Death suits you

Артефактор прикрывает веки, полной грудью вдыхая свежий морозный воздух: он чувствует магию, древнюю, как само мироздание, великую, необъятную и всесокрушающую, будто сотканную энергией всех двенадцати Богов. От силы, что витает вокруг подкашиваются ноги, и слабость ложится тяжелым одеялом на плечи; герцог раскрывает ключ-артефакт, читая заклинание, наполняя его потоками своих чар. Последние тонкой струей окутывают полог защиты, оплетают его, и Чимин ощущает, что одолевшая его усталость наваливается все сильнее, но отрезвляет резкий толчок: поток древней магии с силой отбрасывает Пака на несколько метров, отказываясь подчиняться примененным словам-активаторам. Адепт влетает спиной в ствол вековой сосны, и кряхтя от боли, едва ли не падает лицом в снег, но успевает выставить ладони, сплевывая сгусток крови. В голове шумит, перед глазами все размывается на неясные пятна. Герцог заставляет привстать себя на четвереньки, но от вмиг прошивающей боли, буквально взвывает, приникая щекой к продрогшей земле. Он чувствует как разъезжаются ноги, как тело «каменеет» с каждой секундой, и сил нет даже на то, чтобы просить кого-то о помощи, впрочем, чаща леса без единой души к этому и не располагает. Пак закусывает щеку изнутри, затем снова тяжело кашляет, сплевывая кровь, и понимает, что резерв после одного лишь прочитанного заклинания на полном нуле, а каждое движение равносильно самоубийству. — П-почему? — спрашивает Чимин сам у себя. — П-почему это н-не сработ-тало? От обиды хочется рвать на себе волосы, но герцог вновь лишь надломленно улыбается, понимая, что в очередной раз перед его носом опустили завесу, в очередной раз сломали его надежду узнать про детство, которое было так нагло украдено, про прошлое, которое было так подло отобрано. Пак смеется тяжело, у него зубы от крови багровые, он кашляет, сжимая в ладонях снег, и не сразу понимает, что постепенно пальцы расслабляются, тело обмякает, а веки, словно налитые свинцом, болезненно смыкаются. Адепт больше и не видит смысла бороться, поддаваясь окутавшей его тьме.

flashback

— Монсеньор, мы вас обыскались! — в просторный окутанный мраком кабинет, вваливаются слуги. — Немедленно отправляйтесь в столовую! Завтрак стынет. — все они тяжело дышат, то и дело стирают со лба испарину, но затем с умилением затихают, рассматривая такого очаровательного юного герцога в белой рубашке со множеством оборок и черных обтягивающих брюках, подчеркивающих еще несуразную детскую фигурку. Пак звонко смеется, разбрызгивая кругом вкусно пахнущий парфюм, и еще больше веселится, когда тысяча мелких капель всеми цветами радуги переливается на солнце, постепенно оседая на пушистый бежевый ковер. Чимин прыгает, перебирает маленькими ножками, затем с криком бежит к тяжелым темно-зеленым портьерам и резким движением раздвигает их, подставляя каждый уголок комнаты для яркого дневного света. Тут уже подбегают слуги: пожилой дворецкий возмущенно шипит на не уследивших за мальчишкой нянечек, горничная же торопливо затеняет кабинет, с дрожью во всем теле вспоминая, как может в противном случае разозлиться господин Мин. Одна из гувернанток вместе с монсеньором спешит на трапезу, но с ужасом осознает, что безбожно опаздывает, однако, сделать ничего не может — Пак то и дело отвлекается, с интересом разглядывая старинные, выписанные величайшими художниками всех времен картины, искусные вазы и статуэтки, которыми наполнен дом. Девушка не понимает, как можно каждый раз уже приевшиеся глазу вещи рассматривать с таким неугасающим интересом, но затем осознает, что мальчик просто всяческими силами пытается избежать встречи со своим братом, и если честно, с неприкрытым страхом на него взирает не только он. Все до единого в поместье опасаются молодого хозяина, пришедшего на смену погибшим от рук отступников родителям. Чимин наконец робко приоткрывает дверь мелкими шажочками проходя в столовую, но резко отскакивает, стоит ему столкнуться с прожигающим взором Юнги — у того глаза черные, будто само темное искусство, в них черти пляшут, в них пламя пылает столбом. Мин молчит, но вошедшая за юным подопечным гувернантка от страха невольно прикрывает ладонями рот. Молодой господин переполнен гневом. Девушка, видя это, падает на колени, шепотом прося прощения, но некромант словно ее не слышит, лениво возвращаясь к трапезе. Юнги знает, что она не посмеет встать, Юнги знает, что его смазливый мелкий братец сейчас дрожит от ужаса и это, определенно, правильно, потому что костяшки пальцев постепенно белеют, черты точеного аристократического заостряются, когда до чуткого носа доходит знакомый аромат пачули и померанца. — Ты был в этой комнате… — констатирует Мин, поднимаясь из-за стола. — Ты был в этой чертовой комнате… Несмотря на юный возраст шаг у герцога тяжелый, твердый, под стать военному, по-своему неторопливый — точно напоминает поступь отца. Чимин слышит только этот шаг, когда его подбородок оказывается в тисках тонких, но сильных пальцев, только его, когда шею обдувает теплый воздух. Некромант принюхивается, едва сдерживая рвотный позыв: это жалкое отродье точно вылило на себя весь флакон, отчего некогда приятный соблазнительный запах, не вызывает сейчас ничего, кроме тошноты. В этот миг подает голос гувернантка, прося прощения за баловство подопечного, со слезами на глазах молит наказать ее, но не трогать ребенка, однако, все что слышит в ответ — кроткое «пошла вон». И как бы не хотелось сопротивляться, девушка покорно покидает столовую, улавливая лишь звук пощечины и надломленный мальчишеский вскрик, переходящий в рыдания. — Я разве говорил тебе не появляться в той комнате, гадкая, ты, дрянь?! — Юнги в последний раз оглядывается на захлопнувшуюся дверь, сдавливая теперь уже нежную детскую шею. - Говорил, чтобы ты не смел трогать эти духи?! — Г-говорил, — всхлипывает Пак, маленькими ручками обхватывая бледное запястье. — Н-но так пахнет мама! — маленький носик, забавно похожий на пуговку, краснеет, и большие, наполненные слезами глаза глядят с вселенском обидой и горечью. Чимина трясет. Он с дрожью в голосе просит отпустить его, с замиранием сердца вслушивается в едва заметное чужое дыхание… Мин убирает, наконец, ладонь с шеи, но стискивает в стальной хватке тонкое предплечье, уводя мальчишку из столовой в один из темных коридоров. Пак оглядывает стены с незажженными канделябрами, стирая выступающие слезы, торопливо следует за братом, обещая, что будет его слушать, обещая, что больше никогда не зайдет в кабинет. Юнги, собственно, плевать: он отчего-то смотрит вбок, замечая недавно повешенный слугами портрет… И с каким-то болезненным возбуждением вспоминает эту надменную улыбку на пухлых женских губах, эти волосы, словно сотканные из солнечных лучей, эти продажные, но самые прекрасные глаза — цвета лесных орехов. Мин думает, что все с ним происходящее все же не стоит предвкушаемых встреч, возможных поцелуев и ночей, что будут проведены вместе. Но он все равно со вселенской усталостью в каждом движении заталкивает маленького брата в одну из комнат, приказывая опуститься на колени. — Сними рубашку, — требует Юнги, ставя стул спинкой к лицу Пака, и присаживаясь так, чтобы лучше видеть, все, что тот делает. — Если стесняешься, — смотря на закушенную губу, безэмоционально произносит магистр, — можешь просто приспустить. Чимин робко обнажает молочную кожу плеч, спускает шелковую ткань до середины спины, поднимая взгляд на герцога; рядом с ним стоит незнакомый мужчина с меткой на обоих запястьях. Он отдает в руки Мину хлыст и исчезает так же внезапно, как появился. Юнги, наконец, обращает внимание на перепуганного братишку и с едва заметной улыбкой покрепче сжимает в ладони кожаную рукоять, поднимаясь со стула. Тихой поступью он приближается к сгорбившейся трясущейся от ужаса фигуре, присаживается на колено, поправляя растрепавшиеся блондинистые волосы, скользит пальцами к белоснежной щеке, стирая мелкие слезинки. — Десять ударов, Чиминни. Первый сделаю я… — неторопливо перемещается за спину Пака Юнги, кончиками пальцев касаясь идеальной гладкой кожи. — Остальные девять ты нанесешь себе сам, не сбавляя силы и темпа. — П-пожалуйста, — мальчишка пытается развернуться, но ему не дают, хватая за плечи и заставляя выпрямиться. — Я-я н-не хоч-чу! — в голосе вновь проскальзывает дрожь, но Мин словно этого не слышит, скользя ладонью вдоль каждого позвонка и намечая место удара. — За все надо платить, солнце. Это наказание смехотворно по сравнению с теми, что назначал мне мой отец. Юнги в последний раз смотрит, как Чимин комкает в ладошке края приспущенной рубашки, и не прикрывая глаз наносит точный удар по спине; тишину в комнате нарушает надломленный крик. Пак кусает губу до крови, бессильно утыкается носом в пол, рыдает от пронзающей боли, чувствуя, как размывается все вокруг на неясные блеклые пятна, как к горлу подступает тошнота из-за чертового ощущения, будто спина представляет собой ничто иное, как сплошное кровавое месиво. Мин же позволяет себе усесться на стул, опуская подбородок на его спинку, чтобы продолжить наблюдать за зрелищем; в нос ударяет богоподобный аромат крови, от которого чернеют глаза и просыпается демон, а вид сгорбленного маленького тельца вызывает какое-то уродское мерзкое облегчение и даже радость: герцог представляет, что бы было, увидь она этого мелкого ублюдка таким… Быть может, она страдала и кричала гораздо больше, а муки совести захлестывали с такой силой, что она ползала бы в коленях, лишь бы вымолить прощение. В этот миг Чимин собирает всю волю в кулак и наносит второй удар, отданным Юнги хлыстом. Перед глазами мутнеет еще сильнее, но мальчишка не сдается. Он убеждает себя, что выдержит эти минуты, что перенесет эту пытку, и все закончится, а Мин, наблюдая за чужой внутренней борьбой, приходит в смятении от того, как сладко оседает металлический привкус на языке, и как плотно забивается аромат детской крови, туманя рассудок.

end of flashback

Следующий день Второй империи имеет сомнительное начало. Хосок ленивой походкой спускается в подвал, где в ожидании затихли две крысы, едва не сведшие его в могилу, и Чонгук, решивший, что его присутствие точно не помешает. Завидевший старшего Чона Антуанн начинает скулить, едва ли не пускать слезы, жалуясь, что его оклеветала Жозефина, что она совратила его ум и дух, что сам он никогда бы не поднял клинок на своего любимого господина. На это в унисон презрительно усмехается и сам император, и Жозеф, не ожидавшая от жалкого фаворитишки иных действий. Бывшая невеста смело смотрит в глаза жениху и едко усмехается, когда император медленно присаживается на стул, закусывая от боли губу. Гук из-за одной лишь такой реакции готов бросится на обнаглевшую принцессу, но не дает этого сделать Хосок, приказывая присесть рядом и просто помолчать. В подвале на мгновение становится тихо: правитель не слишком хочет задавать вопросы, Антуанн осознает, что все его попытки убедить всех в своей невиновности провалятся с крахом, Жозеф просто не видит смысла во всех этих беседах, где исход один: казнь на гильотине. Предательство первого лица империи слишком дорого нынче обходится. — Я, в общем-то, не спорю, что как будущий муж не был примером для подражания… — решает все же начать разговор император. — Но, милостивая Беладонна, Жозеф, ты просто могла с меня стрясти больше денег, ты могла требовать имения, замки, дворцы, острова — да все что угодно… Неужели тебе было настолько мало? Я ведь сказал, что при расставании ни в коем случае не обделю тебя. А ты? — мужчина поворачивается к Антуанну. — Я так много уделял тебе внимания… — Чего?! — взвизгивает фаворит, прожигая взглядом дыру в некогда любимом мужчине. — Много внимания ты уделял своей герцогской сучке! Этой поганой артефакторской шлюхе, — с презрением рычит аристократ, вспоминая ненавистное смазливое личико, — которая помимо тебя еще и собственного брата обхаживая да ноги перед ним раздвигала. Всего за секунду Хосок теряет все своё самообладание, всю сдержанность и непоколебимость, с яростью бросаясь прямиком к Антуанну и нанося ему точный удар в челюсть. Последний вскрикивает от боли, но старается сохранить лицо за единственным исключением: ненависть он уже свою не скрывает. Не скрывает ревность, которая переполняет его до сих пор, не скрывает обиду от того, как больно оставаться ненужным, выброшенным за борт жизни. Император, однако, бьет вновь, вглядываясь в черты, что теперь уже не сводят с ума, в губы, когда-то целуемые, сейчас же — залитые кровью, глаза — голубые и ранее прекрасные, сейчас же — похожие на две пустые стекляшки. — Не смей так о нем говорить. — голос у некроманта тихий, но даже Чонгук вздрагивает слыша его. Однако Антуанн не может найти в себе силы, чтобы умолкнуть: в нем на все лады вопит чувство несправедливости, ощущение гнева при одном лишь воспоминании о той малолетке, по которому сходит с ума его мужчина. Фаворит все никак не может принять мысль, что этот жалкий блондинчик действительно отбил у него возлюбленного, добился в считанные месяцы (даже не романа) того, к чему Туан шел годами и чего так и не сумел достигнуть. — Я имею право говорить об этом выродке все, что хочу. И знаешь, я бы не отказался послушать, как визжала эта малолетняя блядь, пока ее насиловал собственный брат! Чонгук лишь успевает уловить момент, как обращается Хосок: его лицо вытягивается в волчью морду, увеличиваются мышцы и кожа покрывается толстым плотным слоем шерсти. Через пару мгновений вместо некроманта на Антуанна надвигает огромный разъяренный волк, вгрызаясь пастью в тазовую кость и откалывая ее часть вместе с куском плоти. Жозеф, глядя на это, визжит от исполинского ужаса, сам фаворит — от невыносимой боли, что застилает пеленой глаза, заставляет кричать срывая голос. А император будто вошел во вкус: разрывает клыками кожу бывшего любовника, слизывает текущую во все стороны кровь, отрывает с мясом пласты кожи, раззадориваясь от чужих воплей еще больше. И плевать, что голова твари, оскорбившей его маленького ангела, возможно, не окажется на гильотине - тот ужас, что творит Хосок, окупает все сполна. Антуанн просит остановиться: от боли он почти теряет сознание, а потому, подобно жалкой побитой псине, из последних сил вымаливает прощение за сказанные слова, за всю грязь, что он вылил, но все его извинения лишь попытка облегчить страдания, и император, прекрасно это зная, выгрызает кусок щеки, сплевывая плоть на пол, а после, наконец, принимает человеческую ипостась. Он склоняется над изуродованным изорванным телом, проводит кончиками пальцев по краю зияющей дыры, обнажающей часть челюсти и десны, взглядом скользит к красным опухшим от слез глазам — единственному, что ярко выделяется среди кровавого месива. — Я не буду спрашивать, как ты узнал о том, что делал с Чимином его брат… — Так это правда? — перебивает брата Чонгук, удивленно его рассматривая и не веря собственным ушам. — Магистр Мин действительно совершил подобное? — Помолчи. — шипит в его сторону Хосок. — Больше никогда не спрашивай об этом. Считай, что вообще ничего не слышал. — затем мужчина вновь поворачивается к фавориту, наматывает на кулак его блондинистые длинные волосы, с презрением оглядывая корчащееся от боли лицо. — А насчет тебя, паршивой суки, я счастлив, что все так вышло, безумно рад, что Чимин открыл мне глаза на то, с какими жалкими дрянями я живу. Чон отвлекается, наблюдая, как в подвал проходит охрана вместе с палачом, глядит уже с легкой, по-детски наивной улыбкой, как забирают Туанна — тот кричит, просит отпустить его, взахлеб молвит, какой император изверг и пытается растрясти Жозефину, отчего-то затихнувшую; прежде чем позволить увести их, правитель все же урывает пару мгновений, чтобы сказать главное: — Я бы сообщил это перед тем, как лезвие гильотины отсечет твою прекрасную головку, дэ Монфор, но на казни меня не будет, а потому поведаю сейчас: за все что ты сделала, моя милая, заплатит твой отец. И знаешь, смотря на тебя, думаю, что захватить империю до последнего акра земли — маловато, поэтому голову папаши я тоже прихвачу… как трофей. Лицо Жозефины бледнеет. Она с ужасом взирает на бывшего мужа и уже через секунду пытается выпутаться из хватки, кусая стражников за руки; она в ярости кричит, что убьет их, бросается на Чона старшего, поливая его отборной нецензурной бранью, что в шок приходит даже Антуанн, не замечавший за девушкой ничего такого. А кронпринцесса не может себя сдержать: она бьет ногами по полу, пытается вцепиться зубами даже в лицо палача, стоящего позади, лишь бы вырваться, лишь бы дотянуться до некроманта и разорвать его на куски. — Уведите их, — равнодушно отмахивается Хосок, уставший от душещипательного представления. — Хорошей вам прогулки к Беладонне... Жалкое отребье... — на лице императора расцветает улыбка, и он совершенно чистой совестью отправляется к себе в кабинет, чтобы связаться с Чимином. «Приятные новости необходимо отмечать в приятной компании», — руководствуясь этой мыслью правитель неторопливо поднимается по ступенькам, проходит длинные широкие коридоры, где, наконец, и дышать становится легче от мысли, что за углом не поджидает ревнивая бестия и ее не совсем преданная крыса, где и светлее становится от чувства свободы, позволяющего впервые расправить плечи и твердо идти вперед. Хосок теперь может спокойно встречаться с Паком, без зазрения совести разглядывать его нежную шею, с манящей пульсирующей жилкой, чувственные губы, растягивающиеся в самой прекрасной улыбке — все идеальности, из которых соткан юный герцог. Хосок, уже находясь в кабинете, пытается связаться с Чимином через энергетический проводник, но понимает, что не чувствует его магии. Это странно. Сил у императора, как у магистра некромантии и представителя высших оборотней — хоть отбавляй, а значит дело не в недостаточных запасах резерва.

***

— О Бездна, я думала этот мальчишка не выживет: у господина Сильвана так дрожали руки когда он в него вливал энергию… Не думала, что выгорание такая страшная вещь, но увидев его лицо, когда стало понятно, что монсеньор на грани, я сама едва душу Беладонне не отдала. — Несмотря на все гнусные поступки этого юнца и его брата, боги благоволят им… — где-то неподалеку слышится скрипучий женский голос, — Лорен выстрадала столько дней в том ужасном зловонном подвале, чтобы быть убитой этими погаными аристократишками… И все только потому что она подала блюдо с розмарином… А дети? У бедной девочки было трое детишек, которые теперь оставлены на произвол судьбы. — И то верно… Пак смыкает мокрые от слез ресницы, тяжело переворачиваясь набок. Ему хочется закричать, что он не хотел ее убивать, что по своей воле никогда бы не тронул эту девушку и не обрек бы ее детей на сиротское существование. Он готов выть от отчаянья, потому что его собственный брат сделал все, чтобы не только о нем самом думали, как о Дьяволе во плоти. Чимин кусает край одеяла, стискивая кулаки до боли и верно, от нее же — всепоглощающей, отравляющей и сжигающей дотла. Чимин безмолвно сглатывает слезы, вновь и вновь вспоминает, как разрывал на части тело женщины, как пил ее кровь, как целовал Юнги… человека, который не просто солгал — толкнул в пропасть, откуда выхода больше нет. Артефактор с каждой минутой чувствует все больше нарастающую боль и голод, вымученно стонет, когда первая становится не выносимой, привлекая к себе внимание. Слуги торопливо к нему подбегают. Они аккуратно приподнимают господина, зовут Сильвана, и тот несется в комнату, чтобы увидеть герцога. Пак еще ослаблен, он едва может что-то произнести, и, впрочем, не спешит, не смея поднять глаз на горничных и дворецкого. — Как вы себя чувствуете? Прошу прощения, но восстановить вас до конца не удалось, благо мы успели влить в вас энергию, монсеньор, прежде… чем случилось бы непоправимое. Чимин улыбается, надламывая брови и поднимая взгляд: — З-зачем? — спрашивает он дрожащими голосом. — Зачем вы меня спасли? — В-Ваша светлость…? — Сильван приходит в смятение, как и ранее шептавшиеся служанки. — О чем вы говорите? — Почему вы не позволили мне выгореть? Ведь я же заслуживаю этого! — Чимин кричит, бросаясь к дворецкому, но падает на пол, путается в одеяле и просто бессильно хохочет на грани истерики. — Я убил эту женщину… Я… Милостивая Беладонна… я разорвал ее на части… — герцог сумасшедшим взором окидывает перепуганного мужчину. — Так разве я заслуживаю жизни? Вот так вы наказали меня за совершенное преступление?! Слуга приближается к артефактору и аккуратно поднимает его, укладывая в кровать и поглаживая по голове: — Я слышал, что тогда сказал ваш брат, монсеньор… Он ведь вас убедил, что Лорэн безжалостно убила десятилетнего мальчика. Не так ли? Так почему вы вините себя? Вы были убеждены, что эта женщина в любом случае умрет — без разницы: на плахе или оказавшись чьим-то ужином — все равно умрет. Поэтому вы не должны так себя корить, не должны терзать себя — вы такая же жертва, как и эта бедная женщина. Горничные, слыша это, замирают распахнув рты, а Чимин стирает слезы, переворачиваясь на другой бок. Слова Сильвана не лишены смысла, вот только оправдываться перед собой с каждым разом все труднее, труднее говорить себе, что виноват во всем демон, труднее умерщвлять и оставаться в здравом уме. Пак не справляется — Юнги только этому, кажется, и рад. Ему хорошо от того, в кого он превращает собственного брата, ему приятнее вдыхать запах кожи, пропитанной кровью невинных, Юнги — убийца, и таковым он хочет видеть и юного герцога, который давно уже переступил черту закона. — Господин Сильван, там друг Его Светлости Мин и какой-то юноша пришли, — неловко проскальзывает в комнату одна из горничных, тихонько прикрывая за собой дверь. — Мне их впускать, или обратно их отправить? — Это, наверное, Хосок и Тэхен пришли… Думаю, им необходимо меня увидеть. — Раз необходимо, пусть проходят, — дворецкий поворачивается в сторону красной от смущения служанки. — Приведи их сюда, Хельга. И чаю наведи — неприлично без гостинцев персон таких встречать. — Слушаюсь, господин. Пак едва улыбается, когда слышит торопливые шаги и в комнату буквально влетают перепуганные Хосок и Тэхен. Оба подбегают к герцогу, трогают бледные щеки, а Ким и вовсе придавливает Чимина своим весом из последних сил сдерживая истерику: — Черт тебя подери, Пак! Я едва Беладонне душу не отдал, как услышал, что Его Величество не ощущает твоей магии. Ты хоть представляешь, как меня напугал?! Да я уже не знал, что и думать: то ли ты собой покончил на почве особых чувств, то ли тебя отступники прибили и оставили твое бездыханное тело где-нибудь в заснеженном овраге. Чем ты занимался, дурень? — Я… — герцог пустыми глазами смотрит куда-то сквозь Тэхена. — Я пытался снять защиту и увидеть свое родовое поместье. — Солнышко, ты вообще в своем уме? — едва ли не рычит Хосок, бросаясь к ничуть не обратившему внимания на состояние императора Чимину. — Ты хоть на секунду осознаешь какого уровня там защита? А ты знаешь, что активатор в ней не только артефакт, при помощи которого ты, вероятно, думал, что сможешь снять полог, а еще и определенный человек? Как ты мог пойти к этому чертовому поместью, чтобы такое провернуть, даже не зная, есть ли у тебя возможность применить ключ? — Прости. Чимин закутывается в одеяло опуская взгляд. Теперь он понимает, что это действительно было безрассудное решение, но вернуть уже ничего нельзя, теперь есть магический резерв, который будет восстанавливаться несколько недель, есть ослабшее тело и истощенный демон. В конце концов, Юнги слишком умен, чтобы оставить поместье без всякой преграды для своего любопытного братца. — Чимин, ты не представляешь, как меня напугал… Я ведь не забыл наш разговор… Я ведь на секунду успел подумать, что ты не выдержал… — О чем вы? — Хосок удивленно вскидывает бровь, скрещивая руки на груди. — Чимин собирается сбежать от Юнги, и пока последнего нет, у него есть на это все шансы.

***

— Милостивая Беладонна, этот идиот действительно думал, что сия пузатая гвардия его защитит? — Юнги точным ударом клинка отсекает голову охранника, наблюдая как та летит с плеч, падает на холодный мрамор, откатываясь к дальней стене и оставляя за собой кровавый след. — Я чертовски разочарован. — Ну не все ж тебе отступники, Юнги, — один из вечных поправляет длинные золотистые волосы, собранные в легкий хвост и легко улыбается сквозь маску. — Пора довольствоваться малым. Кстати, я не совсем вникнул: зачем тебе этот дворцовый переворот? — Чтобы показать псине, которая откровенно зарвалась, свое место, — магистр не моргнув и глазом сносит головы сразу двум стражникам, и после, не скрывая пренебрежения, смахивает кровь с лезвия, поднимая взгляд на члена ордена. — Аэль, сзади! — Вижу, вижу… Мужчина взмахивает зачарованной секирой, разрубая накинувшегося охранника на две части. На пол вываливается четко разделенный кишечник, желудок и другие органы, едва различимые в сплошном багряном пятне, через которое эльф равнодушно переступает, направляясь за Юнги. Оба вечных неторопливо разгуливают по коридорам, лишая жизни каждого, кто встретится по пути: так в одном из коридоров валяются тела двух служанок, надумавших поднять шум, какой-то герцогини, невовремя решившей навестить императора, пары камердинеров, несколько мгновений назад куда-то спешащих. Мин убивает без разбора, его приятель поступает ровно также. — Нагло сядешь на трон или придумаешь занимательную историю? — Скажу как есть: убил за предательство, вернул себе свое место. — устало отмахивается магистр, высматривая очередную будущую жертву в глубинах просторных коридоров. — И думаю, что нам стоит поторопиться: я, конечно, этого старого ублюдка на сладкое оставил, но десерты имеют свойство остывать. — Юнги подмигивает улыбающемуся Аэлю, покрепче сжимает меч и представляет, как тот вонзится в мягкое тело, как забулькает кровь, вытекая наружу, и вместе с ней вытечет и жизнь из глупого императоришки, посмевшего пойти против бессмертного…