не сразу, но когда в академии объявляют час молчания, адепт наконец дает волю слезам, пытаясь жить с мыслью, что он больше никогда не увидит широкой улыбки, не услышит очередную стервозную шуточку и не почувствует теплых объятий от самого родного человека. Тэхена больше нет. Больное сознание не хочет принимать эту мысль, но слезы катятся уже без нее, когда глаза блондина чернеют и вокруг вздувается сеть черных капилляров, когда тело выламывает, и с уст срывается истошный вопль, заглушаемый запихнутой в рот тканью одеяла. Чимин кусает наволочку, стискивает другой ее край вспотевшей ладонью и почти воет от прошивающей насквозь боли. Стирая влагу со щек, он вымученно терпит, потому что знает одну простую истину: к нему никто не придет. Аяно навсегда покинула академию и теперь готовится к свадьбе в своем дворце, Юнги — последний, кого бы хотелось видеть в такое время и от кого стоило бы принимать поддержку, а Тэхен… Милый Тэхен, который был с другом и в горе, и в радости, спит беспробудным сном в семейном склепе. Надеяться артефактору не на кого. Потому при виде Миен к губам не идет даже разбитая улыбка, и счастье не может окрасить лицо. Чим не видит смысла бороться и показывать, что все хорошо: мать точно знает, что это не так, точно видит, что ее сын остался абсолютно один — без друзей, без уважения, с мерзкой сущностью, что постепенно сводит его с ума. — Тебе больше не перед кем показывать, какой ты правильный, родной. — отступница устало присаживается на стул рядом, разглядывая бледное, покрытое испариной лицо с выступившим витком на лбу. — Теперь нет смысла быть хорошим, сынок. Все рухнуло… Ты ведь голоден, — холодная ладонь с проплешинами гнилого мяса касается мокрой от слез щеки, — ты должен дать демону то что он просит… Убийство не такая уж и ужасная вещь. Насилие не так мерзко, как ты об этом думаешь. — Прекрати! — дрожащим голосом шепчет адепт, задыхаясь от спазмов в грудной клетке, от чувства, будто все кости выламывает разом. Чимин выгибается до треска позвонков, стискивая зубы, чтобы беспомощных рыданий никто не услышал, чтобы в комнату никто не вошел и не увидел его таким: разбитым, сломленным и одиноким, бредящим образом матери и жалким. Пак слышит стук в дверь, и уже надеясь, что это Тэхен, готов ответить «войди», но с надломленной улыбкой вспоминает, что тот мертв и плачет еще отчаянней, сворачиваясь калачиком. Демон дерет плоть внутри, выламывает кости и заставляет кричать, но артефактор отчего-то убежден, что лучше умереть от мук самому, чем причинить их другому. — Ты ведь понимаешь, что тебе пора менять образ жизни, — Миен, приглаживает взмокшие пряди, пряча сочувствующий взгляд за пеленой ресниц. — Ты не сможешь быть таким, каким хочешь, и чем раньше ты примешь демона в себе, тем лучше. Блондин пустым взглядом смотрит в потолок, болезненно хрипя каждый раз, когда демон внутри шепчет о том, как чудесно было бы убить того или иного адепта, выедая мягкую плоть хозяина изнутри. Сущность тихо смеется, пожирая мясо сантиметр за сантиметром, сущность добивает Пака, упиваясь его страданиями, сущность сводит с ума, забивая голову одним единственным желанием — насытиться. Впитать в себя чужую кровь и мучения, поглотить чужую душу, ощутить чужую похоть и разделить ее на двоих. — Я хочу умереть… — рыдая, скулит Чимин, — я больше не хочу так. Не хочу, как чудовище. — адепт стискивает в руках хлопковую простынь, всхлипывая от разрывающей боли во всем теле. — Так умри. — мать накрывает ладонью побелевшие костяшки, наблюдая за чужими метаниями. — Умри для всех, как бесхребетное ничтожество, и возродись, как тот, кем ты являешься на самом деле! Пак смыкает веки: сил не остается даже на то чтобы думать. Голод мутит сознание, отбирает всякую волю, и потому нежных прикосновений Юнги Чим даже не чувствует: не ощущает, как оказывается в его крепких руках, не ощущает, как они проходят через портал, располагаясь в ректорском домике. Мин кладет брата на мягкую постель и понимает, что просто не в силах забыть все ночи, проведенные вместе, а его мальчик, поднимая заплаканные усталые глаза, смотрит с такой потерянностью, что губы сами накрывают его уста, мягко целуя. Чимин бьет кулаками по широкой груди, приоткрывает рот, силясь сказать что-то, но беспомощно хнычет, когда влажный язык оглаживает его, едва касаясь неба. Магистр просовывает ладонь, раздвигая дрожащие бедра и умещается между ними, несмотря на все сопротивление, целуя чужие мокрые щеки, подбородок и снова скользя к распахнутым в немом полукрике губам с тянущейся вниз нитью слюны. В этот момент пальцы ректора оглаживают косточки таза, проступающие сквозь ткань безразмерной рубашки, а после пробираются под нее, дотрагиваясь до разгоряченной покрытой испариной кожи. Адепт пытается убрать от себя ладони, уворачивается от поцелуев, и в общем-то не скрывает своей злости и обиды, требуя, чтобы брат ушел. — Никогда в жизни, — шепчет последний, нежно задевая своим носом носик блондина, — ты можешь вырываться, можешь оскорблять меня, можешь нож мне в грудь вонзить — все, что твоей душе угодно, но я никогда не смогу от тебя отказаться, — он робко ведет дорожку прикосновений к самому подбородку, собирая шершавым языком влагу, подбирается к верхней губе едва засасывает ее, слегка оттягивая. Пак почти плачет от бессилия и ненависти к себе. Это даже хорошо, что он увидел своего брата вместе с той аристократкой, хорошо, что ему открылось так много. Чимин наконец осознает, что они сотворили с Юнги, какими мерзкими вещами занимались, и более того, впервые понимает, что после стольких унижений и домогательств предлагать свое тело и быть радым разделить ложе — мерзко и слишком неправильно. Артефактор бьет некроманта куда только дотягиваются руки, мечется под ним словно раненный зверь, и совершенно не дает себя коснуться, впадая в глубокое неистовство. — Не прикасайся ко мне! Почему ты, черт возьми, просто снова не переспишь со Шрусбери… — шепчет адепт, пытаясь вырвать ладони из хватки. — Почему ты каждый раз пытаешься взять меня силой, когда любая из этих благородных высокомерных проституток готова отдаться ради одного твоего благосклонного взгляда? Зачем делаешь мне больно каждый раз? — отчаянно вопрошает он, кусая губы до крови. — Я и так был твоей подстилкой с согласием и без! Ты и так сполна отомстил мне за мой побег, за то что я незаконнорожденный, за то что посмел переспать с Тао… За что ты там еще хотел отомстить… — Пак всхлипывает, продолжая истерически рыдать. — Отпусти меня. — Эти «благородные высокомерные проститутки» не могут мне дать даже десятой доли того что я получаю от тебя, — больно хватая блондина за подбородок, вкрадчиво шипит Юнги. — Я бы променял всех этих шлюх только за право провести с тобой хотя бы одну ночь, и если ты думаешь, что я так мерзок… О Беладонна, ты слишком хорошего мнения о тех, кто тебя окружает. — Мин, несмотря на чужие трепыхания оставляет почти багровый засос на шее, хрипло и тяжело дыша. — Будь ты крестьянином… ни Тао, ни Хосок никогда бы в жизни не спросили твоего мнения. Малыш, — улыбка на лице мужчины становится слишком пугающей, а глаза блестят самым настоящим безумием, — они бы даже не пытались за тобой ухаживать — зажали тебя в первом же углу и, о тьма, даже представить предосудительно, что бы они сделали с тобой. Пак с ужасом смотрит на Юнги, почти не дыша. Он чувствует, как бешено колотится сердце в грудной клетке, как слабеет тело, и все его естество захватывает сомнение. Хосок бы никогда так не поступил: он честный, благородный и слишком заботливый. Он всегда с уважением относился ко всем вне зависимости от титула, всегда оценивал окружающих по их таланту и способностям, а не манерам при дворе. Чимин вспоминает все их встречи и просто представить себе не может, чтобы тот сделал с ним те вещи, которые позволяет себе брат. — Все еще его оправдываешь? — Юнги наблюдает за безвинным выражением на лице блондина и смеется так зло, что последний невольно ежится. — Пока у него не было невесты и того уродливого фаворитишки, он почти каждую ночь проводил в публичном доме, и проводил так… — делает многозначительную паузу герцог, — что эти бедные куртизанки неделями зализывали раны. А некоторых он трахал в таких формах… — Чимин пытается отвернуться, но Мин хватает его за волосы, вынуждая смотреть в собственные глаза, — глупо было бы надеяться, что после этого у них был бы шанс выносить дитя… — Ты врешь! — Ни капли. — отрезает некромант, насмешливо наклоняя голову вбок. — Это ты возвел себе кумира, ты посчитал, что из всех благородных мужей подонок только я. Только вот я не насиловал помощниц лекарей и не убивал их. — Он… — в уголках глаз собираются слезы, и Пак чувствует, как предательски дрожит его подбородок. — Он бы никогда так не поступил. — О милый, именно так он и обратился. — Юнги поднимается с постели и хватает брата за руку, волоча его к в эту же секунду открытому порталу, дабы миновать коридоры полные прислуги. Чимин изо всех сил пытается выбраться: он кусается, дергает свои запястья, путается в ногах и падает на пол, но все равно в итоге оказывается перед огромными железными дверями. Он не без сопротивления попадает в холодное сырое помещение, которое едва освещают мелкие бра с зажженными свечами, и в углу видит девушку в противомагических кандалах: та явно измождена, запугана, потому даже не смеет пискнуть, забиваясь в угол и подбирая подол изорванного в клочья платья. Она внимательно наблюдает за Юнги, глядя на того глазами, полными ужаса, шепчет молитву и все целует маленький деревянный кулон с изображением Беладонны. — Эй, смотри, кого я к тебе привел, — магистр приобнимает Пака за плечи, подталкивая к пленнице. Последняя дрожит еще сильнее, срываясь на громкие рыдания и умоляя ее не трогать. Она стирает грязными ладонями бегущие слезы, жалобно взирает на блондина и просит отпустить. Адепт недоуменно оглядывается на ректора, и тот, смотрит в ответ ничего не выражающим взглядом. — Несмотря на то что ты подпортил мне настроение своим строптивым поведением, я решил порадовать тебя ужином, — наконец отзывается он, раздражаясь от доносящихся до ушей всхлипов и требуя пленницу замолчать, — можешь приступать. — Ты совсем из ума выжил? — рычит Пак, бросаясь на Юнги и получая хлесткую пощечину. — Ты абсолютно невыносим… — Мин стискивает пальцами подбородок Чимина, оказываясь вплотную к искусанным губам — Объясню более понятными словами. Ты конечно же можешь поиграть в доблестного рыцаря, отказаться ее трогать пальцем и даже… попытаться спасти. В таком случае я скормлю ее свиньям живьем, и ты, мое солнце, будешь за этим наблюдать от начала, — ладонь магистра скользит вдоль обнаженного торса блондина, останавливаясь у края исподнего, — и до конца. Адепт вновь обращает внимание на пленницу: та выглядит еще более напуганной, совсем молодой и совершенно невинной. Чимин взирает на ее испачканное, мокрое от слез опухшее лицо и ступает на месте, не зная, как выйти из этой ситуации. О Беладонна, конечно же он не сомневается, что Мин поступит так, как обещал, что заставит смотреть, как огромные мерзкие хряки, изголодавшиеся на подножном корму будут ломать хрупкие кости и рвать мышцы с сухожилиями с оглушительно громким чавканьем и хрустом. Пак тяжело сглатывает, пытаясь бороться с подкатывающей к горлу тошнотой, но проигрывает собственному до омерзительного яркому воображению, падая на пол и изрыгая из себя сгустки кислой вязкой слюны. Он так давно ничего не ел. От вкуса желудочного сока его мутит еще сильнее, но вытирая рукавом распухшие саднящие губы, артефактор поднимает взгляд на пленницу. — Как бы ты хотела умереть? — дрожащим голосом вопрошает он, вслушиваясь в движения, стоящего позади Юнги. — Вы же можете мне помочь… — служанка на коленях подползает к герцогу, пытаясь протянуть руки к измятой белой рубахе. — В-вам совершенно необязательно меня убивать… Пак сжимает кулаки, оглядывается на собственного брата и невольно вздрагивает, замечая в его взгляде ни чем неприкрытое нетерпение. Тот складывает руки на груди в ожидании, но в его глазах читается лишь одно: я не позволю тянуть время. Блондин снова обращается к девушке, но та лишь отрицательно мотает головой, и умоляет придумать другой выход, найти такое решение, которое не лишит ее жизни — она, в отличие от Чимина, наивно полагает, что может выйти из подвала живой. Артефактор умоляет ее собраться, убеждает, что он не способен ей помочь, так как им того хочется, но служанка будто не хочет его слышать. Ее захлестывает с головой истерика. Она вдруг срывается на безудержные рыдания, и все что может в этот момент Пак — просить ее о молчании и сходить с ума еще больше, когда плач бедной крестьянки становятся совсем невыносимыми. Чимин закрывает ладонями уши — ему так плохо от всего, что происходит вокруг, что он едва ли может себя контролировать и следующее его действие является ярким воплощением абсолютной потери контроля: бледными обескровленными ладонями с вдруг ороговевшими черными когтями он хватает бедняжку за голову, сворачивая ее столько резко и стремительно, что пленница не успевает вымолвить и слова. Подвал оглушает хруст позвонков. На тонкой белоснежной шее остаются глубокие рваные раны, из которых сочится еще несвернувшаяся алая кровь, и Пак, доселе убежденный, что после убийства даже пальцем не коснется мертвого тела, жадно присасывается к одному из подтеков чувствуя на языке обжигающий металлический вкус. Он слишком голоден. Он вгрызается в плоть зубами, бессознательно и исступленно отрывая кусок за куском, он глотает кровь так жадно, что его дыхание сбивается. Юнги, стоящий поодаль в этот момент, с нескрываемым интересом наблюдая за тем, как окрашиваются в алый обнаженные бедра брата, как пропитываются багровыми пятнами длинная белая рубашка и хлопковые носки, едва достающие до щиколотки. На губах герцога расцветает улыбка: его мальчик поворачивается лицом, и теперь он может рассмотреть залитую кровью нижнюю его часть. Алые струи катятся по молочной шее, падают с подбородка на пол, и этот вид стоит казны нескольких империй. Наконец насытившись, и все еще не вернув над собой контроль, Пак на ватных ногах подходит к брату: тот касается губами макушки, прежде чем скользнуть к мягкой щеке, собирая чужую кровь и пробуя ее на вкус. Мин жмется носом к вискам Чимина, слизывает багровые подтеки, влажно целует каждый сантиметр одуряюще пахнущей кожи и сладко выдыхает, чувствуя, что брат не вырывается: он стоит будто в трансе, не реагируя ни на что, в глазах его беспросветная тьма и кажется, он совсем не понимает, что происходит вокруг. — Нам нужно возвращаться, Чиминни, — Юнги приобнимает брата за талию и стирает некоторые моменты из его памяти, после уводя прочь. — Слугам здесь долго убирать.

***

В следующее утро магистр встречает с сигарой в руках, стоя в столовой ректорского домика. За окном едва просыпается солнце, дует еще прохладный предрассветный ветер и начинают щебетать первые птицы. Герцог лениво опирается поясницей о кухонную тумбу, смотрит куда-то перед собой и думает о своем обещании Хосоку забыть Пака. Это кажется невозможным. Юнги не смог себя сдержать, когда увидел на брате чужие следы, не смог сдержать себя, когда тот сидел у его постели, искренне думая, что ему плохо. Мин не то чтобы слабак, но Чимин в нем будоражит слишком многое: его взгляды даже самые невинные заставляют все внутри сжаться, его голос — легкий и сладкий, подобно игристому вину, словно услада для ушей, весь он — одно сплошное желание, большая зависимость, от которой избавиться смерти подобно. — Собираешься сбежать? — магистр сомкнув губы в тонкую полоску, наблюдает за сконфуженной фигурой адепта, позорно пытающегося ускользнуть. — Даже не скажешь спасибо? — Я не хотел ее убивать, и я не собираюсь тебя благодарить за то, от чего я теперь никогда не смогу отмыться. Юнги неторопливо подходит к брату, наблюдая за нарастающим испугом отражающимся на смазливом личике, и сводит брови к переносице, стоит Паку беспомощно прижаться к стене. Мужчина выдергивает из чужих ладоней артефакторский плащ, бросая его на пол, и тянется к ширинке форменных брюк, расстегивает не без сопротивления пару пуговиц, скользя вдоль кромки белья. Чимин прерывисто дышит, хватает магистра за запястья, не позволяя зайти дальше, но последнего это лишь раззадоривает: Мин одергивает руки, впечатывается своими губами в губы напротив, целуя с напором и не стараясь скрыть собственное желание. Артефактор краснеет до кончиков ушей. Он с силой уворачивается от чужих ласк, больно ударяясь головой о стену и с раздражением шипит, когда длинные пальцы смыкаются на его плоти, медленно скользя вверх-вниз. — Не трогай меня! — на глазах стынут злые слезы, которые блондин едва может сморгнуть, тело дрожит под чужими прикосновениями, сердце в груди бешено колотится, от страха, ненависти и… возбуждения. — Ты же просто больной ублюдок! Тебе нравится трахаться с убийцами? Может заглянешь к троллям? У них, — почти стонет Чимин, затыкая ладонь собственный рот, — каждый второй маргинал, — наконец заканчивает он мысль, тяжело кусая губы. — К сожалению среди них нет прелестников с твоим личиком. — томно шепчет Юнги, цепляя тонкий подбородок, — Да и какой же ты убийца, мне пришлось буквально ставить тебе ультиматум. — Мне это не интересно, я просто хочу, чтобы ты перестал приставать ко мне! Если тебе плевать, что мы братья, то хотя бы из самоуважения прекрати лезть ко мне в штаны, — шепчет Пак в самые губы брата, и чувствует, как активнее крепкая рука скользит вдоль его члена, отчего голос предательски дрожит срываясь на фальцет. — Я… я ненавижу тебя. Переспать с-с тобой, — пушистые ресницы трепещут и ноги наливаются свинцом, отчего адепту все тяжелее выражать собственные мысли, — было самой большой ошибкой в моей жизни… — Чимин утыкается носом в крепкую грудь, чтобы не показывать своих слез, чтобы забыться хоть на миг, и не смотреть в глаза тому, от чьих рук так быстро кончил, несмотря на все сказанное. Юнги игнорирует тупую боль, комком застрявшую где-то в груди — он презрительно смотрит в заплаканные глаза брата, и засовывая поглубже собственную воющую задетую гордость, через силу ставит его на колени, расстегивая пуговицы собственных брюк. Его бледная ладонь с длинными пальцами ложится на светлый затылок, и магистр, что есть силы вжимает красное от слез лицо в собственную ширинку. — Давай, черт возьми, займи свой рот чем-то более полезным, чем жалкие попытки ударить по моему самолюбию. — Провались ты в бездну! — сводя брови к переносице, шипит Чимин, ощущая на своих губах терпкий вкус предэякулята. Пак пытается увернуться, морщась, когда по его щеке проезжается влажный затвердевший член, его ресницы трепещут от каждого прикосновения, и сам он вновь повинуется, не видя иного выхода. Он обхватывает губами теплую с выступающими венами плоть, мягко проскальзывает по ней языком, и чувствуя, как его волосы наматывают на кулак, неторопливо облизывает головку, старается еще усерднее, внимая угрозе брата: — Прикусишь или выкинешь что похлеще, я сожгу все рукописи твоего отчима. — Мин вдруг осознает, что Чимин мало что помнит об этом человеке, поэтому решает пояснить. — Пак Юнчон был великим артефактором… Все твои нынешние преподаватели по сравнению с ним, — низко выстанывает Юнги погружаясь в глубину узкой горячей глотки, — просто бесполезное отребье. Он специально для тебя оставил несколько рукописей, помня, как ты любил оставаться у него в лаборатории. — магистр до крови прикусывает губу, заставляя брата до упора вобрать член. — Будет печально, если я все эти бесценные знания предам огню. Пак смаргивает крупные слезы застилающие глаза, двигаясь в такт направляющей ладони, сжимающей завитки блондинистых волос. Ему чертовски больно. Он тихонечко стонет от саднящего ощущения в глотке и усталости в коленях, крепко держится чуть отросшими ногтями за мощные бедра магистра и тяжело выстанывает нечто бессвязное, пропуская волну вибрации по истекающему смазкой стволу. Мин хрипло смеется, с оттяжкой трахая богоподобный по его меркам рот, и в миг приближающейся кульминации, вдруг отстраняется, водя ладонью вдоль члена. Ему хватает всего пары тройки движений, прежде чем густое белесое семя подобно бусинам перламутра окропляет охваченное отвращением и обидой лицо. Юнги на мгновение замирает. Он оглушенный ярким ни с чем не сравнимым оргазмом разглядывает надломленные брови Чимина, его распухшие заалевшие губы и бешено блестящие глаза. Он стирает с мягкой щеки сперму, проталкивает собравший ее палец в плен теплого, наполненного вязкой слюной рта и заставляя адепта все проглотить. — Вот так, малыш, - сипло смеется герцог смотря сверху-вниз. - Ты бесподобен, - он признаться боится насколько. - Я просто ненавижу тебя, чертов ты отморозок. Юнги вроде бы и радоваться должен: он слышит шумное дыхание у паха, чувствует дрожь крепких бедер артефактора — белесое семя на его изнеженном лице, но словно обухом топора по затылку, бьет «ненавижу», стирая всякую улыбку с лица. Ему даже не хочется спрашивать про помолвку с Аяно которая не дает спать уже которую ночь, он просто молчит пытаясь собрать себя по частям, беспардонно вздергивая Чимина и вынуждая его подняться. — При этом, детка, — наконец, хрипло усмехается магистр, пусть и неискренне, — это твоя сперма, — он касается мягкой раскрасневшейся щеки, размазывая семя вдоль припухших губ, скользя к скулам. — Так что кому стоит позаботиться о самоуважении, так это тебе: ты слишком позорно течешь от моих рук. Чимин ничего не говорит. Он, не поднимая глаз, сглатывает накатившие слезы, судорожно застегивает ширинку и вытирает рукавом рубашки рот, скулы и подбородок, совершенно не обращая внимания на стоящего вплотную Юнги. Последний поднимает с пола плащ и надевает его на брата, которому этот жест явно неприятен, после — большим пальцем стирает остатки спермы с губ, наконец открывая дверь. И блондин стыдливо сбегает, старается стереть из памяти недавние события, которые, как обычно отпечатаются там навсегда.

***

Чонгук уныло разглядывает иллюзорную полосу препятствий. Та состоит из разлома, на дне которого бурлит лава, болота с кучей умертвий и щупалец и непроходимых терновых лесов, которые к тому же оказываются живыми. Некромант надеется, что учеба и нагрузки могут его отвлечь, и продолжает безрадостно смотреть вперед, стараясь не думать о том, что осталось за стенами его дворца. Дальше за терновыми путами располагаются вполне себе настоящая поднятая преподавателем боевая нежить в виде орка, драугра — скелета старика с рогатым шлемом в костлявой руке и демилича. От вида последнего замирают все адепты, разглядывая парящий в небе череп с артефактами, вбитыми в маску. В этот миг расслабленной походкой по полигону проходит ректор, останавливаясь около кучки нерадивых некромантов. — Темных дней вам, адепты. Как вы видите сегодня мой предмет «физической и магической культуры» приобретает немного непривычный формат. Ранее в четвертой полосе препятствий, проверяя выполнение домашнего задания, я всегда выставлял лишь изученную вами нежить, теперь мне необходимо знать, на что вы способны в ситуациях, выходящих из привычных рамок. Чон усиленно делает вид, что прекрасно слышит магистра, но в самом деле лишь прожигает дыру на его лице, вслушиваясь в перешептывания других адептов, стоящих поодаль. Гук для них убийца — гребаное чудовище, уничтожившее любимого, и принц с ними согласен. Он действительно гад, и вправду не достоин жить, однако рядом стоит Намджун — единственный человек, поддерживающий его в трудную минуту, и Чонгук готов себе поклясться, что просто так он не опустит руки. Юнги в этот момент тоже себе кое-что обещает: вновь поговорить с Хосоком, выпить бутылочку коньяка и разорвать всякие отношения с младшим братом, который засел слишком глубоко внутри. Мин прикрывает веки, вдыхая морозный воздух и уже более трезво смотрит на учеников, вызывая первым на полосу Чонгука. — Итак, по поводу самой полосы: никакой магии, только твоя физическая сила, Чонгук, но это ты и сам знаешь. С двумя умертвиями ты должен разбираться по принципу, о котором я рассказывал на прошлых лекциях, и который ты изучал самостоятельно, третья нежить… Ты можешь использовать все что угодно, но будь аккуратен, демилич — очень сильное умертвие, и если ты решишь с ним бороться, то при плохом исходе хотя бы должен будешь мне выиграть пару секунд, прежде чем я смогу обезвредить его. — Я понял вас, магистр. Чон ерошит волосы, покрепче сжимает в руках меч и несется к обрыву, перепрыгивая через него без каких-то особых усилий. Капля лавы едва задевает мантию, но некромант этого не замечает, приближаясь к болоту: оттуда отвратительно пахнет, и густое облако тумана не позволяет видеть дальше собственного носа, но принц ступает в едва бурлящую жижу, сразу же ощущая, как ноги оплетают противные липкие щупальца. Гук взмахивает лезвием, отсекая их одним точным ударом и движется вперед, в следующий миг отрубая голову воющему умертвию. Из дымки вырисовывается чей-то силуэт, а после адепт осознает, что к нему медленно ползет нежить клацая сгнившей пастью с пожелтевшими зубами. Чонгук стискивает рукоять меча и нападает первым, отрезая умертвию голову и наконец выбираясь из зловонного болота. Там впереди уже тянут свои покрытые шипами ветви терновые кусты, но взгляд падает не на них: в самой чаще их стоит Тэхен в красивом венке из лилий, белой развевающейся на ветру рубашке и таких же брюках из шелка. Кронпринц смеется, глядя на Чона, что-то тихо шепчет и убегает куда-то вдаль, словно прячась. Гук понимает: это наваждение, это слабость и игры воспаленного сознания, но он все равно плюет на технику безопасности, на крики адептов и предупреждения магистра, бросая меч и несясь за улыбающимся Кимом. Чон не обращает внимания на ладони, залитые кровью, выдирая колючие ветви, он видит лишь лицо его мальчика, лицо которое он хочет целовать, потому бежит вперед, не понимая, что находится в ловушке. Чары рассеиваются вместе толстым копьем, пронзающим грудь и каплями крови, окропившими впалые щеки. Чонгук падает на спину от прошивающей боли, но потихоньку приходит себя под гневный взгляд магистра. — Радуйся, что я успел выставить проекцию перед настоящим умертвием, и поэтому ты терпишь иллюзорную боль. Это будет для тебя уроком, потому что я разочарован хуже некуда. — Юнги наблюдает за тем, как рассеивается копье и вместе с ним расслабляется лицо адепта. — Эту неделю ты будешь чистить склепы, а на следующей — кормить драконов и убирать за ними. — Магистр… — Никаких возражений, адепт Чон. Как друг вашей семьи я искренне соболезную твоей утрате, но как ректор «Высшей Академии магии» я говорю, что мне плевать, — герцог с непроницаемым лицом оглядывает Чонгука. — Смерть твоей пассии — твоя проблема, так что будь добр, оставляй эту проблему в комнате общежития, потому что иллюзию от демилича для тебя видели все. И все видели, что ты сорвался. Там среди кучки адептов мог затесаться твой враг, который видит твою слабость, и для которого она послужит внушительной силой. Не забывай, Чонгук, сражения не всегда буду тренировочными, а соперники — иллюзорными. — Я понял вас, магистр.