Death suits you

— Ваше Величество, — двое стражников, гремя тяжелыми доспехами, падают на колени перед императором и опускают к полу взгляд, более не смея его поднимать, — пришла госпожа Миен и с ней еще несколько мужчин. Мы думаем, они ищут вас. От такой новости у правителя вмиг стынет в жилах кровь: он вспоминает, что не назначал Миен встречи, и, более того, еще пару дней назад предупреждал ее, что сегодня пройдет бал, и на нем он сам избавится от Юнги, как только подвернется случай, но слыша новость о том, что отступница сейчас гуляет по коридорам дворца, он едва не падает на пол, преисполненный ужаса. Император хватает одного из стражников за плечи, с яростью всматриваясь в искаженное страхом обрюзгшее лицо: — Вы, двое отупевших остолопов, найдите эту идиотку и ее прихвостней и спрячьте их в самой дальней комнате дворца, куда никому не придет идея в голову пойти, а лучше выпроводите их к чертям собачьим. — мужчина отходит на пару шагов, разворачивается на невысоком каблуке туфель, взмахивая алым плащом с соболиным воротником и собирается уже уйти, но в последний момент оглядывается назад. — Никто не должен узнать, что здесь были отступники. Надеюсь, вы меня поняли? — Да, Ваше Величество. Юнги, собственно, создавший проекции отступников и так удачно подслушавший разговор, стоит в минутном оцепенении: паззл в его голове, наконец, складывается. Теперь герцог понимает, почему именно его послали убивать отступников, почему, когда он просил императора направить гвардию в Висбаден, никто не приехал. И самое главное: вот зачем на самом деле его искала Миен. Эта ненормальная истеричка тогда пришла не за старые обиды поквитаться, а чтобы угодить императору, который, по личным предположениям Мина, собрался избавиться от него — единственного возможного претендента на трон. Мужчина выглядывает из-за колонны, разыскивая глазами кого-то из слуг или приближенных правителя и не находя их, выскальзывает из укрытия, двигаясь в сторону потайного хода, откуда торопливо выбегает Чимин, держа в руках потрепанную тетрадь в толстом кожаном переплете. —Я так и знал, что с этим местом что-то не так. — Пак воровато оглядывается вокруг и только после быстрым шагом подходит к Юнги. — Те люди, что изображены на портретах, они в точности похожи на нас… даже имена… — блондин едва может связать свою речь, то и дело переводя дыхание и нервно смотря по сторонам. — на усыпальницах те же. А это, — он вкладывает в ладони брата тетрадь, — то что лежало в усыпальнице с твоим именем вместо тела. — Оставь эту рухлядь себе, — магистр брезгливо морщится, одергивая руки. — Я уже узнал, что хотел. Герцог стряхивает с черных перчаток несуществующую пыль, поправляет черный плащ и почти уходит, но не может справиться с минутной слабостью, чтобы не посмотреть на Чимина. Мин не хочет поворачиваться, и все же делает это, скользя взглядом вдоль воротника камзола, из-за которого виднеются свежие засосы, припухших губ и блестящих ореховых глаз, глядящих со злостью и… обидой? Пак поднимает с пола тетрадь, прижимая ее к груди и идет навстречу, останавливаясь в паре шагов. Он смотрит всего пару секунд, сжимая губы, крепче стискивает кожаный переплет, и в итоге опускает взгляд, замечая полное равнодушие со стороны Юнги. — Да, впервые вижу, чтобы шлюхи пытались надавить мне на жалость... — Мне не нужна твоя жалость, ты и без нее мне руку в штаны готов засунуть. — блондин с поразительной стойкостью терпит хлесткую пощечину, кончиком языка слизывая выступившую на губе капельку крови. — Правда глаза колет, да, Ваша Светлость? Зато теперь вы знаете, каково это, когда об тебя вытирают ноги и втаптывают тебя в грязь. Вам ведь никогда не изменяли, — Чимин нахально улыбается, отмечая ярость, тенью засевшую на лице напротив, — до этого момента. И шлюхи, неразборчивы в своих связях, потому что на них как правило зарабатывают, я же выбрал человека, которому доверился, не ожидая от него платы, который за столь непродолжительное время нашего общения дал мне в разы больше чем вы. — Я назвал тебя шлюхой, не потому что ты раздвигаешь ноги перед кем попало… А потому что ты даже не удосужился закрыть дверь… Только шлюхи не заботятся о своей репутации, поскольку им все равно, кто их и за чем застанет. — магистр костяшками пальцев смахивает излишек пудры на чужих скулах, вплотную приближаясь к пухлым губам. — И посмотри, наконец, правде в глаза, — Юнги кончиком языка касается ранки на них, слизывая выступившую багряную каплю, — сколько бы ты не доверял Хосоку, твое тело отзывается так ярко лишь на меня. Только в моих руках тебе хорошо. Так что ты сколько угодно можешь оправдываться передо мной и даже бежать вновь к моему лучшему другу, но впредь знай: если до моих ушей дойдет информация, что ты с ним спишь — спалю твое родовое имение к чертям, а затем переломаю твои очаровательные пальчики, которыми ты себя трахаешь ради него. — Ты не посмеешь… — на грани безумия шепчет Пак, цепляясь пальцами в складку чужой рубашки. — Еще как посмею, — с усмешкой парирует Мин, запуская руку во внутренний карман; от туда он достает пару золотых монет, бросая их под ноги Чимина. — Пусть ты обслужил вовсе не меня, картина была и правда занимательной, — Юнги подхватывает пальцами чужой подбородок, — а за шоу нужно платить… Так ведь?

end of flashback

— А ты не промах, Пак, — Чонгук беззлобно усмехается, держа в ладони бутон пиона, — мой брат завтра собирается расторгнуть помолвку с Жозефиной и даже пригласил для это святейшего отца, который аннулирует имущественный контракт. Более того, фавориты медленно, но верно пакуют свои чемоданы. Чимин не знает, что ответить; мутным взглядом он осматривает участников похоронной процессии, старательно смотря то вперед, то назад: в самом начале, как он смог заметить, идут шесть крепких мужчин, неся на своих плечах черное каноэ, в котором лежит Тэхен, за ними следуют император со своей женой, облаченные в черные одеяния и ближайшие родственники. Середину занимают люди принимающие участие в обряде, а в конце неторопливо ступают друзья и знакомые покойного. Адепт разглядывает последних, сжимая в пальцах короткий стебель пиона, и, наконец, поворачивается к Чону, тяжело вздыхая: — После процессии я хочу увидеть твоего брата… — Я бы тебе не советовал — Жозеф спит и видит, как глотку тебе перерезает, и знаешь, не одна она… Антуанн тоже на тебя зуб точит. — Чонгук оглядывает виды, открывающиеся с главного шиисиньского моста. — Моего брата ты и так свел с ума, так что проси, что хочешь, он все тебе даст, но во дворце лучше не появляйся. — Я поговорю с Хосоком, чтобы он не разрывал помолвку с де Монфор и оставил все, как есть, — Чимин на секунду замолкает, вслушиваясь в начавшуюся игру духового оркестра, оповещающую о начале церемонии захоронения единственного наследника Шиисиньской империи. — Ты серьезно? Блондин затравленно опускает голову, почти шепотом извиняясь, смотрит на каменную плитку под ногами и не смеет даже глазом повести на Чонгука, который не то чтобы зол, но действий Пака откровенно не понимает. Чон уже давно осознал, что его брат влюблен в адепта, давно пришел к выводу, что это слишком серьезно, даже принял мысль, что Жозефина вряд ли займет соседнее место на троне. Но новость о том, что артефактор ни разу не рад этому, приводит в смятение. Тот ведь сам не скрывал своей симпатии к Хосоку. Гук помнит все те скромные улыбочки, что были адресованы его родственнику, помнит все взгляды, помнит вечно опущенные ресницы и рдеющее милое личико. И герцог словно чувствует мысли некроманта, виновато глядя на того. — Я уже сотню раз успел пожалеть, что дал перед твоим братом слабину… — наконец себе что-то позволяет сказать Чимин и с криво натянутыми уголками рта думает о всех нежных взглядах Хосока, его полных теплоты «солнышко» и самых крепких объятиях. — Ко мне никто так не относился, — шепчет на грани срыва блондин, рассматривая носки своих туфель. — Понимаешь? — он смотрит на Чона, и замечая его безрадостный кивок, продолжает. — Мне нужно извиниться перед ним, я должен объясниться и хотя бы попытаться остановить разрыв помолвки. — То есть… ты не любишь моего брата? — Нет, — глядя в глаза, открыто признается герцог, — но я слишком его уважаю, чтобы оставить все как есть. Взгляд невольно устремляется в небо, где только-только первые яркие лучи солнца прорезают ночную тьму. Сегодня восход кажется Паку особенно красивым, потому что он наполнен надеждами о будущем, о лучшем будущем, в котором, адепт отчаянно верит, вновь появится Тэхен. Куда он ворвется со своим извечным позитивом, квадратными улыбками и нескончаемой энергией. Где он рассеет мглу, в которой давно увяз Чимин, без шанса выбраться. На это хочется уповать, ради этого можно и на одр голову положить, потому что без Кима блондин не справляется. Чонгук думает о том же, смотрит на уставшее, чуть опухшее от слез лицо одногруппника и идет вперед, пока под мерное звучание духовых инструментов и едва слышимый плач императрицы, несут каноэ Тэхена. Некромант устремляет свой взор куда-то вдаль, ступая по вымощенной камнем дороге. Там вдалеке простирается темный хвойный лес с вековыми соснами и елями, там вдалеке возвышается разрушенный город с античными зданиями, колоннами и статуями — Чон, затаив дыхание, смотрит на красочные пейзажи Шиисиньской империи, с едва заметной улыбкой мечтая, что Тэ он покажет виды гораздо лучше. К узкому бассейну длиной в двадцать арпанов процессия подходит, когда солнце светит мягким желтым светом на голубом небосводе. Каноэ опускают в воду, и строй делится на две части. Чон едва успевает схватить Пака за руку и перетянуть на свою сторону, заставляя идти рядом, и тот виновато опускает взгляд, неловко извиняясь за невнимательность. Гук с улыбкой отмахивается, с предвкушением наблюдая за тем, как плывет судно по узкой водной полосе, создавая легкую рябь. Дань Богу Воды занимает не так много времени, и вскоре каноэ вновь поднимают на руки шесть мужчин, позволяя ветру омыть черную лакированную поверхность. — Это, наверное, тяжело, выпрямив руки, нести такую махину, — шепчет где-то сзади маленькая девочка (скорее всего дочь кого-то из родственников Тэ), и это заставляет некоторых участников процессии улыбнуться. — Да, милая, — на маленькое плечико ложится морщинистая ладонь пожилой аристократки, — этих юношей специально готовят к таким шествиям. Но они хорошо получают за свою работу, и тем более, это великая честь: нести каноэ самого кронпринца. — Тетушка, — вновь шепчет девочка, указывая своим крохотным пальчиком прямо на Пака и его одногруппника, — а почему мы одеты в черные одеяния, а те двое юношей — в серое? — Вивьен! Какой моветон! Дитя опускает голову, выпячивая нижнюю пухлую губку, и хмурит светлые тонкие брови, вызывая на лицах окружающих едва заметное веселье. Каждый наверняка в этот миг вспоминает себя в юные годы, думает о том, насколько беззаботной и радостной была жизнь тогда, когда все проблемы решали родители. Пожилая баронесса поддается всеобщему настроению, слегка улыбаясь; поправляет черное ситцевое платье девочки, прежде чем встретиться с улыбчивым взглядом Чимина и, наконец, облегченно выдохнуть: аристократы старого времени слишком зациклены на воспитании и мнении других об их личности, поэтому им всегда так важно не накликать на себя обид со стороны. — Эти юноши, юная леди, темные маги, поэтому их одеяния отличаются от наших. Аристократка еще долго о чем-то разговаривает с девочкой, но Пак уже их не слушает, наблюдая за тем, как каноэ опускают на землю, обвязывают вокруг одной из мачт, находящейся на конце, веревку, и тащат по траве в то время, как каждый спешит положить свой пион к Тэхену. Это делает и Чимин, после вновь возвращаясь назад и продолжая идти со всеми. — Ты достал жертвенный кинжал? — тихо шепчет герцог, когда процессия уже отдала дань Богу Огня, зажегши факелы на мачтах судна, и на щеке Тэ запечатлен последний поцелуй, оставленный матерью, как знак того, кронпринц будет любим даже после смерти. Чонгук, не говоря ни слова, приоткрывает край серого камзола, обнажая рукоять оружия и в следующую же секунду пряча ее обратно. И следующие несколько часов и Пак, и его одногруппник идут молча, внимательно следя за течением ритуала и его стадиями. Когда наконец отдается дань Богу Мира — десятому из тандема, небо погружено в алый, почти кровавый закат, а Чон едва может держать глаза открытыми — всю ночь он провел на балу в честь удачной очистки Висбадена, потому времени на сон не осталось, ибо похороны по канонам Шиисиньской империи длятся с рассвета до самой темноты. Гук, изредка протирая глаза, отсчитывает минуты, как наконец младенца подносят к каноэ и передают в руки императору. Чимин толкает некроманта в ребро, и они оба выбегают из толпы. Чонгук выхватывает из морщинистых ладоней маленькое тельце и поднимает его над мертвенно-бледным лицом Тэхена, читая слова для обряда воскрешения. Начинается суета, в которой женщина в белом льняном платье (судя по всему мать ребенка) подбегает к некроманту, пытаясь выхватить свое дитя, но это успевает сделать Пак, позволяя демонической сущности вырваться наружу и окрасить глаза в черный, словно бездна, цвет, выуживая из внутреннего кармана камзола адепта кинжал и пронзая им крохотную грудную клетку. Шепоты и переговоры разрывает надломленный крик: мать младенца падает на колени, не веря своим глазам, наблюдает, как алая кровь льется на стенки каноэ и белые бутоны, как император запрещает кому-либо двигаться с места, и Сунан ошарашенно смотрит на мужа, не зная, что сказать. Чимин вкладывает в руки Чона мертвое тельце и бросается к Киму. Его мертвенно-бледное лицо залито кровью, белый наряд покрыт багровыми пятнами, но сам он, несмотря на правильность проведенного ритуала, не подает никаких признаков жизни. Глаза по-прежнему сомкнуты, жилка не бьется и даже не шевелятся потрескавшиеся губы. Герцог оседает на колени перед каноэ, осознавая страшное: ритуал не сработал.

***

Чонгук и Чимин стоят перед обессиленной императрицей, подливая в чай успокаивающее зелье и уже в тысячный раз произнося слова извинений. Картина того, как разгоняла императорская гвардия обезумевший народ, кричавший и толкавшийся, отпечаталась в памяти у каждого; у Пака то и дело трясутся руки, стоит ему вспомнить, что он буквально пару часов назад убил младенца, вонзил в маленькое тельце кинжал, распарывая нежную пропахшую молоком матери кожу, дрожат колени и губы от осознания того, что его демон буквально поглотил его в ту секунду, упиваясь последним криком крохотного создания, и захлестывающей все вокруг болью его матери. Чим уверен, что его глаза почернели тогда, что люди испугались именно его и его сущности, уверен, что набухшие темные как бездна капилляры увидел каждый. Аристократия в отличие от жителей не устраивала никаких скандалов, с извинениями покинув процессию, но всем было понятно одно: если произойдет следующая церемония захоронения — никто из них на ней не появится. Правителя это, собственно, и не волнует, он больше всего беспокоится за сына, которого так и не удалось спасти, за единственного наследника, с чьих щек и шеи только-только стерли кровь новорожденного, а запачканные одежды сменили новыми. Император смотрит на лицо жены, на котором наконец появляются эмоции, на ее плечи, уже не дрожащие от рыданий и истерик, переводит взгляд на адептов и устало кривит губы. — Почему обряд не сработал? — Тебя лишь это волнует? — надрывно шепчет Сунан, гневно глядя на мужа. — Они убили младенца! — сквозь слезы бормочет она и вскакивает с кресла, в ту же секунду хватаясь за край стола. — Ни в чем неповинного ребенка! А наш мальчик… На нем кровь этого малыша. Мы даже собственного сына достойно проводить его в последний путь не смогли… — женщина оседает на пол, прижимая кулачок к груди и бессильно рыдая. — Я ведь запретила проводить обряд… Запретила же! — Прошу прощения, Ваше Величество, — Чонгук подходит к императрице, подавая ей руку. — Я слишком любил вашего сына. Я хотел все исправить… Я не мог его отпустить просто так. — А должен был, — шепчет императрица, самостоятельно поднимаясь на ноги. — Должен был, раз любил Тэхена. Чимин смотрит на правителя, который вертит в руках бутон пиона, попивает чай и старается не думать о произошедшем. Хоронить сына всегда тяжело, но хоронить дважды — невыносимо; Дживон шепчет Паку, мол, Сунан должна сама справиться со своим горем, и все равно благодарит адепта за помощь и старание, видя, как он беспокоится насчет ритуала. С виду лишь кажется, что мужчине все равно, но в самом деле, он едва справляется с болью и терзаниями от того, что его сын оставил их с матерью навсегда. От того, что он больше не вернется, не напишет самых теплых и искренних писем, не спалит все шторы в северном крыле и не принесет во дворец самого пухлого и миленького дракончика. — Уходите, — императрица переводит взгляд на адептов, стирая жгучие слезы с щек. — Я не желаю вас видеть, и на этот раз, мне все равно, чем обернутся мои слова. Уходите отсюда и не смейте больше возвращаться, — Сунан громко всхлипывает и разворачиваясь на невысоком каблучке туфель, удаляется прочь. Чонгук извиняется на этот раз уже перед Дживоном, прежде чем открыть портал и оказаться во дворце второй империи вместе с артефактором. Просторный холл встречает ярким светом люстр, гробовой тишиной и лежащим на ковровой дорожке Хосоком с колотой раной в груди. Чимин бросается к мужчине, падая прямо на огромное багровое пятно, касается ладошкой пропитанной кровью рубахи, сквозь ком, застывший в горле, принюхиваясь к легкому аромату лютиков. Пак слышит вымученный хрип со стороны правителя и просит того потерпеть, обещая, что скоро тому станет легче. Гук тоже стоит рядом, пытаясь хотя бы коснуться брата, но одногруппник отчего-то бьет по рукам, заставляя отойти подальше. — Не вздумай! — Чим поднимает взгляд на некроманта, надавливая на рану руками и не давая крови течь сильнее. — Кинжал был пропитан волчьим аконитом, это может навредить и тебе. Иди лучше найди антидот. Чимин наблюдает, как убегает в северное крыло некромант, а после переводит испуганный взгляд на императора, который едва находится в сознании, цепляясь взором за светлую макушку и блестящие ореховые глаза. Окровавленной ладонью мужчина касается молочной щеки, оставляя на ней багровый развод, скользит к подбородку и болезненно улыбается, ослабшими пальцами стирая тонкий слой пудры. Артефактор старается натянуть уголки губ повыше, шепчет, что сейчас придет Чонгук, и они вместе вытащат правителя, но последний, пусть и поддается боевому настрою, с каждой секундой становится все слабее, моргает все медленнее и дыхание отчего-то ему дается все труднее. Блондин надломленно улыбается, ощущая на себе до боли в груди ласковый взгляд, и спустя пару минут бессильно плачет; он не знает, от чего это делает: от того, что не заслуживает такого к себе отношения или слишком боится потерять Хосока, который медленно, но верно теряет связь с реальностью. Может это и от того, что он убил невинное дитя, от того, что он превратился в того, кем так страшился стать. Его веки тяжело смыкаются, пальцы едва дрожат и губы, кажется, белеют в считанные мгновения. Чимин поглаживает покрытые испариной щеки и просит не спать, начиная рыдать от тяжелого хрипа, проскакивающего в таком родном голосе. — Это не стоит твоих слез, солнышко, — мужчина пытается выдавить улыбку, но губы растягиваются как-то криво, слабо, и император просто расслабляет лицо, поднимая взгляд к потолку. — Прости меня, — отчаянно шепчет герцог, поджимая дрожащие губы. — Прости за тот вечер в бильярдной комнате, прости за то что воспользовался твоими чувствами… Я… Я не заслуживаю всего того, что ты мне даешь. Не заслуживаю твоей доброты, не заслуживаю твоих улыбок и твоей поддержки, — он смыкает дрожащие ресницы, обнимая покрытое испариной тело некроманта. — Все в порядке… Я должен был тебя тогда образумить… и остановить… так что не вини себя… Я всегда буду относиться к тебе так, как ты того заслуживаешь… как к маленькому ангелу… Чиминни. Пак смотрит на свои ладони, почти черные от крови, и тихо воет, позволяя слезам окроплять белую хлопковую рубашку. На секунду кажется, что это кровь новорожденного, и от этого герцога настигает всепоглощающий ужас. Ангелы не убивают детей. На ангелов не смотрят с паникой и омерзением. Ангелов не выгоняют с позором из дворца. Хосок смыкает веки от усталости, руки его расслабляются и опускаются на пол, и сам он ничего не говорит, не подавая никаких признаков жизни. Артефактор глядит на бледное лицо, искаженное болью, на мягкие волосы, разметавшиеся по ковровой дорожке и пелену коротких ресниц, больше не шевелящихся, задыхаясь от всхлипов и бесконечного «очнись». Блондин снимает с себя камзол, тканью рукава закрывая рану, умоляет императора прийти в себя и беспомощно оглядывается вокруг, ища хоть кого-нибудь, кто мог бы того спасти. Но в замке все та же тишина, словно неестественная, все тот же свет люстр и некоторых канделябров — остальные валяются на полу, пачкая воском вычищенный до блеска мрамор. Герцог трясущейся ладонью зарывается в копну разметавшихся волос, второй сжимая ладонь Чона, льнет губами к покрытому испариной лбу и смыкает ресницы, мокрые от слез. Он убеждает себя, что император вот-вот очнется, но ничто в его лице не дает и доли уверенности в чем-то подобном. Чимин всхлипывая, дрожит от громких рыданий, хлопает Хосока по плечам, и задыхаясь от кашля, умоляет не оставлять этот мир.

***

У Чона подгибаются колени, и он едва смотрит по сторонам, бросаясь от одной двери к другой, в попытках найти ту, которая ведет в один из лечебных кабинетов, где находятся все важные настойки и лекарства. В конце концов он ее находит — внутри все оказывается перевернуто верх дном: больше половины склянок разбито, остальные разбросаны по комнате — адепт переползая из одного угла в другой, просматривает каждый бутылек, раздражаясь все сильнее от осознания, что ни один из них не подходит. Хосока пытались убить — это очевидно, но Чонгук думает лишь о том, кому его брат так насолил, что лежит сейчас, захлебываясь собственной пропитанной смертельным ядом кровью. В итоге некромант поднимается на ноги, отправляясь на второй этаж, где находится еще один кабинет. И торопливо переходя из одного коридора в другой, он с ужасом смотрит на сорванные со стен картины, перевернутые канделябры и лежащие на полу шторы, оглядывает убитых слуг и стражников, распластавшихся по плитке. От этого становится еще больше не по себе: Гук боится не за себя, а за брата, который находится в руках беспомощного Чимина. Чон подбегает к нужной двери, как слышит надломленный стон и последующий хрип: из-за угла выходит, держась за бок, Клариса; платье ее перепачкано кровью, и сама она тяжело дышит, периодически кашляя и зовя хоть кого-то на помощь. Девушка замечает жениха, и медленно доходя до него, бросается прямо в руки, плача от боли и шепотом благодаря Чонгука за то, что он пришел. Последний едва прижимает невесту к своей груди, затравленно оглядывается вокруг и просит хотя бы вкратце рассказать, что произошло. Но девушка молчит. Она жмется к чужому телу, безвольно опуская руки, едва плачет и смотрит в черные глаза полюбившегося ей юноши. Последний пытается вывернуться из хватки: антидот еще не найден, а Хосок по-прежнему лежит на ковровой дорожке парадного входа, медленно и мучительно умирая. Клариса чувствует попытки отпихнуть себя, потому крепче прижимает Гука к себе и умоляет хоть секундочку побыть с ней. — Я так тебя люблю, — отчего-то шепчет она, и Чон смотрит с недоумением, не замечая, как из рукава платья выскальзывает лезвие кинжала, пропитанного волчьим аконитом. Принцесса тянется к тонким губам, кротко целует будущего мужа, и занося острие над спиной, собирается нанести удар куда-то под ребро, но оружие вылетает из ладоней, с металлическим лязгом ударяясь о каменную плитку. Девушка поднимает взгляд: там на нее с совершенно грозным видом смотрит незнакомый юноша, скрестив руки на груди. И Гук, чувствуя неладное, отталкивает Кларису от себя, оборачивается на звук, но неверующе замирает, опираясь спиной о стену. — Привет, Чонгукки, — ласково мурчит Тэхен своим самым чарующим голосом. — Думал, я позволю этой суке тебя убить?