Death suits you

— Висбаден пал, — отступница подходит ближе к креслу, где инкогнито сидит первое лицо империи, попивая почти остывший чай и наблюдая с метанием и судорожной перекличкой канареек, — все требования с моей стороны выполнены. В комнате, где происходит разговор, стоит полутьма: все канделябры и люстры затушены, и только через полупрозрачные шторы льется легкий свет раннего солнца. Яркий луч скользит по мраморному столику, фарфоровой вазе с букетом роз и светлому искусственному камню, коим выложен пол. Большая часть комнаты укрыта тенью. В ней резное трюмо кажется неведомым чудовищем, и стул, с накинутым поверх камзолом, напоминает сгорбленную старуху, отчего слуги, снующие туда-сюда, изредка пугаются, отшатываясь от предметов. — Чудесно, — слышится усталый, едва различимый шепот, — завтра гонцы объявят об этом, и завтра же я лично соберу гвардию для подавления. В Висбадене еще должны оставаться отступники, потому что обычных магов этот чертов аристократишка в порошок сотрет. — Кровь гуще воды… — задумчиво изрекает отступница и присаживается на второе кресло, звеня в колокольчик и требуя себе чая. — Этот мальчишка просто копия своего чокнутого изверга-отца. Слуги раздражающе суетятся, и женщина с улыбкой вспоминает, как она сама когда-то лениво читала книги, удобно расположившись на софе и все донимала кухарок и их помощниц очередным желанием попробовать «что-нибудь полезное и не портящее фигуру». Ребенком тогда занимались няни, муж корпел на трудами по некромантии и артефакторике, и отступница совершенно ничем себя не волновала, познавая всю прелесть аристократской жизни. Сейчас она живет в руинах некогда великого замка, варит отвратительные на запах и вид зелья, питается душами людей, вместо мраморной говядины, приготовленной в лучшем столичном ресторане Хиносаи. На завтрак у нее обычная вода и лишь изредка кофе или чай, на обед и ужин какая-нибудь легкая пища, потому что маги, убивающие себе подобных, навсегда теряют способность различать вкусы. Отступникам нет смысла наряжаться в лучшие наряды, хотя некоторые из них это делают, нет смысла устраивать шикарные трапезы, но опять-таки, многие, желая вспомнить былое, иногда позволяют себе отведать изысканное блюдо. — Мин Юнги не должен остаться в живых. Твоя задача сделать все, чтобы эта династия ушла в небытие. — отвлекает отступницу от мыслей ставший вмиг серьезным голос.

***

— Ты убил Тэхена! — кричит Пак, цепляясь стискивая ворот черной рубашки Гука. — Я сначала думал, что это ложь, что ты не мог так поступить… Я был уверен, что тебя оклеветали, что все вокруг врут, но теперь… Ты ходишь, как ни в чем не бывало, — артефактор не замечает бегущих по щекам слез, еще сильнее раздражаясь от оказываемого Чоном сопротивления, — хотя на твоих руках кровь невинного человека! — От того, что ты будешь кричать, как истеричка, Тэхен не воскреснет… — Чонгук не успевает договорить, как в следующий миг получает кулаком в челюсть под вскрики адепток и улюлюканье парней. Чимин не желает слушать оправдания и бьет снова, шипя и плюясь ядом, и Гук чувствует, что ярость захлестывает его, потому превращаясь в волка, он без доли сожаления опрокидывает блондина на продрогшую землю, ударяя когтистой лапой по лицу. Пак в долгу не остается: высвобождая демоническую сущность внутри, он вгрызается в мощную покрытую шерстью шею, отрывая от нее кусок, под громкий, полный боли, скулеж и сдавленный, едва слышимый всхлип. Из раны водопадом льется кровь, и Чон отшатывается, ощущая слабость, но немного придя в себя, бросается на герцога, зубами ломая тазобедренную кость и продирая до мяса кожу. Артефактор задушено рычит, закатывает от боли глаза, и почти теряет связь с миром, но заставляя себя держаться, через силу смотрит на Гука. Последний, хромая, скалит зубы, а затем и вовсе скулит, когда острые ороговевшие ногти с бульканьем вонзаются в плоть, отрывая несколько кусков. От резкой слабости все вокруг темнеет, и некромант с поражающей остервенелостью раздирает чужое плечо, ломает кости с громким звенящим в ушах хрустом. Блондин изможденно хрипит, пытаясь сделать хоть глоток воздуха, но легкие словно пронзает тысяча игл. Адепты от увиденной картины расступаются подальше, а кто-то и вовсе бежит искать преподавателей, но магистр Алерис появляется сам: он разнимает студентов, оглядывая их мрачным взглядом, а позже, отправляя их в лазарет, обещает, что о своей выходке они пожалеют, как никогда прежде. И сомнений, что магистр говорит правду, нет: один тон, которым он вещает свои угрозы, заставляет все в глотке пересохнуть. Оказываясь на жесткой кровати с «каменным» матрасом, Пак понимает, что скоро придет Юнги, и от разговора с ним уйти не получится, но что самое странное, этого впервые не хочется делать. Брат снова соврал, умолчал и в этот раз, словно Чимин вообще не заслуживает что-либо знать о происходящих событиях. Он вновь поступает так, как считает нужным, никого и ни во что не ставя. Мысли о несправедливости подходят к концу с приходом Мина, который счастливым ни разу не выглядит: у него желваки ходуном ходят, во взгляде пламя пышет и одни губы, сомкнутые в тонкую полоску, говорят о том, что ничего хорошего такое появление не сулит. — Вы оба… — замогильным голосом произносит магистр, взором прожигая дыру преимущественно в Паке. — Потрудитесь мне объяснить причину, по которой вы превратили элитное учебное заведение в бойцовский клуб? Вам мало физической нагрузки дается? Слишком много уходящей впустую энергии? Если так, то мой кабинет всегда открыт для заявок на выполнение общественных работ. Чимин пристально смотрит на герцога, пытаясь держать свой гнев в узде, но получается с трудом: его раздражает это лицемерие, раздражает наигранная участливость, которая бы была к месту в семейных отношениях, а не сейчас — в академии, когда все знают, что Мин — настоящий деспот. При этом нельзя не сказать, что ректор из него вышел отменный — средний показатель заведения вырос в разы, однако с родственными проблемами все, кажется, скатилось на дно, и ненависть, захлестывающая Пака — тому подтверждение. — Строите из себя хорошего ректора, Ваша светлость? Хотите показать какой вы справедливый и честный? — Что ты сейчас сказал? — герцог приподнимает бровь, оглядывая адепта. — Не слишком ли много смелости у тебя появилось, Чимин? — склоняется он над братом, вглядываясь в орехового оттенка глаза. — Ты забываешься, где ты и с кем разговариваешь… Твои претензии, я выслушаю тет-а-тет в своем кабинете, — Юнги едва успевает договорить последнее слово, как его прерывают. — Претензии?! — шипит артефактор, с ненавистью глядя на Мина. — Ты, черт возьми, знал, что моего друга убили, ты знал, что он умер не своей смертью, и ничего мне не сказал! И ты смеешь называть свою грязную ложь моей претензией… — Все сказал? А теперь, будь добр, помолчи, пока я еще могу себя сдерживать. — Что теперь с нами будет? Чонгук совершенно бестактно прерывает разговор, чувствуя, что ничем хорошим он не закончится. В глазах ректора полыхает пламя, и сам он едва сдерживает себя, чтобы не придушить Пака голыми руками, потому с облегчением выдыхает, наконец, обращая внимание на Чона. Последний вдруг осознает, что эта драка дорого ему обойдется, особенно, если учитывать, что именно он первым сменил ипостась и повалил адепта на землю. — Сегодня пройдет собрание академического совета, где будет рассматриваться вопрос о вашем исключении. Я не могу жертвовать безопасностью других учеников, но будем надеяться, что у других преподавателей насчет вас другое мнение. А сейчас я позволю себе откланяться. Мин в последний раз раздраженно оглядывается на брата, и уходит прочь, громко хлопая дверью. Чимин со злобой выдыхает и дожидается лекарей, которые помогают ему восстановиться, а после отправляют в общежитие. Там артефактор собирает все необходимые вещи и пешком идет до города, где находится столичный портал. До него, определенно, лучше было бы добираться экипажем — путь неблизкий, вот только о всех прибывших каретах и повозках стражники сообщают руководству академии, во избежание проблем, а Юнги совсем не нужно сейчас знать, куда собирается его родственничек. Пак быстрым шагом ступает по припорошенной снегом дороге, рассматривает деревья, укутанные белым покрывалом и наслаждается морозной свежестью. Зимы в Хиносаи долгие и холодные, потому артефактор быстро успевает замерзнуть, но он все также идет вперед, лучше кутаясь в огромный шерстяной шарф. Вокруг довольно тихо: не слышно ни скрипа снега, ни ломающихся веток под ногами, и кажется, что лес, простирающийся далеко за пределы академии, замер в каком-то странном трепещущем ожидании. Тяжелое хмурое небо не менее подозрительно нависло над макушками вековых елей и сосен, зияя вдали темными прорывами — такая погода предвещала надвигающуюся бурю. Чимин уже не так сильно торопится, но опасливо оглядывается вокруг, а после и вовсе — испуганно подскакивает, стоит из-за поворота вылететь черной обитой кожей бричке. Она резво проносится между огромных сугробов, ломает торчащие ветки, покрытые инеем, останавливаясь прямо рядом с Чимином. Лошади, запряженные в нее, громко стучат копытами и с интересом оглядываются назад, но немного погодя, замолкают. Сидя в ней, на адепта смотрит совершенно очаровательная девушка с медно-рыжими волосами, приятно контрастирующими с персиковой кожей, и голубыми, будто дневное, слегка пасмурное небо, глазами. Она мило улыбается, поправляя перчатки, и покрытую снежинками меховую накидку, потеплее в нее укутываясь. — Пак Чимин, — первым представляется артефактор, поправляя дубленку и высокий ворот свитера. — Бернардетта Делла Торре Д’Эсте‎, — девушка не без помощи кучера спускается на землю, протягивая ручку блондину. — Но лучше просто — Бернадетт. — Ваше высочество?! — взвизгивает Пак, кланяясь перед монаршей особой, но девушка быстро хватает его за плечи, заставляя выпрямиться. — Тише ты! Подумаешь, принцессу увидел. Для адепта «Высшей академии магии», уверена, дело не великое. Лучше скажи куда-ты так спешишь? Чимин опасливо оглядывается вокруг, осматривает окрестности на наличие кого-то из академии, и откровенно подозревает, что девица подослана братом. В итоге все сомнения улетучиваются банальным пониманием, что августейшая особа не станет работать на побегушках у герцога — даже такого амбициозного и красивого, как Юнги. Адепт снова глядит на Бернадетту и думает, стоит ли говорить, куда ему нужно ехать, но все же, опускает голову, тихо называя адрес столичного портала. — И в какое же, столь далекое место собрался юный студент, раз без портала не обойтись? — принцесса с приятной насмешкой подмигивает, намекая на тайную интрижку с какой-нибудь заграничной аристократкой. — К покойному Его Высочеству Шиисиньской империи. Ким Тэхен был моим лучшим другом, и я хочу его навестить. — О, — раскрывает в замешательстве рот девушка, — соболезную твоей утрате. — наконец отмирает она, опуская уголки губ. — Слышала кронпринца убил его возлюбленный… Кто-то даже сказал, что у возлюбленного была невеста, потому он решился на такой шаг… — принцесса кривит губы, грустно смотря на собеседника. Ладно, лучше полезай в карету, мы тебя довезем. Все равно сама в столицу еду. — Бернадетта подает руку кучеру и усаживается на сидение, приглашая на соседнее Пака. — Всегда знал, что высшее общество — одна огромная помойная яма, — раздраженно шипит Чимин, опускаясь рядом с девушкой. — Не слушайте этих сплетен, Ваше Высочество, потому что я знаю того самого возлюбленного… — адепт, наконец, признается себе, что Чонгук действительно, просто так бы не поднял руку на Тэхена. — Этот человек настолько нежно любил моего друга… Я вижу, как он медленно умирает, осознавая что натворил, вижу как он страдает, стоит ему хоть из чьих-то уст услышать его имя. — Ты говоришь так, словно понимаешь его чувства… Ты не подумай, просто я не представляю, каково это — терять возлюбленных, а уж тем более осознавать, что ты — причина их ухода. Пак понимающе кивает: он сам не то чтобы в нужной степени и объеме воспринимает переживания Гука, но он точно осознает, каково это — быть убийцей. Да, герцогу не приходилось избавляться от тех, кем он дорожил, не приходилось нести это бремя, но ненависти к себе за совершенное преступление ему хватило сполна. И Бернадетт, словно видит своего спутника насквозь: изучающе разглядывая, хмурит брови, однако ничего не спрашивает и ничего не говорит сама. Кучер периодически встряхивает вожжами, и лошади скачут быстрее, стуча копытами о вымощенный каменной плиткой мост, проходящий прямиком через бездну — сгустки тумана, окружающие Вселенную и поглощающие навеки всякого, кто в них войдет. Чимин с любопытством осматривает простирающиеся за мостом широкую реку и огромные хвойные леса, понимая, что они — не более чем иллюзия бездны. Она заманивает к себе всех, но не выпускает никого, потому основные байки окраинных империй связаны с провалами и исчезновением в сгустках тумана. Пак еще секунду оглядывается вокруг и ощущая тень на себе смотрит вверх, улыбаясь после уж совсем широко: столичные стражники с гербами на длинных черных плащах парят верхом на серых вулканических драконах. Те машут огромными крыльями, то резко взмывая высоко в небо, то опускаясь к самому мосту и выдыхая тягучий едкий дым. На представление с интересом смотрит и Бернадет, изредка пугаясь, когда чудища подбираются уж совсем близко. — В моих землях почти не осталось драконов, только карликовых можно встретить и совсем уж нечасто — нефритовых. — Когда-то мой брат спас от отступников заклинателя… — шепчет блондин, теребя в пальцах кончик шарфа. — Тот подарил ему молненесущего дракончика и двухглавого — базальтового. Они сейчас на службе у императора, правда, но я помню, как однажды играл с ними. Чимин надломленно улыбается, вспоминая редкие приступы доброты у Юнги. Его брат правда не был столь ужасным, как кажется: иногда он действительно проявлял заботу, ласково щелкал по носу и даже слабо улыбался. Пак помнит каждую счастливую эмоцию на родном лице, помнит каждое прикосновение, что не несло боль, но с комом в горле осознает, что помнит их лишь потому что счесть те можно было по пальцам. — Ох, тут так чудесно, — с восторгом пищит Бернадетта, по-детски хлопая в ладоши, — О святой Ситх, как тут красиво! — она воодушевленно осматривает широкие вымощенные камнем улицы, стройные торговые ряды, между которыми снуют торговки и покупатели, высокие дома, где занимаются сейчас бытовыми делами зажиточные горожане (столичные квартирки — слишком дорогое удовольствие) и ярко улыбается. Дальше из-за домов выглядывают бутики и ателье, одно из которых — особо любимо императрицей Хиносаи: сделанное из темно-серого камня, оно гордо возвышается своими черными остроконечными башнями со флюгерами в виде морских змеев. Окна ателье обвивают красные листья магически заклятого винограда, и темные лозы тонким покрывалом стелются по маленькому балкончику второго этажа с резными столбами и перилами. Чимин, однако, глядит чуть дальше: там, у самого поворота, стоит многими любимая кондитерская мастера Шина, который готовит совершенно чудесные капкейки и маленькие тортики с нежнейшим ягодным джемом и мятным кремом. Узнает это местечко и Бернадетт, мечтательно улыбаясь и рассказывая, как она обожает шоколадный брауни отсюда, и с каким трепетом ждет отца, когда тот обещает привезти очередной кулинарный изыск, упакованный в фирменную коробочку, обвязанную золотистыми лентами. Когда менее богатые кварталы остаются позади, принцесса замолкает, вовсю оглядываясь по сторонам: домов в центре пусть и не так много, но все они выполнены в одном стиле, ограждены кованным забором с каменными столбами, на четырех из которых гордо возвышаются оловянные гаргульи. Вместо глаз у них вставлены артефакты: красные камни, предупреждающие и защищающие от воришек. А между заборами растет живое ограждение в виде темных ветвистых деревьев, отделяющих территорию одного аристократа от другого. Примерно в середине, на одной из тихих улиц, по которой и едет сейчас бричка, находятся городские особняки семей Мин и Пак, располагаясь друг напротив друга. Окна обоих выходят прямо на императорский дворец, и Чимин вспоминает, как он с братом бывал здесь уже после смерти родителей, как Юнги иногда навещали местные аристократы и приносили с собой разные сладости, которые, по обыкновению, доставались младшему герцогу. Адепт рассматривает знакомые каменные ступеньки, идущие полукругом остроконечные резные арки, за которыми скрывается огромная двустворчатая дверь. Артефактор поднимает взгляд на второй этаж, где за окнами с пилястрами проглядывается серый балдахин, тот самый, что висел над его кроватью. Пак думает о том, что он совершенно не помнит ни одной поездки со своими родителями в столицу, а ведь, возможно, это были хорошие воспоминания. Эта мысль как-то болезненно сдавливает сердце, и Чимин заставляет себя думать о чем-то другом. — Вот мы и приехали, — кучер слегка натягивает вожжи, заставляя лошадей остановиться. Блондин с благодарностью смотрит на Бернадетт, и спустившись на дорожку, неторопливым шагом идет к шести стражникам, что охраняют три основных двери, ведущих в залу, где и располагаются проходы в другие империи. Адепт заранее снимает с себя все артефакты и амулеты, и после ступает внутрь. В огромной парадной комнате благодаря высоким двустворчатым окнам абсолютно светло: солнечный луч скользит по выложенной в незамысловатый узор плитке, игриво мажет по выточенным из мрамора колоннам, поднимаясь к самым капителям, подпирающим остроконечные своды потолка. Чимин приближается к невысокой женщине в длинном платье с обтягивающими рукавами, стоящей у небольшой резной трибуны. — Ваш визит имеет официальный или личный характер? У вас есть разрешение на посещение государства? — Мой друг погиб, и я узнал о его похоронах слишком поздно… — Пак опускает расфокусированный взгляд, стараясь выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле. — Поэтому, я думаю, что это скорее визит личного характера. И у меня нет разрешения, поэтому я хотел, чтобы вы его запросили для меня. — Мне нужны ваши данные и вашего друга, и людей у которых вы собрались остановиться.

***

Артефактор неторопливо следует за матерью Тэхена и с затаенной грустью оглядывает некогда светлый, открытый для всех и каждого замок, теперь словно замерший с уходом из жизни кронпринца. Здесь который день стоит полутьма: большинство окон занавешены и начали увядать первые цветы, зажжены только редкие канделябры, освещающие старинные картины прошлых эпох. Императрица переводит взгляд на стену, где в самом конце висит портрет сына и стирает платком горькие слезы, следуя на нижний этаж. Вскоре Чимин и Сунан оказываются в огромной подвале, где каменные стены давно покрылись плесенью и вода в глубоком длинном бассейне потемнела, став мутной и грязной. Герцог, однако, глядит не на нее: там в черном каноэ с отсутствующими для сидения перекладинами, весь в белых цветах лежит Тэ с каким-то неясно печальным лицом. Пак с позволения правительницы тянет на себя канат, и судно с легким плеском, мелкой едва поблескивающей в свете магических фонарей рябью подплывает к мраморному выступу. Блондин оглядывает кронпринца одетого в плотный шелковый камзол, легкую шифоновую рубаху и кюлоты цвета шампанского, едва касается белой, будто фарфор щеки, скользя к самому краешку губ. Эти губы когда-то растягивались в широкую квадратную улыбку, эти губы когда-то кривились от злости и отвращения, эти губы когда-то дрожали от слез… Адепт помнит каждую эмоцию на лице лучшего друга, каждое его слово и интонацию, и эта память ломает его изнутри. Усталый взгляд скользит к припудренной шее, на которой прослеживаются следы чужих ладоней; Пак проводит по ним подушечками пальцев, задумываясь о том, насколько больно было Тэхену умирать. Насколько больно было смотреть в глаза человеку, который сильнее сжимал его глотку, и осознавать, что буквально день назад он клялся ему в бесконечной любви. — Почему Тэхен лежит здесь? — По нашим традициям, погибший должен тридцать шесть дней и ночей находиться во власти каждого из Богов Верховного тандема. Сейчас нашего сына благословляет на путь добрый по мертвым рекам Бог воды, через несколько дней, омоют ветра Бога воздуха его каноэ, затем приедут ближайшие родственники, чтобы возложить первые цветы - так Бог земли прощается с сыном нашим. Так каждое из божеств одарит нашего ребенка, а потом на главной процессии мы придем к самому последнему Богу. В этот день все закончится... - правительница смотрит на колышущуюся водную гладь, грустно улыбаясь. - Я думаю, ты должен появиться на этой церемонии. - Это большая честь для меня... - Не стоит. Тэхенни рассказывал мне, как вы были близки с ним, и раз так, то ты должен проводить моего мальчика в последний путь. - Сунан проверяет устойчивость факелов на обоих мачтах по краям каноэ и только после этого смотрит на Пака. — А как вы относитесь к воскрешению, Ваше Величество? — вдруг спрашивает он, неловко закусывая губу. — Смерть необратима… Я так люблю своего сына, но его гибель была предрешена свыше… — императрица смахивает со лба Тэхена спавшую прядку и с особым трепетом поправляет ажурную тесемку жабо. — Мы не можем ничего с этим сделать. — Однажды я читал, что у некоторых светломагических существ, тех же дриад и эльфов, к примеру, есть обряды возрождения… — Тебе не следует лезть в это… Тэхенни рассказывал, что ты талантливый артефактор, но я прошу тебя — даже не пробуй. — Сунан поправляет цветы в каноэ, изредка оглядываясь на Чимина, что опустив взгляд, кажется, пытается скрыть выступившие слезы. — Наши предки часто раньше прибегали к ритуалу воскрешения, но позже отказались от него, и если они пошли на это, значит были причины. Серьезные причины, милый! — Я могу хотя бы взглянуть на записи об обрядах? — Они не сохранились. — правительница поднимается с пола, отряхивает подол платья и уводит за собой Пака, предлагая пообедать на балконе второго этажа, где как раз сейчас накрывают стол слуги. — Свитки сгорели при пожаре в первом дворце, а поскольку никто не интересовался их темой, то и восстанавливать утраченное не стали. Адепт кривит губы, медленно ступая по коридорам вслед за императрицей. Та старательно отвлекает герцога от неприятных тем и рассказывает про династию, жизнь Тэхена до смерти и его увлечения. Ким пусть и представлялся окружающим совершенно беззаботным и ничем не обремененным, как оказалось, любил писать стихи и совершенно чудесно выращивал цветы, которые теперь медленно увядают без хозяина на подоконнике его комнаты. Вскоре Чимин с Сунан входят на балкон, присаживаясь на рядом стоящие стулья, и дождавшись прихода правителя, принимаются за трапезу. Дживон оказывается немногословен, однако Паку достаточно и пары вопросов этого человека, чтобы проникнуться к нему симпатией. Император, оказывается, очень ценит артефакторскую деятельность, а особенно он без ума от тех ребят, которые добиваются всего сами, а не висят на шее у именитых родственничков. Чимин от чужой похвалы смущенно улыбается, признаваясь себе, что слышать что-то приятное гораздо лучше, чем очередные насмешки за выбранный путь. — Ты, родной, просто не понимаешь, что значит быть артефактором, поэтому так близко к сердцу воспринимаешь чужую критику, — по-отечески усмехается правитель, нарезая крупный стейк на кусочки. — Маги боятся таких как ты… Боятся твоей власти и силы, которую ты имеешь… Не некроманты — верхушка магического мира, не боевики и лекари, а именно артефакторы, потому что ваши изобретения могут заменить любого. — Полагаю, вы правы. Чимин вытирает салфеткой уголок рта, продолжая поедать рис, приправленный соусом из томатов и базилика. Еда оказывается просто чудесной, и адепт с улыбкой осознает, почему Тэхен так гундел по поводу домашней стряпни, возвращаясь в общежитие. В академической столовой подавали блюда слишком уж уступающие по вкусу и аромату. Пак с удовольствием принимается за десерт, зачерпывая чайной ложкой нежнейший крем с пирожного и отправляя его в рот. Едва чувствуемый сливочный вкус с нотками мороженого и молочного шоколада тает во рту, отчего адепт уж слишком сладко вздыхает, быстро доедая лакомство. Тем не менее голову адепт не теряет: он терпеливо ожидает, пока императрица куда-нибудь отлучится, чтобы остаться с ее мужем наедине. Вскоре так и происходит: в обеденный зал входит помощница лекаря, и Сунан просит у всех прощения, прежде чем последовать за ней. Блондин совершенно очаровательно улыбается, краем глаза поглядывая за правителем, и дождавшись обеда тет-а-тет, позволяет себе заговорить: — Я хочу узнать побольше об обряде воскрешения, Ваше Величество. — Видимо, моя супруга вам ответила отказом, раз вы дождались, пока мы окажемся наедине. — мужчина отпивает немного вина, оглядывая Чимина с ног до головы. — Честно говоря, я ничего не могу о нем рассказать: сведения были в свитках, которые сгорели. Единственное, что до меня дошло, хотя это лишь слухи: обряд возрождения тесно связан с обрядом захоронения, а еще, и пришел этот обряд к светлым магам от отступников. Якобы в благодарность за какую-то помощь против темных. — Я хочу попробовать воскресить вашего сына, — шепчет Пак и кротко улыбается, замечая одобрение в чужом взгляде.