Death suits you

Чонгук замирает в оцепенении, не веря своим глазам: перед ним стоит тот, кого он уничтожил собственными руками, кого лишил жизни всего в пару мгновений, кого отобрал у себя и этого мира, кого так тщетно, пусть и старательно, пытался воскресить. Тэхен смотрит своими глазами цвета меда, улыбается так прекрасно, что Чону кажется, будто он пал ниц в ту самую секунду, когда услышал, полное трепета «Чонгукки». Некромант смотрит на кронпринца, и надломленно выстанывая любимое имя, съезжает на пол не в силах больше подняться. — Я думал, что больше никогда не увижу тебя, — с уст слетает шепот, и веки спешат сомкнуться от накатившей слабости, и предательски выступивших слез, но Чонгук урывает еще секунду, лишь бы насмотреться, лишь бы отпечатать в сознании тот самый силуэт и те самые ладони, что когда-то он целовал. Тэхен не отвечает, нагоняя попытавшуюся сбежать Кларису, и вонзая ей в спину позорно оставленный клинок. Последний входит точно под ребро, и девушка едва успевает что-то прохрипеть, прежде чем свалиться на холодный каменный пол, кряхтя от боли и испачканными багровыми разводами руками цепляясь за каменную кладку. Артефактор смотрит на исказившееся в ужасе лицо, на жалкие попытки отползти и постоянные падения, следует по пятам за эльфийкой доставая из-за пазухи серебряный нож. Последняя, замечая блеск металла, пробует подняться на ноги — те предательски подкашиваются и уже через мгновение острое лезвие пробивает грудную клетку, разрывая сердце. Ким брезгливо оглядывает стеклянные глаза, губы, распахнутые в немом крике, с отвращением изучает разметавшиеся по ковру волосы, прежде чем развернуться и направиться к Чонгуку. Тот на убитую невесту и не смотрит; с трепетом взирает на знакомую походку, на шею — уже без тех ужасный сине-фиолетовых следов рук, на плечи — невероятно гладкие с едва заметным золотистым загаром. Чон едва дышит, когда над ним склоняются, ждет вполне заслуженными ударов и хлестких слов, но его мягко касаются чужие губы, и он окончательно перестает верить в реальность происходящего. Некромант уверен, что Тэхен бы не простил. Он убежден, что кронпринц бы самолично всадил нож ему в грудь, чтобы показать насколько больно разочаровываться в тех, кого любишь. А артефактор без всяких сомнений разочаровался. Наконец осознал, что живет не с тем прекрасным принцем, о котором грезил всю свою жизнь — делит судьбу с чудовищем, безжалостным и не умеющим себя контролировать монстром. — Я так себя ненавижу… — наконец бормочет Ким, целуя покрытые щетиной щеки. — Ненавижу за то, что даже не знаю, смог бы простить своих родителей, поступи они так со мной. Но еще больше ненавижу, что для тебя у меня вновь находятся оправдания. Я должен был убить тебя, Чонгук! — кронпринц стискивает в ладонях чужие плечи, горько кусая губы. — Но я не могу… Волк внутри Гука воет… Он рвется наружу, дерет изнутри, лишь бы взглянуть на того, кто прощать и любить, как выяснилось умеет, и делает это так чисто и чудесно, что от одного осознания подкашиваются ноги. Некромант смотрит на Тэхена вновь и вновь, силясь что-то сказать, но понимает, что ни права, ни сил на это у него нет. А кронпринц словно и не желает что-то слушать — мягко жмется к чужим губам, едва заметно целует и достает из-за пазухи склянку с желтоватой жидкостью внутри. — Мы должны поторопиться. Твой брат умирает. — Где ты ее взял? — Чон смотрит на тот самый бутылек с антидотом, который он так безуспешно пытался отыскать. — Я услышал перешептывание Антуанна и этой де Монфор. Они решили, что лучше будет придержать эту вещицу у себя. Затем фаворитишка убежал куда-то, а с Жозефиной я разобрался сам, ну и прихватил склянку, разумеется.

***

Пак изо всех сил пытается привести в чувство Хосока, крепче сжимая бледную ладонь и умоляя того проснуться. Император, однако, этого не слышит: все его сознание утянуто в трясину, он едва понимает, что еще жив, и единственное, что держит его на этом свете — теплые прикосновения юного герцога. Может от Чона и скрыты чужие слова, но он рад, что хотя бы может чувствовать опаляющее лоб дыхание, и маленькие пальчики, то и дело проверяющие пульс, он рад, что хотя бы последние минуты жизни проведет с тем, в кого по-настоящему был влюблен. И умирая от яда, отравляющего организм, мужчина ничуть не жалеет — его крепко обнимают самые нежные ладони и взгляд — такой необыкновенный в своем отчаянье в эту минуту всецело принадлежит ему. — Если бы я так рыдал подле него, то он бы и глазом не повел в мою сторону… — со злобой сипит Антуанн, в следующую секунду хватая Чимина за плечо и разворачивая к себе. — Что в такой безвкусной дешевке, как ты, нашел Хосок? — фаворит стискивает пальцами чужой подбородок, всматриваясь в заплаканные ореховые глаза. — Что в твоем жалком смазливом личике такого, чего нет во мне? Герцог молчит, мысленно читая формулу легкого заклинания, вводящего в долгий, многочасовой сон, и стоит последним словам сорваться с губ, как бывший любовничек Чона старшего валится с ног, выпуская из рук серебряный клинок. Пак судорожно подползает к Хосоку и, наконец, выдыхает сквозь слезы, когда слышит приближающиеся голоса Чонгука и… Ошарашенно оборачиваясь Чимин сталкивается взглядом с совершенно невредимым находящимся в полном здравии Тэхеном. Последний улыбается во все тридцать два, подбегая к уставшему, измученному бессонными ночами и бесконечными ссорами с братом другу, крепко обнимает его — исхудавшего, болезненного и совершенно несчастного, и шепчет, как сильно скучал. А блондин, вслушиваясь в знакомый бархатистый голос впервые смеется, пытаясь прийти к мысли, что все страшное позади.

***

Хосок устало приоткрывает глаза, мутным взором осматривая все вокруг. В комнате где он лежит стоит полумрак: у самого крайнего угла расположен канделябр с несколькими зажженными свечами, в другом, покоящимся недалеко от кровати, горит всего одна. Чон уныло оглядывает блеклые огоньки прислушиваясь к мерному дыханию, раздающемуся рядом; невольно он тянет ладонь к источнику звука и нащупывает мягкую макушку, коснувшись растрепанных волос которой, расслабленно улыбается, понимая, что это Чимин. Герцог прикосновений не замечает, то и дело хмуря брови во сне, а после и вовсе со вскриком распахивая глаза, цепляется пальцами за тонкий шелковый пододеяльник. Облегченно выдыхая, Пак понимает, что весь происходящий минутой ранее ужас — всего лишь сон, а потому устало падает на кровать, чувствуя тонкие пальцы, ерошащие его волосы. Те мягко массируют голову, перебирают прядку за прядкой, скользят к щеке, легко ее поглаживая. Чимин с затравленной улыбкой осознает, что подобную нежность он все еще ждет от запретно любимого человека, который точно на нее распаляться не станет. — Помнишь, что тебе снилось? — смотря на истерзанные губы, спрашивает с улыбкой император. — Ты… Чимин лениво перебирается на постель, путая ноги в складках простыни, сворачивается в калачик и поднимает взгляд на Хосока. Последний едва сдерживает себя, чтобы не приникнуть поцелуями к тонкой шее, чтобы не сорвать рубашку, пропитанную собственной кровью с тонкого стана, чтобы не распластать такое податливое и чувствительное тело на кровати, проходясь кончиками пальцев по каждому сантиметру бархатистой кожи. Мужчина понимает, что Пак устал, понимает, что тот наконец-то хочет просто отдохнуть и почувствовать человеком, а не из раза в раз раздираемым аристократами куском мяса. — Я такой страшный, что ты завопил? — император спустя долгие раздумья позволяет себе засмеяться, через секунду тяжело кашляя от боли в груди. — Тебе нельзя напрягаться, — адепт заставляет Хосока прилечь, укрывает того одеялом, и наконец с грустью выдыхает. — Я видел тебя мертвым… — Чимин старается не думать о холодном обескровленном трупе Чона. — Мне казалось, что я раздираю себе веки, лишь бы наконец уйти от этого кошмара. — Все хорошо, солнышко… Все страшное позади. — Голубки, прекращайте ворковать! — в комнату совершенно бестактно залетает Тэхен. — Его Величеству нужно отдыхать, а с тобой, Чимин, я очень хочу поговорить! Ким, скаля зубы, стаскивает Пака с кровати, пинками выталкивая из комнаты, а Чона с заботой, возможно где-то наигранной, укутывает в одеяло, да так, что тот едва может сделать вдох, придавленный ворохом простыней и окруженный подушками. Тэ на этом вовсе не останавливается и с особым трепетом целует бледный лоб, выдавливая из себя свою самую маниакальную улыбку. — Вам, Ваше Величество, помирать нельзя… — заговорщически шепчет он. — Кто же наш с Чонгуком брак благословлять будет? — кронпринц с какой-то детской непосредственностью хлопает глазками, глядя на крайне возмущенного подобной наглостью Хосока. — А детей наших кто будет вести в храм смерти на поклон Беладонне? — Вы оба мужчины! — разъяренно шипит император, пытаясь выпутаться из одеяла. — А ваши благоверные фаворитки нам на что? — Тэхен присаживается на краешек кровати. — Одна из них ребеночка нам и подарит. Вы же только душой не покривите, самую лучшую выберите! — Да я даже согласия на брак вам не дам! — Ох, ну это уж мы посмотрим, мой будущий, — Ким с нежностью приглаживает одеяло, под которым лежит Хосок, — самый любимый, — губы вновь едва касаются лба, а после растягиваются в самой ехидной улыбке, — свекор. Тэ на прощание машет ручкой и гордой походкой выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь, а после откровенно забавляется, с интересом подслушивая отборную ругань за ней. Что-то из сказанного все же оказывается правдой: Тэхен и правда избалованный зазнавшийся мальчишка, желающий слишком многого и не всегда соизмеримого с реальными возможностями. Но как это объясняет сам кронпринц: жизнь слишком быстротечна, чтобы придерживаться каких-то рамок. А потому, насвистывая что-то незатейливое, и совершенно не испытывая мук совести по поводу доведения до ручки самого императора, Ким неторопливо направляется в бывшую спальню Антуанна, где сейчас сидит Чимин. Тэхен входит в комнату — его взгляд падает на окровавленную рубашку, усталое, измученное недосыпом, изморенное недоеданием лицо друга, и он наконец понимает, что и в правду жив, что это не тот прекрасный сон, даруемый смертью, это реальность, где пока его не было, произошло слишком многое. От этой мысли улыбка сходит с губ и отчего-то наворачиваются слезы, но кронпринц, словно не признавая существования слабости в этом мире, вновь смеется как ни в чем не бывало, бросаясь с объятьями к Паку. Последний пытается выдавить из себя подобие радости, но получается худо. Герцог и вправду слишком устал: от вечной борьбы, от ненависти к себе и к брату, от выматывающих «недоотношений» с Хосоком. Чимин слишком часто приходит к выводу, что не заслуживает его любви, что не заслуживает его «солнышко» и самых нежных взглядов. Чимин понимает, что уже давно пользуется императором и его чувствами, дабы задушить ту неуверенность, которую из раза в раз дарит ему Юнги. Это печально и жалко… как, в принципе, и все существование Пака. — Ты слишком много думаешь, — отвлекает от самотерзаний Тэхен. — Тебе нужно выговориться… — Наверное, — шепчет блондин, стягивая с себя багровую от крови рубашку. — Наверное… — почти хрипит он без сил оседая на ковер. Пак все пытается начать свой рассказ, но как-то не выходит: слова не клеятся, мысли не складываются, все как-то перемешано в куче вместе с растоптанными чувствами, нарастающей тревогой и страхом… На помощь приходит Тэхен, ласково хлопающий по плечу, улыбающийся так широко и чисто, что герцог уже сам ругает себя за излишнюю экспрессивность. — Я переспал с Хосоком, — «убивает» с первой фразы Чимин. — И Юнги не просто узнал об этом, он видел, как все происходило… — Святой Ситх, — изменяя привычкам темных, переходит на манер светлых магов Ким, — матерь моя Мариэль… Что теперь будет? — Он сказал, что переломает мне пальцы и сожжет мое фамильное поместье, если узнает, что между нами еще что-то было… Впрочем, это в его духе, так что это не слишком стоящий повод для переживаний. К тому же я нашел дневник матери и, я больше не знаю, что мне делать. Я догадывался, что ее отношение ко мне было далеким от идеала, но как будто ее волновали только мои успехи, то, чем я лучше остальных детей и, особенно, Юнги… Если говорить о приятных новостях… Хотя они, конечно, сомнительно приятные, но тем не менее: пока тебя не было, Чонгук чуть не бросился в объятья к воскрешенному демиличу, потому что был уверен, что среди терний стоял ты. — Почему ты так уверен? — Потому что об этом трещит весь университет от мала до велика. Да и все это вполне в духе Гука… он ведь любит тебя, я теперь ни на мгновение не сомневаюсь, что любит. Ким ничего на это не говорит, но Чимин и без слов видит, как расцветает улыбка на лице кронпринца, как меняется взгляд, и как медленно, едва заметно, краснеют щеки от каждой фразы. Тэхен наконец-то облегченно выдыхает, понимая, что сделал правильный выбор, вернувшись к Чонгуку, наконец-то он смеется искренне, осознавая, что теперь в его жизни все будет хорошо. Даже слишком хорошо… для правды… Затем взгляд вновь падает на Пака, все еще разбитого, нервно кусающего губы; он крутит в пальцах кольцо-артефакт и явно о чем-то думает еще, но под взглядом Кима в итоге сдается, раскрывая все карты: — Перед тем, как мы с Хосом переспали, я признался ему, что хочу уйти от Юнги… — герцог убито молчит, пытаясь собраться с мыслями. — Он знал, что мой брат не позволит мне самовольно сбежать, потому предложил вариант, где тот отпускает меня по собственной инициативе. И это и вправду действенный способ, — блондин поднимает взгляд на портьеры, сквозь плотную ткань которых пробиваются солнечные лучи, — но он неосуществим... Юнги меня отпустит лишь через свой труп или если я ему надоем. Но последний вариант возможен, если я буду спать с ним, а я не хочу... Не могу... Это неправильно, я в глаза людям не смогу смотреть после этого. — Чимин прерывисто дышит, стараясь не смотреть на удрученного рассказом Тэхена. — Я не хочу быть очередной его подстилкой… — Может, я все-таки смогу помочь тебе сбежать от этого деспота, и тебе не придется его терпеть? — Я не думаю Тэ, — Пак с благодарностью принимает от вошедшей служанки свитер и рубашку от формы некромантов. — От него я скроюсь, только если умру… или стану отступником. — Даже не думай об этом! Чимин, Виверн тебя загрызи, даже произносить этого не смей! — Тэхен обхватывает ладонями лицо Пака, вглядывается в ореховые глаза. — Я точно сделаю все, чтобы ты жил нормальной жизнью, я избавлю тебя от твоего проклятого брата-изувера, поэтому выкинь из своей головы эти идиотские мысли и дай мне несколько дней… Я обещаю, ты сбежишь, ты будешь свободен!

***

На следующий день Пак возвращается в академию, где его вполне ожидаемо оповещают, что ректор опять в ней отсутствует (отправился по каким-то делам в свое родовое имение). Герцога эта новость, несомненно, радует, но огорчает другая: к учебе вновь приступила Аяно. Все только и шепчутся о ней, да косятся в сторону герцога, официально призревшего безжалостного убийцу с милым девичьим личиком. Чимину и самому от осознания не легче, слава Беладонне, не подливает масла в огонь сама Ли: она не бросается в объятия к будущему мужу, не требует к себе внимание и, кажется, вовсе избегает его. Потому Чимин спокойно приступает к занятиям по артефакторике, отсиживает на первых двух парах и отправляется в столовую вместе с Чондэ. Они трапезничают молча: Чондэ уплетает булочки от новых поваров, нанятых в столовую лично ректором, мысленно нахваливая последнего, за его неравнодушное отношение к многострадальным адептам, Пак уныло водит вилкой по нетронутому завтраку, изредка отвлекаясь на стрелки настенных часов. Лучше на них, чем на студентов, которые никак не могут понять, почему глава академии не остановил помолвку собственного брата с принцессой-убийцей. Чимин на эти перешептывания лишь криво улыбается, вспоминая слова Греты: «эти франты, не знающие горя и бед, носимые на руках родителями, никогда не поймут, сколько боли прячется в чужих глазах. Для них ты всегда будешь пресытившимся родственничком императора, а не жертвой чьей-то гордыни и тщеславия». Голоса, однако, вмиг стихают, когда в столовую заявляется никто иной, как собственной персоны Тэхен: с идеальной укладкой игривым взглядом и совершенно чудесным настроением, будто Ким не из мертвых восстал, а вернулся из самолично устроенного отпуска. — Он же был, черт возьми, мертв, — слышится голос кого-то из адептов, и кронпринц презрительно вскидывает бровь оглядываясь в поисках говорящего, а находя его улыбается настолько приторно, что каждый уже знает: лучше было бы в этой ситуации промолчать. — Я действительно был мертв, — щебечет Тэ оглядывая несуразно огромную фигуру боевика-некроманта, — но сама милостивая Беладонна решила, что таким неотразимо-великолепным созданиям не место в ее костлявых объятьях, а потому я здесь… — с последними словами улыбка на губах меркнет; Ким хватает адепта за ворот рубахи, вглядываясь в полные удивления глаза. — Еще раз ты что-то скажешь про мою гибель… или кто-то из присутствующих… — артефактор оглядывает остальных учеников академии. — Лично отправлю вас в загробное царство проверить, ко всем ли так богиня смерти благосклонна. Чимин наблюдает за неторопливыми шагами Тэхена в свою сторону, переводит взгляд на перепуганных студиозов и искренне улыбается своему другу, не утратившему хватку — все такому же обаятельно-прекрасному. — Кто бы сомневался, — с приятной усмешкой тянет Чондэ, — что наш юнец мало того что из гроба встанет, да еще и встанет так, что остальные лягут. Я рад тебя видеть, Тэ, — обнимает приятеля старшекурсник. — Ну надо же как-то растрясти это сонное царство. А то все обсуждают эту Аяно, будто в империи более важных новостей нет. Кстати, я слышал ректор опять куда-то отправился. — Я не знаю куда, — Чимин вновь никнет, возвращаясь к несчастной вилке и терзаниям нетронутого завтрака. — Обычно он покидал стены академии по императорскому приказу, но об этом бы сообщили, так что возможно он в имении решает какие-то дела или у Хосока, навещает его, хотя это вряд ли. — Не столь важно. — Тэхен наглым образом хватает булочку с паковского подноса, поднося ко рту. — Ты лучше расскажи мне, с чего это ты решил голодовку устроить. — Ким откусывает небольшой кусочек, наслаждаясь ягодной, чуть кислой начинкой. — Нет, я понимаю, что иметь в невестах убийцу — не лучшая ситуация, но извести себя подобным способом, тоже не самый удачный план. — Я не голоден, Тэ, — бормочет Чимин и поджимает губы, сталкиваясь сначала с недовольным взглядом Чондэ, а затем таким же — кронпринца. — Мне кусок в горло не лезет, правда. — Сказал человек, который систематически объедал меня на протяжении года. Пак застенчиво улыбается и в следующий миг благодарит Беладонну, ибо магически усиленный голос оповещает всех адептов о том, что перерыв подошел к концу. Герцог торопливо хватает сумку и несется в кабинет истории артефакторского дела, молясь всем святым, чтобы препод не оказался в кабинете раньше него. Однако святые его не слышат, и адепт входит в аудиторию под сердитым взглядом профессора Гра́ттена. Последний с неприкрытым недовольством смотрит на Чимина, складывает руки на груди и прекращает всякие объяснения новой темы. — Нет, я, конечно, все понимаю: ваш брат ректор, да и вы сам — родственник Его Величества, но ни один из этих фактов не дает вам никакого права приходить на мои занятия во сколько вздумается. — Извините, мне правда жаль, что так вышло. — А мне жаль, что вы стали так наплевательски относится к учебе, адепт Пак. Я, право, вас не узнаю… Где тот талантливейший ученик, который стремился к знаниям, который от корки до корки изучал учебники, тренировался и практиковался, старался обогнать других и стать лучше? — Простите… — шепчет Чимин и с позволения профессора, наконец садится на свое место под неодобрительным взглядом остальных студиозов. Герцог едва выдерживает этот час, когда на него вечно косятся однокурсники и сам преподаватель, и облегченно выдыхает, стоит магически усиленному голосу объявить о начале нового перерыва, пользуясь которым, артефактор немедля отправляется к магистру Алерису с просьбой на открытие портала в родовое имение. Последний уныло вздыхает, без всякого энтузиазма интересуясь, с чего вдруг такая спешка на этот раз, а Пак решает сказать правду, искренне уповая на понимание проректора. — Мне необходимо разобраться в себе, магистр… Слишком много всего произошло, и я просто хочу отправиться домой, чтобы решить, действительно ли мне стоит тут обучаться или пора прекратить это все. — Неужели так трудно живется под крылышком брата? — некромант усмехается, скрещивая руки на груди. — У Юнги, характер, конечно, не сахар, но не думаю, что вы так уж страдаете в стенах нашего заведения, осознавая, что вас всегда может прикрыть любимый родственничек. Впрочем, дело ваше… — мужчина лениво посылает фамильяра за секретарем, а после явления последнего, описывает ситуацию, требуя подготовить необходимые бумаги. Чимин наблюдает за суетой миловидной женщины, решая не обращать внимания на язвительное замечание проректора: уж точно не ему знать, как Юнги обращается со своими родственниками, и уж точно не ему судить, как трудно может житься с этим человеком под одной крышей. Пак внимательно смотрит, как секретарь быстро ставит свою подпись, как этому следует магистр Алерис, и перенимая документ из его рук, сухо шепчет «спасибо», покидая ничуть не уютный темный кабинет. Далее путь предстоит к башне с порталом, и ступая вдоль ярко освещенных коридоров, герцог задумывается над тем, что он вскоре всего этого не увидит, но что самое важное, он так и не узнает, как выглядит именно его родовое поместье, а не особняк, в котором все это время позволял ему жить Юнги. Потому первым делом по прибытии в кабинет брата, Чимин решает разыскать ключ-артефакт, который позволит пройти через охранное заклинание в по-настоящему родной дом, где может прошло и не самое счастливое, но все-таки детство, о котором Чим, к сожалению, мало что помнит. Охранник с недоверием, но все же позволяет пройти адепту через портал, и Пак уже в следующую секунду ступает по припорошенной снегом дорожке, направляясь прямиком в дом, откуда почему-то не доносится ни звука. Находясь уже в холле, Чимин убеждается, что ему не показалось: над поместьем висит пугающая тишина, комнаты стоят в полумраке и все слуги, снуют по ним, словно тени, что говорит лишь об одном: сюда уже наведывался Юнги. Потому герцог времени не теряет, отправляясь сразу в кабинет, «пробегаясь» по всем известным тайникам, но все они оказываются пусты, чему, однако, тот оказывается не удивлен: у Мина все еще есть информация, которую он явно предпочитает скрывать, и, наконец, он осознает, что страх больше не сдерживает его брата в попытках докопаться до правды. Но и Чимин больше не тот наивный мальчик, который сдается на полпути: он уверенно идет в комнату Юнги, где доставая из прикроватной тумбочки обрядный клинок, уверенным движением рассекает себе ладонь, нашептывая заклинания поиска. «Зов крови» ведет его обратно в кабинет, где прямо в стене светится магическим сиянием тот самый разыскиваемый артефакт. Пак вызывает в кабинет главного помощника Юнги по поместью, требуя открыть тайник. Старичок нервно потирает руки, пытаясь убедить юного герцога, что он не вправе совершать подобное, но последний не теряет надежды, слабо ухватываясь за морщинистые ладони. — Выслушайте меня, — поднимает умоляющий взгляд на слугу адепт, — там ключ от поместья, в котором я вырос… Мне он очень нужен. — Господин не отдавал никаких приказов, потому прошу вас, Ваша Светлость, давайте вы решите этот вопрос лично с ним. Не хотите лично — вы можете подождать, и я сам свяжусь с вашим братом и получу его разрешение. — Он не даст мне этого разрешения, он никогда не пустит меня в тот дом… Поэтому, пожалуйста, помогите мне. Хотя бы раз… Старичок сначала мнется, с волнением отмечая, что в таком состоянии он видит юного герцога впервые, а затем безропотно исполняет его просьбу, уже не боясь навлечь на себя гнев хозяина поместья. Одними губами произнося заклятье, слуга открывает тайник, аккуратно достает ключ, вкладывая его в раскрытую ладонь Чимина. — Благодарю, — искренне шепчет Пак, сжимая в руке артефакт и устремляясь на улицу. Теперь дорога лежит к единственно родному поместью: адепт боится неизвестности, боится, что увидит разруху или наоборот: все будет оставлено так, как было до отбытия, и вся обстановка заставит его вспомнить то, что предпочтительнее было бы не вспоминать. Чимин заставляет себя в эту секунду не думать — безропотно следовать карте, встроенной в ключ-артефакт, рассматривать лес, укрытый снегом, но ни в коем случае не размышлять о том, что может ожидать его под пологом древней родовой защиты…