Death suits you

Чимин возвращается в общежитие, где его застает не слишком приятная новость: Юнги отправился в Висбаден, захваченный отступниками. Первые несколько часов Пак не находит себе места, нервно бродя из одного угла комнаты в другой: на стене мерно тикают часы, на окнах колышутся шторы и ничего не меняется, кроме стадий схождения герцога с ума. Мин не раз сражался с магами, находящимися вне закона, но при каждой такой вылазке, сердце блондина испуганно замирало, и сам он молил всех богов о том, чтобы его брат вернулся целым и невредимым. Так бы было и сейчас, однако адепт все же взял себя в руки, отправляясь к Чонгуку. Последний оказывается лежащим на кровати с книгой в руках, и Чим кривит губы, стараясь быть более сдержанным. Получается с трудом: его бесит лицо Чона, бесит его поведение, выражающее полную нормальность происходящего. Принц словно вообще забыл, что убил своего возлюбленного, задушил голыми руками и сумел выпросить прощение у его родителей. Блондин скрещивает руки на груди, с презрением оглядывает адепта, и все же позволяет себе присесть на стул, стоящий подле кровати. — Я собираюсь воскресить Тэхена, и ты мне должен в этом помочь. — Ты собираешься… что? — некромант поднимается с постели, недоуменно оглядывая Чимина. — Если это шутка, то знаешь ли, она очень несмешная… — Я абсолютно серьезен. Чон демонстративно переводит взгляд на книгу, делая вид, будто слова Чимина он не слышал вовсе. Последний тяжело вздыхает, выхватывает из чужих рук томик и откидывает в сторону, наблюдая за тем, как впечатываются в пол страницы и разъезжается в стороны переплет. Некромант в ответ поудобнее устраивается на подушке, прикрывает глаза, даже не желая внимать словам, кажется, поехавшего кукушкой однокурсника. Гук понимает, что и права не имеет на такое поведение, но он едва может жить дальше со знанием того, какое клеймо на нем висит. С виду кажется, что он в порядке и даже не забивает голову дурными мыслями, но в самом же деле, он каждый раз входя в аудиторию, смотрит на то место, где всегда сидел Тэхен, а спускаясь по главной лестнице академии, неосознанно ищет взглядом любимую фигуру у фонтанчика, только после осознавая, что всего этого больше нет. Нет встреч и поцелуев, нет шуточек и стервозного поведения, нет ничего, что олицетворял собой Ким. Ничего хорошего… — Ты меня плохо слышишь, Чонгук? — отвлекает от мыслей Чим. — Я собираюсь воскресить Тэ, и ты обязан мне помочь. — Послушай! — шипит Чонгук, не выдерживая и стискивая в ладонях ворот рубашки Пака. — Я каждую секунду ненавижу себя за то, что сделал. Ненавижу за то, что вообще посмел коснуться его в тот день. — принц вскакивает с кровати, резким толчком прижимает адепта к стене, прожигая полным ненависти взглядом. — Не смей мне давать ложную надежду, не смей меня доламывать. Я учу себя принимать мысль, что Тэ больше нет, поэтому, будь так добр, оставь меня. Герцог с улыбкой закусывает губу, чувствуя, как неловко ослабляет хватку Чон, разбито выпуская из ладоней ткань воротника и отходя в сторону. Некромант боится себя, и демон внутри блондина это чувствует. Гук не умеет себя контролировать, не умеет сдерживать свою силу, оттого каждое его грубое действие после сопровождается виноватым взглядом, что, честно сказать, Пак находит довольно очаровательным. Он медленно подходит к адепту, чувствуя, как наливаются чернью радужка и белок, как темнеют капилляры вокруг глаз и тихо выползает наружу истинная сущность. — Ты — убийца, Чонгукки. Изувер и тварь. Мне плевать, что ты чувствуешь, но если я пришел к тебе и сказал, что собираюсь воскресить Тэхена, то это значит именно то, что было мною сказано. Поэтому ты прекратишь распускать сопли и поможешь мне. — Чимин уже не знает, где его слова, а где мысли демона, которые он пытается держать в узде, но он чувствует, как от собственной смелости закипает в жилах кровь и уже не может остановиться. Чонгук отходит к столу, присаживается на рядом стоящий стул и скрещивает руки на груди. Идея о воскрешении кажется чем-то нереальным, и что хуже — опасным. У каждой расы, будь то эльфы, дриады или оборотни есть легенды о перерождении, но все они — не более чем миф, потому что любое препятствование естественному не считается нормой. Каждый житель любой из империй знает, что он лишь очередное творение природы, и по этой причине считает своим долгом подчиняться ее законам, не нарушая жизненного цикла. Но в противовес всем этим раздумьям Гук вспоминает самые сладкие поцелуи Тэхена, его низкий бархатистый голос и все минуты, что были проведены с ним вместе. Чонгука ломает. Он поднимает усталый взор на Пака, но видит во всех его движениях лишь полную уверенность, а потому, через пару минут раздумий сдается, понимая, что никогда не сможет простить себя, если не попробует спасти кронпринца. — Я согласен. — Отлично. Отец Тэхена сказал, что у их народа был обряд, который позволял воскресить ушедших из жизни, но свитки, подробнее рассказывающие о нем, не сохранились. Единственное, что известно Его Величеству, так это то, что ритуал пришел от отступников, как благодарность за что-то, а еще, что он тесно связан с церемонией захоронения. Наша задача узнать все про вышесказанное и сложить это вместе. — Это все, конечно, хорошо, но вдруг мать Тэхена будет против… Затея, знаешь ли, не самая безопасная. — Она уже против, Гукки, поэтому все наши проблемы мы будем разрешать при помощи отца Тэ, — Чимин премило улыбается, прежде чем покинуть комнату и отправиться в кабинет магистра Алериса. Последний сидит за массивным дубовым столом, неторопливо заполняет бумаги, изредка поднимая взгляд на стрелки настенных часов, словно кого-то или чего-то ожидая. Пак проходит ближе, нервно потирает ладошки и изо всех сил пытается включить свое самое невинное обаяние, дабы попасть в родовое имение Юнги. Проректор упорно продолжает свою работу, но после все же поднимает усталый взгляд на адепта, искренне не понимая, что могло тому понадобиться в этом кабинете. — Я вас слушаю, — некромант отпивает глоток чая, опуская чашку рядом с собой и кладет ручку на стол. — Мне нужно ваше разрешение на открытие портала до родового имения, магистр. — Позвольте узнать причину столь важного, раз вы пришли сразу ко мне, визита? — проректор явно не слишком рад подобному появлению, определенно, его настроение бы подняла заявка на выполнение общественных работ, но тяжко выдыхая, он все же высказывает свою мысль. — Если вы вдруг не в курсе: Висбаден пал. Висбаден, Чимин, государство закрытое от вмешательства внешнего мира, государство о положении дел которого нам ничего не известно, государство, в конце концов, которое граничит с нашей империей. И уничтожено оно не абы кем, а отступниками. Вы хоть немного представляете себе, кто эти люди, и на что они способны? — Вот именно, что представляю. — с поразительным актерским мастерством Пак смахивает слезы и понижает голос до шепота. — Мой брат в лапах у этих чудовищ! Я должен попасть в родовое имение, чтобы забрать артефакты и зелья, которые помогут ему подняться на ноги, даже если в нем останется лишь последняя капля жизненных сил. Я потерял своих родителей и ближайших родственников, магистр… не дайте мне потерять еще и брата… Алерис тяжело вздыхает, прикрывая глаза; с одной стороны он и правда понимает мальчишку: Юнги слишком настырный, дотошный, а еще невероятно исполнительный, так что, даже будь он на грани гибели, он все равно первым делом посетит академию, пожертвовав собственной жизнью, вот только с другой — некроманту не слишком и хочется попасть на плаху. Мужчина смотрит на заплаканное с ореховыми блестящими глазами личико адепта и понимает, что просто не может отвернуться от него и прогнать. — Я согласен помочь тебе, но с одним условием: у тебя на руках будет два разрешения. Одно мое — с настоящей подписью, другое твое — подделанное. Когда ты отнесешь разрешение стражнику портала, он занесет через некоторое время твое имя в список, но как только ты там окажешься, ты должен будешь поменять мою бумагу на свою. Тебе все понятно? — Да магистр, — счастливо лепечет Чим. — Спасибо огромное! Темных вам дней…

***

Чимин с затаенной улыбкой входит в кабинет, вычищенный с прошлого раза до блеска и оглядывает стоящую вокруг полутьму. Взгляд падает на рабочий стол, заваленный кипой бумаг, на которых нет пыли, на статую Цирцеи — богини правосудия, на стопку свитков и малахитовую чернильницу с облезлым пером в ней. Пак проходит вглубь, оглядываясь на по бокам стоящие шкафы, до отвала забитые книгами, смотрит на кожаное кресло Юнги, на персидский ковер с едва заметным узором и закусывает губу. Может, в прошлый раз у него и не было времени подумать о былом, но сейчас в памяти всплывают отрывки, как в этом самом кабинете, он выплевывал собственную кровь, задыхаясь от жгучей боли. Мин тогда был пьян и бесконечно зол. Герцог с кривой улыбкой припоминает, как брат содрал с него камзол, как повалил на пол, нанося удары по всему телу, как держал за светлые пряди, снова и снова разбивая лицо о темный паркет. Вспоминает те десятки грязных отвратительных слов, что шептал он на ухо, после оглаживая перепачканные в крови волосы. Чимин сквозь слезы смотрит на потолок, и ему на секунду кажется, что он как и тогда встретится с равнодушным взглядом черных как бездна глаз, что как и тогда его разбитых губ коснутся бледные пальцы, что они с тем же холодом скользнут к вискам с багровыми подтеками, пачкая молочные щеки. Пак каждый раз задумывается над тем, зачем прощает Юнги. Зачем позволяет каждый раз делать с собой это, даже не думая после мстить. Он находит свою привязанность к брату больной, но вместо того чтобы избавляться от нее, все больше запутывается: в интрижках, сексе, редких поцелуях, тонет с именем Дьявола на устах без шанса выбраться. Но теперь его собственный демон требует мести, требует стать сильнее и жить лишь для себя. Чимин стоит на распутье, вглядываясь в портрет человека, который подарил ему достойное существование, в портрет человека, который в тот же миг забрал все. — Что вы здесь делаете, господин? Вам нельзя здесь находиться. — шепчет милая женщина, испуганно стискивающая половую тряпку. Блондин смаргивает слезы, вытирает влагу со щек рукавом свитера и пытается выдавить из себя хотя бы жалкое подобие улыбки, но к лицу она не идет. — Значит, господин Мин об этом не должен узнать. Вам понятно? — Но мы не можем не оповестить его о вашем визите… — служанка делает шаг назад, замечая приближение кажется разозлившегося герцога. — Нам не поздоровится. — Вам не поздоровится, если вы скажете хоть еще одно слово. Я нахожусь там, где мне угодно. А теперь… ис-чез-ни, — по слогам бормочет Чимин, сверкая черными, будто самая темная ночь глазами. Женщина извиняясь десятки раз, покидает комнату и Пак, наконец-то, останется один, приближаясь к ящику и перебирая там бумаги, в поисках чего-нибудь отдаленно похожего на информацию об отступниках и обрядах светлых магов. Ничего подобного там нет, и Чимин с досадой пинает весь стол, наблюдая за тем, как сваливаются с него бумаги и свитки, а после переводя раздраженный взгляд на дверь, за которой становится совсем тихо. Собственное положение в этом особняке раздражает: блондин навсегда останется здесь всего лишь братом господина, словами которого можно пренебречь, чувства и желания которого можно с легкостью игнорировать, ибо Юнги делает точно также. У Пак тоже есть своя собственность, свои дома и имения, в которых он даже не разу не был, потому что Мин не разрешает ему там находиться. Чимин — окончательно злой и раздосадованный, подходит к шкафам, просматривая каждую из книг, покоящуюся на полке, разглядывает свитки и наконец наталкивается на знакомых зеленый корешок. Отодвигая его, адепт просовывает руку в тайный отсек, пальцами подхватывая его содержимое и вытаскивая наружу личный дневник брата. Определенно читать личную информацию — не лучшая затея, но блондин вытаскивает уже знакомые четыре листа, вырванные откуда-то и изучает их содержимое, после понимая, что делает он это не зря.

Двадцатое августа

«Сегодня самый теплый день за последние четыре года. Наконец-то светит солнце и над имением не нависает пелена тумана. Вчера был бал, на мне было великолепное по своему оттенку и фасону платье, и я думаю, что эта дрянь Лея догадалась, по чьему заказу оно было изготовлено. Она знает, что он без ума от бардового цвета и открытых плеч, без ума от моих локонов, ниспадающих по ним, и без ума от моей походки и природной грации. А еще... на балу Чимин-ни сделал свои первые шаги - такие крохотные, неуклюжие, но... О Беладонна, все присутствующие замерли в таком неприкрытом восхищении. Мой мальчик так прекрасен. Он покорил всех своим белым вьющимся волосом, большими доверчивыми будто у олененка глазами и щечками - мягкими нежными и розовыми, словно зардевшими от смущения.»

Двадцать второе августа

«Как дивен смех моего Чиминни, как заразительно его счастье, милостивая Беладонна, он так чудно поет. Я смотрю на него и не могу наглядеться: в его глазах столько любви, столько радости и этой очаровательной детской наивности, которая делает меня перед ним беззащитной. Сегодня была церемония Битори. Стол был усыпан всеми возможными безделушками: украшениями, артефактами, ключами, книгами о целительстве, кольцами некромантов и даже оружием... Кто бы мог подумать, что Чимин недолго думая вцепится в артефакт на моем запястье... Он так его крепко сжал, будто желая отобрать, и мне ничего не осталось, как отдать его ему. Мой малыш был счастлив, а его счастье - и мое счастье тоже."

Пятнадцатое мая

«В последнюю неделю Чиминни был беспокойным: он часто плакал, совсем не хотел кушать, а все наши семейные встречи были сущим адом, потому что он становился совершенно неуправляемым и кричал во весь голос прячась за подолом моего платья. Я думала у него режутся зубки или новые кухарки готовят стряпню, от которой ему плохо, но кто бы мог подумать, что эта вшивая высокородная сука исподтишка пугает моего мальчика. Я бы и не узнала, не увидь однажды, как она щипает его за бочок и делает гримасы, от которых у меня у самой то кровь застыла в жилах. Впрочем... Эта мерзавка получила по заслугам! Как же она визжала, когда он таскал ее за волосы на глазах нянечек и гувернанток. »

Восемнадцатое мая

«Сегодня она сидела на ужине с разбитой губой, и самое мерзкое, что пришлось мне делать - оправдывать в глазах Чиминни эту глупую безропотную овцу. Мой мальчик так много разговаривает, щебечет словно весенняя птичка без умолку. Джинсу подарил ему очаровательный костюмчик, но... Отчего-то он носится в этих безвкусных лохмотьях, что были ему даны моим муженьком. Сын любит его. Иногда я замечаю, как он прокрадывается к нему в лабораторию, и подолгу засиживается там, занимаясь Бог знает чем... Юнчон, кажется, не имеет ничего против, даже зная, что Чимин не его сын. Быть может, малыш скрашивает его вечное одиночество, а может... он таки любит его.»

Третье сентября

«Вчера Чиминни впервые был в ресторации. Он выглядел так забавно с огромной вилкой и ножом в своих маленьких неуклюжих ручках. И пусть ел совсем не аккуратно, пил так, что расплескал все по столу, я ощущала себя самой счастливой, потому что этот день мы провели с ним только вдвоем. Он прокатился на драконе, попробовал новые пирожные из кондитерской мастера Шина - первые в этом сезоне, и еще не выставленные на прилавок. Что же, это и вправду лучший день, если не думать о том, что нам предстоит разговор с Юнги.» Пак читает, читает все переживания собственной матери и чувствует, как все пересыхает в глотке - он чувствует себя до боли неоднозначно: кажется, Миен любила его, кажется, она была совсем не той, кого описывал брат, но многие вещи вызывают вопросы. Как много было искренней любви в желании выставить Чимина в лучшем свете перед аристократией? Кто на самом деле у нее был на первом месте: он - родной сын или Джинсу, которого она так желала, и к которому без тени сомнения воздыхала до самой его смерти. И в конце концов, о чем она третьего сентября хотела поговорить с Юнги? На ватных ногах адепт доходит до стеллажа с противоположной стороны, вновь начиная выискивать информацию об отступниках, но работа не идет: снова и снова какой-то червячок в мозгу вторит, что Чимин раздвинул ноги перед той еще тварью, что подставлял под поцелуи шею настоящему чудовищу, что принимал его в себя снова и снова, даже не догадываясь об истинной его личине. Блондин дрожащими руками перелистывает страницы, вчитывается в написанное, и наконец находя нужное, с тихим всхлипом оседает на пол. По щекам катятся горькие слезы, и Пак не знает: от того ли они, что его мать, оказывается, любила его, или от того, что самый близкий человек вновь вонзил ему нож в спину. Герцог тяжело дышит: грудь его рвано вздымается, и губы сжимаются от боли внутри, и стискивая рубашку, он плачет навзрыд, с ненавистью вспоминая имя брата. Сердцу больно как никогда прежде, Чимин сворачивается в клубочек, прижимая листы к груди и болезненно улыбаясь от мысли, что Миен он был нужен.

***

— Ты что-нибудь нашел? — Чонгук перелистывает очередной талмуд, привезенный из дворца, громко зевая. — Я уже устал копаться в этой бездне. — Ну, судя по написанному, у светлых магов действительно было несколько обрядов, которые пришли к ним в благодарность от отступников. Помнишь эпоху Восстания Богов? — герцог смотрит на некроманта, и замечая его кивок, продолжает. — В начавшейся войне между величайшими представителями светло- и темномагических государств, отступники тоже понесли много потерь, потому что против них сразу ополчились маги обеих сторон. Однажды темные маги убили одного из руководителей отступников, и последние были вынуждены обратиться к светлым магам. Те согласились помочь отступникам в обмен за несколько ритуалов. — Это замечательно, но что там с нашим обрядом? — У отступников есть богиня возрождения — Леймара, ей они поклоняются, и она является хранительницей ритуалов, связанных с перерождением души и тела. Возможно, если ее включить в церемонию захоронения, то мы сможем воскресить Тэхена. — Неплохо, — Чонгук захлопывает книгу, откладывая ее в сторону. — В общем, я поговорил с моим братом, и он сказал, что однажды бывал на церемонии захоронения у светломагических государств, к которым относится Шиисиньская империя. Эта церемония длится с восхода солнца до полной темноты и каждый ее акт, а их двенадцать, это дань двенадцати Богам Верховного тандема, последний из которых — Бог Смерти. — Так, и как же они отдают дань Богу смерти? — Всю процессию умерший лежит в каноэ, наполненном цветами. В конце, когда наступает полная тьма, все источники света убираются, тело накрывается черной плотной тканью, и на каноэ отправляется в море. Герцог подробнее расспрашивает о дани, отдаваемой богам, записывает в листок некоторые детали и загадочно улыбается. Некроманта такое выражение лица бывшего одногруппника не то чтобы раздражает, но смотреть лишний раз он не решается, предпочитая дальше копаться в свитках и изучать их содержимое. Чимин же цепляется за Бога Жизни в обряде, посланным даром которого является новорожденный, на коего надевают кулон с тела погибшего, как символ того, что смерть и жизнь идут рука об руку, сохраняя баланс. Смерть забирает из мира одного, и одного же дарит этому миру жизнь. — Интересненько, — Чимин подпирает ладошкой подбородок, задумчиво смотрит на Чона, и после взмахивает пальчиком, вещая, что его идея имеет место быть. — Смотри, если опустить вот эту ересь с кулоном, то по сути именно ребенок — дар Бога Жизни. А что если не укрывать Тэхена накидкой, которая символизирует тьму и смерть, а завернуть в нее младенца? — От этого не думаю, что он умрет… накидка — лишь символ. — Верно, Гукки, но зато он умрет, если его чем-нибудь пронзить или задушить… Тем более, что у одного из нас в этом огромный опыт. — Заткнись, и давай продолжим, — Чон открывает талмуд про обряды отступников, который некогда читал Чимин, изучая уже самостоятельно содержимое. — С одной стороны ты прав, особенно, если обряд, о котором мы говорим пришел от отступников, но мне кажется новорожденный должен быть убит каким-то особым оружием… — принц внимательно просматривает пару абзацев и сам себе кивает. — Я оказался прав. Все ритуалы, посвященные Леймаре, сопровождались жертвоприношением, для которого использовался особый клинок — артефакт, на котором выточены Богини Жизни и Смерти, украшенный камнями Брадоса. — И как ты предлагаешь его достать? На огонек к отступникам зайти, чтобы нам потом самим воскрешение бы не помешало? — Не забыл? Жозеф просто помешана на артефактах, особенно красивых, так что предполагаю, что эта вещица у нее найдется. — Ты правда так думаешь? — Пак лениво откидывается прямо на мантию Чонгука под явный испепеляющий взгляд последнего. — Послушай, — не обращая на чужой гнев внимания, с самым серьезным видом вещает он, — это не просто какая-то забавная игрушка, которая нравится невесте Его Величества, это артефакт, который принадлежит отступникам. Жестоким бесчеловечным магам, Чон, если ты все еще не понимаешь, о чем я. — Если теперь у нее есть даже диадема сирены — один из самых опасных артефактов, то и эта дребедень найдется. У Пака на такую новость округляются глаза. Диадема сирены используется в обрядах, проклинающих не просто одного конкретного человека, а весь род, и причем скашивает эта вещица, даже сильнейших магов, но что более печально: от таких проклятий антидота нет до сих пор. Потому диадема является запрещенным артефактом и потому же — невероятно редким. В последнем роль сыграла сложность изготовления: в создании артефакта участвуют не менее шести сильнейших магов, каждый из которых вплетает весь свой резерв и остается полностью опустошенным без возможности восстановления энергии. Проще говоря, для артефакторов диадема является последней вещью, которую они могут создать. — И как она это достала… — Хосок подарил в качестве трофея после того, как захватил Илдию. — некромант зачесывает назад волосы, поднимая взгляд на все еще удивленного герцога. — И как давно Его Величество присвоил его себе? И почему не было официального объявления? — Его Величество — Гензель Гримлих Делакруа просил не объявлять о захвате государства, пока оное не покинут его дочь и жена. Сам понимаешь, он беспокоится за них… Блондин надломленно улыбается и понимающе кивает. Это, наверное, чудесно, когда за тебя сражаются до последней капли крови, когда в первую очередь думают о тебе, забывая про себя. Артефактор вообще не уверен, что ему суждено когда-либо познать это чувство, ощущение надежности и заботы, ощущение радости вместо горя, счастья — вместо слез и любви — вместо ненависти. Юнги всегда думает о себе, и Пак теперь не уверен, пытался ли его спасти брат тогда в лесу или дрожал от страха, что его ложь выйдет наружу, и Миен расскажет, какая была жизнь у ее сына до потери памяти на самом деле.

Three weeks later

Чимин неловко здоровается с секретаршей, прежде чем открыть ненавистную дверь и войти в не менее ненавистный кабинет, где удобно расположившись на кресле, лениво приоткрывает глаза Юнги. Он не так давно вернулся из Висбадена, и каждый считает своим долгом поздравить нового героя лично: как же, восемь убитых отступников на счету — немыслимая цифра, но с каждым посетителем Мин раздражается все больше и потому под конец просто требует никого к себе не пускать. Завидев Пака, магистр устало поднимается из-за стола, неторопливо приближаясь к ссутулившейся все еще раздражающей фигуре. Герцог скрещивает руки на груди, с какой-то вселенской усталостью разглядывает в заплаканные глаза и дрожащие от злости губы. Но услышав кроткое «ненавижу», магистр откровенно удивляется, вскидывая брови и возмущенно приоткрывая рот. Можно подумать, это он подменил бумаги, чтобы сбежать в родовое имение, а после проник в библиотеку и стащил личный дневник, который читать, вроде как, не слишком прилично… — И за что же ты меня ненавидишь? — выдавливая из себя улыбку, спрашивает Юнги, в следующую секунду стискивая дрожащий подбородок. — За то что ты мне всю жизнь врал… Я все знаю… — артефактор опускает мокрые дрожащие ресницы, закусывая нижнюю губу. — Я знаю, какой на самом деле была Миен.