Death suits you

— Только попробуй пискнуть, маленькая дрянь, я с тебя кожу сдеру, — шепчет на ухо Юнги, и Чимин потупляет взгляд в пол, пряча гнев, затаившийся на дне зрачков, за пеленой пушистых ресниц. По щекам едва не бегут слезы, но Пак старательно улыбается гостям и монаршей семье, ступая по ковровой дорожке. Бал, устроенный во дворце в честь брата, не добавляет к последнему уважения, чужие восхищенные взгляды — счастья, ничего не вызывает и толики радости — адепт старательно ищет повод сбежать, испуганно оглядываясь на аристократов. Они хлопают в ладоши, с интересом рассматривают Мина, многие леди подходят познакомиться лично, и мужчины также не обходят стороной центральную персону на этом мероприятии. Юнги для них Бог, защита и опора, Чимину же кажется, словно он идет рука об руку с Дьяволом, облаченным в одеяния ордена вечных. В этих безднах глаз он видит исполинскую силу, в этих глазах он видит собственную боль и в них же — свою погибель. Магистр улыбается едва заметно, едва касается плечом плеча Чима и ступает в ногу с ним, входя в бальный зал. Там горят люстры и накрыты столы, стоящие у самых стен, там раскрыты длинные портьеры, являя лунный свет; гости ступают вслед за виновником торжества, и каждая из леди с благоговением замирает, надеясь, что именно ее темный герцог пригласит открывать бал. Паку тоже приходится танцевать: он зовет какую-то совершенно невзрачную юную баронессу, кладет руку на ее талию, и несколько минут ему приходится слушать ее бесконечную болтовню. Она не переставая лепечет о том, какой чудесный у адепта брат, просит познакомить поближе, и тот отстраненно кивает, желая побыстрее покинуть ненавистное место. Этой девчонке не понять, что объект воздыхания ей просто не по зубам; она видит в прекрасном мужчине своего принца и слепо надеется разделить с ним любовь и счастье, вот только блондин знает, что большее чем горе, да слезы ей не достанется, а потому даже не слушает очередной вдохновленный рассказ об опасном и благородном герцоге из ордена вечных. Музыка наконец затихает; Чимин, не прощаясь, выходит из бального зала, отправляясь в самую дальнюю комнату восточного крыла. Там горит лишь один канделябр, но даже так можно увидеть всю обстановку: в середине стоит бильярдный стол, в углу — десертный столик и небольшой сервант. У самого окна на резных деревянных ножках располагается софа, обитая узорчатым бархатом. Герцог проходит вглубь ближе с стулу у длинной портьеры, опускается прямо на пол и зажимает рот ладонью.

flashback

— Я все знаю… — артефактор опускает мокрые дрожащие ресницы, закусывая нижнюю губу. — Я знаю, какой на самом деле была Миен. — Умалишенной неадекватной дрянью? — Как ты смеешь?! — кричит Чимин, толкая магистра в грудь. — Это вы со своей матерью были чертовыми чудовищами, которые разрушали жизнь всем вокруг! Миен любила меня… Она никогда не желала мне зла, она не ненавидела меня и уж тем более никогда не хотела от меня избавиться. — по щекам бегут слезы, но Пак продолжает говорить, вглядываясь в черные бездны глаз напротив. — Ты подменил мою память. Ты лишил меня воспоминаний. Ты манипулировал мною всю жизнь… — Послушай сюда, — герцог хватает брата за ворот рубашки, притягивая к себе и шипит в самые губы, — твоя мамаша — конченая психопатка, которая на своем чертовом клочке бумаги, называемом дневником, убеждала себя, что она самая примерная и любящая родительница, что это, видите ли, все вокруг, склоняют ее к насилию и жестокости, вот только на самом деле все было абсолютно по-другому. Она била тебя каждый день, она унижала тебя так, что даже Леи было тебя жаль, хотя у нее были все поводы тебя — маленькое греховное отродье — ненавидеть. — Ты мне врешь! Юнги с усмешкой скользит большим пальцем вдоль губ, спускается вниз, и смыкая ладонь на глотке, ударяет адепта затылком о стол, наблюдая, как тот соскальзывает на паркет, оставляя за собой кровавый развод. С уст Чимина срывается болезненный вдох, и сам он мутным взглядом смотрит на магистра, беззлобно смеясь. Мин вновь оказывается сильнее, вновь идет на шаг впереди, потому что даже сейчас ему удается посеять семя сомнений. Пак уже не знает кому верить. Перед глазами застывает мутная пелена, в голове шумит, и он едва может пошевелить пальцем. — Мне стоило избавиться от тебя сразу, как только твоя мамаша сбежала с отступниками.

***

Блондин вновь прокручивает вчерашний день в голове, и прижимая тыльную сторону ладони ко рту, продолжает бессильно рыдать, размазывая слезы по щекам. Иногда Чим думает, что бы было, покончи он особой, оставь он этот мир и свое бремя на других, но вспоминая Тэхена, который еще не спасен, и Аяно, сделавшую хорошее дело, адепт прекращает даже на секунду помышлять о чем-то подобном. Чимин смотрит куда-то вперед, где-то на периферии слышит скрип двери и чувствует крепкие объятия, но даже на них не реагирует, смаргивая влагу. Чужие ладони оглаживают заплаканное лицо, с особым трепетом перебирают волосы и мягко похлопывают дрожащую от всхлипов спину. — Он вновь довел тебя… — Хосок по-прежнему прижимая Чима к себе, заставляет того подняться, мягко шепча успокаивающие слова. — Ты должен быть сильнее, солнышко, — бормочет он, пальцами ведя вдоль талии, — ты должен показать своему брату, что он не властен над тобой. Понимаешь? — мужчина приподнимает чужой подбородок, и чувствуя легкий кивок, продолжает. — Ты думаешь, что слаб перед своим братом, но скажу по секрету, что перед ним ты наоборот — бесконечно силен. Я знаю про ваши отношения с ним, про ваши истинные отношения, и ты не виноват в них, котенок… Ты стал жертвой обстоятельств, но сейчас это тебе лишь на руку. Покажи Юнги, что он и крупицы не значит для тебя, покажи, что ты сам волен выбирать судьбу. — Но он не даст… Он скорее убьет меня, чем примет мысль, что не может оказывать на меня влияние. — Он не сделает этого, — некромант стирает выступившую слезу с личика напротив, мягко улыбаясь. — Он слишком одержим тобой. Используй это как преимущество. Если понимаешь, что сам не убежишь, сделай так, чтобы он сам отпустил тебя. Чимин осознает, что Хосок прав, но и осознает, что Мин делает ему слишком больно, что обида порою заглушает любовь, а потому артефактор не знает, сколько еще сможет молчать и покорно идти на поводу. Пак, словно слепой котенок стискивает в кулак складку чужой рубахи, носом утыкаясь в мягкую ткань и шумно дышит, изредка шмыгая. Император гладит ссутуленные плечи, зарывается ладонью в мягкие волосы, едва целуя в макушку. Тому бесконечно жаль мальчишку, учитывая все страдания и унижения которые он перенес. Юнги не знает в своих действиях меры, для него нет табу и границ, и Чон с каждым днем все больше боится, что вседозволенность этого человека станет жирной точкой в судьбе юного герцога. Может поэтому ему сейчас не стыдно предавать лучшего друга, поэтому не стыдно раскрывать его козыри и слабости. И точно по этой причине в ответ на: «поцелуй меня» — правитель действительно исполняет просьбу с каким-то внутренним обожанием смотря в блестящие от слез ореховые глаза. Хосок едва касается своим носом носа блондина и мягко засасывает его верхнюю припухшую губу, слегка оттягивая и дразня. И адепт слишком очаровательно реагирует: стонет своим высоким, до одури сладким голосом, цепляясь изнеженными аккуратными ладонями за внутреннюю сторону чужих локтей, подается навстречу, едва ощутимо притираясь косточками таза к замшевой ткани и до безумия развратно скользит пальчиками к кромке кюлот. Некромант пытается остановить Пака, мягко отталкивает, с каким-то отчаянием смотря в ответ на недоумевающее личико. — Я… — шепчет испугано Чимин, отходя на пару шагов. — Я не должен был этого делать. — он нервно теребит складку на полупрозрачной шелковой рубашке, стараясь скрыть дрожь губ и страх в голосе. — Нет, солнышко, ты чего? — Чон улыбается, ласково целует герцога в висок, подталкивая того к бильярдному столу и после на него усаживая. — Я просто сначала не смог поверить, что это действительно ты. — Почему? — Потому что не бывает все настолько идеально. — император перехватывает маленькую ладошку, выцеловывает каждую розоватую ногтевую пластинку, упиваясь видом коленок то раздвигающихся, то плотнее обхватывающих его бедра. — Чиминни, — Хосок ласкает языком и зубами мочку, вдыхая легкий, едва заметный аромат меда и пастилы, — ты когда-нибудь растягивал себя? Пак прячет зардевшее лицо в складках чужой рубашки, отрицательно мотая головой, и правитель едва не стонет от вида такого стеснительного мальчика. Такой адепт на самом деле, такой он, когда демона рядом нет, когда тот не мутит и не охватывает его сознание, затапливая каждую клеточку тела животным голодом. Чон боится, что как только блондин ослабит хватку, сущность выйдет наружу, но это будет позже, и что главное — окажется явно на руку. А сейчас, целуя мягкие щеки, отстегивая жабо и расстегивая рубашку, император с улыбкой понимает, что эти тонкие плечи, словно созданы для его укусов, молочная шея — для его засосов и меток, а дрожащие карминовые губы — для его имени, что срывается при каждом чутком касании к чувствительной коже. Герцог позволяет рубашке и камзолу оказаться на зеленом бархате бильярдного стола, кюлотам, белью и кожаным туфлям — на темном паркете, окутанном светом зажженных канделябров, и сам несдержанно всхлипывает, когда все его шрамы мягко целуют, и чарующий голос, шепчет насколько юноша прекрасен. Чимин, на самом деле, лишь сейчас чувствует себя действительно привлекательным: в отрочестве и юности, когда рядом был только Юнги, блондин был твердо убежден, что его полные бедра отвратительны, пухлые щеки — недопустимы для аристократов, и низкий рост делает его столь неказистым, что выход в свет сравним с самоубийством. И честно говоря, до сих пор Пак со страхом смотрит в зеркало, выходит на публику и вообще принимает любую похвалу, ведь там, где-то в отдаленном уголке разума, все еще сидит неуверенный в себе мальчик, комплексы которого преследуют и по сей день. — Ты не хотел бы… попробовать? — герцог не сразу возбужденным сознанием, воспринимает информацию, но наконец понимая, что речь идет о растяжке, неуверенно шепчет «да», под давлением чужих ладоней, откидываясь на поверхность стола. — Нас м-могут увидеть. — Не волнуйся, солнышко, я об этом позаботился. — Хосок укладывает адепта поудобнее, заставляя согнуть ноги в коленях и упереться маленькими ступнями в бортик, подносит маленькие пальчики к припухшим от поцелуев губам и мягко проталкивает во влажный рот. — Давай, солнышко, хорошенько поработай язычком. И Чимин действительно слушается, обильно смачивая фаланги слюной, а после вводя одну из них в сжатое колечко мышц. На глазах появляются слезы, и герцог выгибается до хруста позвонков в спине, расфокусированным взглядом смотря в зазор между дверьми и замечая в нем Юнги. Последний глядит с нескрываемой ненавистью, вслушивается с искренней яростью, исказившей тонкие губы и брови, сведенные в этот миг к переносице. Эти хлюпающие звуки, с которыми собственный братец трахает себя пальцами, заставляют Мина покрепче ухватиться за ручку, заплаканное личико с надломленными бровями и полураскрытыми влажными губами — что-то едко прошипеть и продолжить наблюдать… потому что более сделать в этой ситуации магистр не в силах. Ему нельзя поднять шум, нельзя закатить скандал и разорвать мальчишку на части — это уничтожит репутацию династии, отправит в бездну хваленую непоколебимость и лишит шанса на, возможно, более продуманное наказание. Пак едва ли не плачет, прижимая ладошку к губам и продолжая вгонять в себя пальцы, по-детски всхлипывает, разводя их на манер ножниц, и сладко стонет своим высоким голоском, когда Хосок обхватывает его запястье, самостоятельно управляя рукой. Он заставляет делать это быстрее, резче, наблюдая за тем, как дрожат бедра юного герцога, как мечется его тело, как блестят от слез ореховые глаза и дергается аккуратный член с розовой головкой. Чон заключает оный в кольцо, водит вдоль ствола, надавливая коротким ногтем на уретру, и размазывает липковатый предэякулят по возбужденной плоти, отчего Чимин едва слышно хнычет, пытаясь свести бедра. — Чиминни, — мужчина наваливается всем телом, шумно дыша в покрасневшее ушко, — котенок, расслабься, — он рваными движениями расстегивает пуговки кюлотов, высвобождая свой возбужденный орган и прижимается им к члену герцога, медленно двигая тазом. Юнги не может смотреть на то, как подается навстречу его брат, помогая имитировать фрикции, как трепещут его ресницы, когда он закусывает ткань камзола, дабы быть тише, как доверчиво он обнимает своими влажными и липкими от пота и смазки молочными бедрами чужую поясницу, шепча свое самое нежное «Хосок». На секунду Мину кажется, что чертовы заплаканные ореховые глаза смотрят теперь уже на него, что по этим продажным богоподобным губам юрко скользит мокрый язычок, словно заманивая, будто насмехаясь и унижая. Но это совсем не так. Взгляд Пака всецело принадлежит Чону, как и каждый сантиметр милого влажного личика. — Котенок, повернись ко мне спиной и оттопырь свою попку. Император на секунду замолкает, покрывая поцелуями рвано вздымающуюся грудь и слегка дразня легкими укусами соски. Чимин зарывается пальчиками в чужие волосы, откидывает голову, открывая вид на покрытую засосами и испариной шею и захлебывается в стоне, прижимаясь своим членом к члену мужчины. Розовая головка проезжается по чужой, размазывает предэякулят, скользит вдоль набухших вен к самым яичкам, отчего блондин, словно заведенный шепчет имя правителя, рвано двигая бедрами, пытаясь довести себя до разрядки. Последнего сделать не дают: Чон стискивает в руках тазовые кости, низким голосом требуя выполнить недавнюю просьбу. Адепт виновато закусывает губу, поворачивается к Хосоку спиной и прижимается ягодицами к его плоти, несдержанно вскрикивая, когда крупная головка, проникает внутрь. Император почти не дает привыкнуть, входя по самое основание и начиная несдержанно двигаться, вбивая, покрытый естественной смазкой липкий член со влажным шлепком. Юнги наконец встречается взглядом с Паком, замечая испуг тронувший мягкие черты; на лице впервые за этот вечер появляется ядовитая улыбка, Мин ни одной чертой не показывает, как захлёстывает его волной ревность, он просто прикладывает палец к губам, и братик едва заметно кивает, пряча голову в трясущихся от толчков и усталости плечах. Через некоторое время правитель, не говоря ни слова, хватает юного герцога за запястье, переворачивая того на спину, и поднимает на руки; Чимин цепляется пальчиками за широкие плечи, хныча от того, как крепнет хватка на его бедрах и как вдохновенно его трахают прямо на весу. Член проникает уже не так глубоко, зато головка бьет прямо по простате, отчего в уголках глаз скапливаются слезинки, а с уст срываются судорожные всхлипы и стоны, которые блондин старательно заглушает, утыкаясь носом в изгиб крепкой шеи. — Тебе хорошо, Чиминни? Тебе нравится? — блондин сквозь дрожь кивает, словно котенок ластится, трется висками о чужие, вдыхает носиком запах пота, кротко смыкая губы у линии роста волос, едва целуя. — Чиминни, котенок, скажи, как тебе хорошо! Пак едва может связать свои мысли, вскрикивая от каждого, особенно глубокого и резкого движения таза, он что-то вымученно бормочет, влажно целуя шею и скользя ноготками по крепко сложенной спине. Хосок просит говорить четче, шлепая ладонью по бедрам, с упоением засасывая чувствительное место за ушком блондина. — Мне хорошо… — адепт скользит пальчиками по плечу и со страхом оглядывается на Юнги, который даже не думает уходить. — М-мне так хорошо! — артефактор вскрикивает, когда его ягодицу почти больно сжимают, рыча на ухо что-то о неискренности. — Ты так дрожишь и так течешь, — Чимин почти не реагирует на грязные слова, боясь отвести взгляд от магистра, который противно усмехается, совершенно развратно толкая язык за щеку. Тот смотрит буквально пару минут на то, как имеют в уже новой позе его брата, прежде чем развернуться и уйти. Мин чувствует, как неприятно тянет у самой ширинки, но вместо того чтобы довести себя до разрядки, входя в уборную, умывает лицо холодной водой, стискивает покрепче кулаки, с особым старанием убеждая себя, что задетая гордость и испорченное настроение окупятся позже. Тем более что в эту секунду позади Мина появляется рыжеволосая девица, откуда-то знакомая, но что более важно — оказывающаяся вполне во вкусе герцога.

***

— Если что, ты всегда можешь переехать ко мне, Чиминни. — Хосок ласково улыбается, лежа на бильярдном столе. — Знаешь, раньше я боялся, что не сдержусь, что сделаю это с тобой, а после вернусь к Жозеф, но после всего, что между нами было, — мужчина с трепетом перебирает светлые волосы, чувствуя, как Пак преданно трется о его грудь, — я думаю, что готов ее оставить, как и всех фаворитов, ради тебя. Адепт слегка приподнимается, медленно целует императора, сплетаясь своим языком с его, и неловко отрываясь, натягивает длинный камзол повыше в попытке прикрыть оголенные плечи. Чон гладит молочную спину, обводит пальцем мягкую щеку, все еще влажную от слез, и терпеливо ждет ответной реакции на свои слова. — Мы не можем… Он никогда не позволит. Юнги не даст этому случиться, и более того, если он узнает о том, что между нами было, а он узнает… — герцог грустно улыбается, вспоминая взгляд брата. — Я пожалею, что вообще пошел на все это. Я всегда был для него дешевой шлюхой, сучкой, которая идет по рукам аристократов, но после тебя… он меня уничтожит, Хосок. Поэтому давай просто полежим, а плохом подумаем уже позже. Чимин снова поудобнее устраивается на чужой груди, обнимая мужчину и по-детски хихикает, когда последний игриво дует в макушку, ероша светлые волосы. Они лежат так совсем недолго, но все эти минуты Пак чувствует себя невероятно счастливым, вдыхая свежий ночной воздух и чувствуя теплые руки, обнимающие его так надежно и крепко, что вставать, одеваться и незаметно покидать эту комнату совсем не хочется. Но вскоре блондин делает это: надевает рубашку и жабо, накидывает камзол и натягивает кюлоты с чулками и кожаными туфлями. Он смотрит на Чона всего пару секунд, но даже после столь недолгого времени, на глазах стынут слезы, и некогда счастливая улыбка сменяется дрожью в губах. Блондин выходит из игровой, ступая вдоль узких коридоров и изредка улавливая на себе странные взгляды некоторых слуг. Это не особо волнует: Чимин не уверен, что у него не затраханный вид, и от него не несет спермой, он даже не уверен, что надел камзол правильно, но затем он улавливает шепот и понимает, что дело не в его недавнем сексе и следах от него. Прислуга шепчется о его невероятной схожести с кем-то, и какая-то женщина резко прерывает этот разговор, требуя закрыть рты и следовать за ней. Чим нервно оглядывается по сторонам и торопливо идет за сворой женщин в одинаковых черных платьях, периодически прячась за колоннами, дабы не быть найденным, и в скором времени он оказывается у тайного хода, за стенами одной из комнат которого, по рассказу той самой дамочки скрыты портреты первого правителя, который и правда похож на темного герцога. Определенно, довольно странно скрывать от чужих глаз картины и какие-то безделушки, которые напоминают какого-то там аристократа, но странно лишь до тех пор, пока до адепта не доходит очевидная мысль: его брат является истинным наследником. Вдруг в том помещении хранится что-то, что может скомпрометировать нынешнего правителя и вынудить Юнги стать императором? — Не мельтешите здесь, чтобы никто и ничего не заподозрил. Его Величеству не нужны проблемы из-за вас, глупых клуш, так что идите работать, а сплетни оставьте на потом. Пак снимает с пальца артефакт-кольцо и смотрит сквозь отверстие, понимая, что рядом со входом, замаскированным под стену с картиной, стоят двое крепких стражников, которые невооруженным глазом просто не видны. Их необходимо отвлечь, чтобы проникнуть в комнату и отвлечь, желательно, на долго. Чимин задумчиво прикусывает губу и через секунду уже спешит в бальный зал, где точно по его соображениям должен быть Чонгук. Последний всегда посещает мероприятия, на которых бывает Хосок, и даже гибель Тэхена вряд ли нарушит эту традицию. Адепт стремительным шагом проходит через одну из арок и влетает прямо в грудь Юнги, стоящего в окружении нескольких герцогов и баронесс. Мин вежливо улыбается в ответ на чужое веселье, и учтиво извиняясь, хватает брата за локоть, уводя подальше от чужих любопытных глаз. Артефактор семенит за крепкой фигурой магистра, нервно оглядывается на Чонгука, до которого так и не дошел, и где-то внутри молится всем богам, чтобы не быть убитым прямо в этом дворце. Ректор толкает блондина к одной из колонн, хватаясь за тонкое плечо и стискивая его до хруста костей, до писка слетаемого с чужих все еще припухших от поцелуев губ. — Натрахалась, маленькая дрянь?! — Юнги касается носом шеи, с отвращением вдыхает аромат и через секунду отвешивает грубую пощечину, наблюдая за тем, как скатывается на пол Пак, прижимая ладонь к покрасневшей коже. — От тебя спермой несет за десятки лье, гадкая ты шлюха! — Это не твое дело, с кем я предпочитаю заниматься чем-то подобным… Я не обязан перед тобой отчитываться. — Чимин хмурит брови, глядя в черные бездны глаз, но отвлекаясь от гадких слов, убеждает себя, что должен все сказать брату. — Я даже не собирался приближаться к тебе, но раз уж так получилось, в любом случае и твое содействие не помешает. — он вскакивает, перехватывает запястья Мина и накладывает полог тишины, чтобы никто не услышал разговора. — Мне нужно попасть в тайную комнату. — С чего бы мне тебе помогать? - Разговор, что был мною услышан, может затрагивать твои интересы... И если и готовится заговор, то в первую очередь против тебя, поэтому нет ничего такого, если мы выручим друг друга. Магистр склоняется над ненавистным личиком, выдавливая едкую ухмылку. Он находит самонадеянность Пака забавной, даже несколько необычной. Мин слишком привык, что его братец терпит скотское отношение к себе, слишком привык, что его можно втаптывать в грязь, мешать с нею, а затем гладить по шерстке, будучи уверенным, что тот все плохое забудет. Но как видно, всему был конец и настал он достаточно давно. Но Юнги это не нравится… Он все еще привязан к брату, и чувства еще также свежи — пусть герцог поступает, как последняя тварь, он по-прежнему находит Чимина единственным, кто заставляет сердце замирать, а тело гореть. Юнги давно понял, что зависимость от Чимина слишком сильная, и отпустить его он не сможет никогда, но собирая остатки самообладания, Мин переключается на просьбу, стараясь оставить свой гнев на потом. — Что нужно делать? — Нужно как-то отвлечь тех охранников у входа в комнату. Идем. — Чимин убирает полог тиши и следует к тем самым колоннам, указывая на стену с картиной и пальцем наводя на то место, где стоят стражники. Юнги просит кольцо-артефакт, которое адепт незаметно подбрасывает прямо в руки брату, и последний, наводя его, на каменную кладку скользит взглядом прямо к двум облаченным в доспехи фигурам. Как увести от места людей, которым запрещено с оного сдвигаться хоть на дюйм? Спрашивать дорогу в туалет явно не вариант, хотя бы потому что мужчины, вроде как невидимые. Мин задумчиво потирает подбородок и понимает, что единственный выход: создать иллюзию отступников. На опаснейших и неконтролируемых магов стража точно клюнет, а у артефактора появится шанс проскользнуть в комнату. Магистр создает в ладони клубок магии, напитывает его энергией, и через пару минут вдоль коридора проносятся три темных фигуры, одна из которых точно по виду принадлежит Миен. Мужчины бросаются вслед за ними, а Пак уже собирается броситься ко входу, как за локоть его хватает герцог. — Чиминни, — склоняется над ухом последний, мимолетно касаясь губами мочки и слегка ее прикусывая, — если ты думаешь, что я уже забыл, чем ты занимался с Его Величеством на бильярдном столе, то ты ошибаешься. У нас по этому поводу будет долгий разговор, — хватка превращается в стальную, и Чимин жмурит глаза, сдерживая болезненный стон. — Я тебе обещаю. А сейчас иди. Блондин старается не оглядываться назад, подбегая к стене и нащупывая какой-нибудь рычаг или потайной камень. Последний и правда находится, отходя под давлением пальцев назад и открывая перед собой едва освещенный проход, куда буквально вбегает адепт, семеня по ступенькам и наталкиваясь на еще одну дверь. Та оказывается закрыта и Чим с досадой отходит на пару шагов назад выискивая какую-нибудь подсказку, как пройти дальше. На мраморной арке выбито послание и Чимину с трудом удается прочитать язык древних демонов, которому его когда-то учил Юнги. Из написанного герцог понимает, что ему необходимо вспомнить, что по легенде сказал первородный демон своей возлюбленной, перед ее смертью. И подсказка для отвечающего состоит в том, что эти слова позволили умирающей спокойно отойти в иной мир. Пак задумчиво хмурит брови: он немногое знает об истории первых демонов. Ему известно что у первой пары был ребенок, которого убили маги, опасавшиеся силы младенца, известно, что те потом сами погибли от рук жаждущих мести родителей. Чимин думает, что, возможно, супружеская чета избавилась не от всех убийц, но после соответствующего ответа ничего не происходит. Тогда он говорит о встрече с погибшим ребенком (ведь это то немногое, что позволит умереть охваченной горем матери спокойно). Дверь со скрипом открывается и артефактор быстро вбегает в комнату, судорожно оглядываясь и ища подсказку. В помещении оказывается темно, но достаточно сухо, и адепт зажигает магический фонарь, дабы оглядеться получше, да так и замирает, распахивая в удивлении рот: в одном из углов лежат десятки портретов, на которых действительно изображен юноша, как две капли воды, похожий на герцога. С холста смотрят те же ореховые глаза, на нем же выписаны светлые волосы и молочное лицо с пухлыми губами, и очаровательным изгибом бровей. Пак касается пальцами полотна, а затем после недолгого изучения откладывает картину, смотря уже на другую. Та оказывается неполной: половина ее отрезана, а на второй блондин видит себя и чье-то крепкое плечо с лентой, скрепленной какой-то династической брошью. Чим перебирает холст за холстом и наталкивается взглядом на тот, где изображена вся семья. На нем в кресле, выпрямив спину, сидит молодая женщина в пышном парчовом платье с диадемой на голове, по одну сторону находится муж в парадном камзоле и алом королевском плаще с соболиным мехом, а по другую — юнец лет семнадцати, до боли похожий на Юнги. Его черные волосы слегка завиты, лисьи глаза смотрят с каким-то неподдельным счастьем, и на тонких губах сияет искренняя улыбка. Рядом с этим парнем стоит маленький, пухлявый мальчишка, лет десяти на вид, в котором Чимин с ужасом узнает себя. Пак отбрасывает картину в сторону и идет в другой угол комнаты, в котором стоят две каменные усыпальницы, первая из которых оказывается пустой (из нее артефактор забирает лишь тетрадку в кожаном переплете), а вот во второй в белых одеяниях лежит тот самый двойник адепта. Герцог отшатывается от гроба, переводя взгляд вниз и замечает гравировку, которую несмотря на страх и дрожь в руках, все же решается прочитать: «Его венец был сплетен из терна, В его ладонях призрения ищет смерть. Война и мор страшатся его взора, И трон его воздвигнут был из жертв…»